Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ХРОНИКА МОНАСТЫРЯ СВ. ГУБЕРТА

CHRONICON SANCTI HUBERTI ANDAGINENSIS

Начинается книга, которая зовётся cantatorium 1, о том, как возникло аббатство святого Губерта.

1. В Арденнском округе [есть] замок, который носит название Амбра оттого, что считается главой Амберлахского (Amberlacensis) фиска 2; когда гунны опустошали Галлию, он был до основания разрушен и, заброшенный на протяжении почти 337 лет 3, обратился в ничто. Этот народ 4, долгое время запертый в неприступных горах, во времена императора Валента 5 с внезапной яростью напал на земли готов, и их 6 король Филимер, ранее вступивший с готами в земли гетов и скифов, обнаружил там неких колдуний, которых называют алирунами, и, считая их подозрительными, прогнал их, и те разбежались по пустынным местам. Лесные люди, которых называют фиговыми фавнами, сойдясь с ними, произвели среди Меотидских болот на свет это свирепейшее племя, которое было отвратительным и сухопарым, едва обнаруживая человеческий образ; всем, кто его видел, оно внушало сильнейший страх ужасным выражением своего лица, ибо оно было безобразным и ужасающей черноты. Мальчикам, прежде чем те начинают пить молоко, они рассекают щёки, чтобы уже тогда заставить их терпеть боль; они малы ростом, но быстры и ловки в движениях и весьма склонны к верховой езде; они широки в плечах, опытны в натягивании лука и стрельбе из него, тогда как шеи их крепки и всегда горделиво выпрямлены; они имеют отважнейшие души и живут подобно диким зверям 7. Вместе со своими королём Аттилой 8 они, служа нуждам божественной мести, в то время как опустошали галльские города, крепости и вместе с тем церкви, разрушили при своём прохождении и этот замок. А во времена Пипина 9, который был майордомом при короле Теодорихе 10, его 11 жена Плектруда собралась прийти в Амберлах (Amberlacum), фиск под её властью, и, проходя через названное место, изнывая как от скуки безлюдной глуши, так и от летнего зноя, решила на какое-то время отдохнуть там на зелёных лугах. Поскольку её графы по завершении трапезы были охвачены чересчур продолжительным сном, она, проявляя заботу о пасущихся лошадях, дабы те не разбрелись по лесам, не стала никого будить и встала одна. Вновь собрав лошадей и ещё больше устав, она села на груду камней, случайно нагромождённую там, и пришла в изумление от некой грамоты, спустившейся с неба и упавшей прямо перед ней. Хотя и со страхом, она схватила её и, не смея доверить тайну никому из графов, решила как можно скорее вернуться к мужу. Когда она по порядку рассказала ему о чудесном событии, тот, призвав достопочтенного мужа Берегиза, который тогда оказывал им услуги в делах Божьих, передал ему грамоту, дабы тот изложил им её суть. Опытный священник Божий ответил, что место, где упала эта грамота, избрано Богом, и души многих должны будут перейти оттуда к царствию небесному. Когда же Пипин спросил в добавок, что, по его мнению, ему следует в связи с этим делать, Берегиз, пользуясь случаем, ибо он уже давно решил про себя оставить мир и целиком посвятить себя Богу, сказал государю, что он, дабы не отказаться помочь божественному установлению, насколько это от него зависит, готов принять для благоустройства эту пустынь, если тот ему её уступит 12. Предложение Берегиза понравилось Пипину, хотя ему было весьма досадно отпускать от себя очень дорогого ему человека. Но, поскольку тот неоднократно настаивал, чтобы он как можно скорее завершил это дело, Пипин вместе со свитой своих придворных пришёл в место обретённой свыше грамоты. Сделав там законное дарение и придав ему силу на глазах у своих князей, он пожаловал это место Берегизу в вечное владение и, обойдя пределы этого дарения, установил чёткие границы по указанным ниже рубежам: на юге [границей является] район между Дивизионами (Divisiones), на востоке – район Мошам (Mollem campellum), на севере – [район] между Шамплоном (Campilonem) и Алем (Haletum), Железная гора (Ferreummontem), [район] между Насонь (Nasaniam) и Авеном (Awanam), Фон-а-Бюлат (Tabulae fontanam), на западе – скала Сульмон (rupem Sulmoniensem) и река Ломме (Lumnam). Затем Берегиз, предаваясь непрерывным трудам, поддержанный также утешениями некоторых верных, очистил и сделал обитаемой лесную пустошь и остановился не раньше, чем заново отстроил церковь блаженного Петра, князя апостолов, которая была некогда до основания разрушена в этом замке, и, собрав у себя благочестивых клириков, стал управлять служащими там Богу людьми в звании и должности аббата. Когда после трудов земного странствия он отошёл к Господу 13, его преемники спустя долгое время упорствовали там в звании клириков, пока в правление императора Людовика Благочестивого 14, сына Карла Великого, Божий промысел не возвеличил это место следующим образом.

2. (4.) 15 В его время во главе Льежской церкви стоял досточтимой памяти епископ Валькауд (Gualcaudus) 16, весьма ревностный в устроении церковных дел. И, поскольку поневоле приходится, сделав отступление, сказать кое-что о самом Льежском престоле, [заметим], что этот епископский престол, переведённый некогда из города Тонгерна (Tongrensi) в Маастрихт (Traiecti), блаженный епископ Губерт 17 перенёс 18 из этого селения в Легию (Legiam) и, так как обладал в своё время большим усердием и могуществом, сделал это небольшое селение славнейшим городом и епископским престолом, установив там законы публичного права и рыночные меры, которые существуют до сих пор. Посредством божественного откровения он доставил туда также кости своего предшественника, блаженного мученика Ламберта, и, похоронив его в месте его мученичества, построил над ним подобающую церковь; он выстроил также у подножия Публемона (Publicimontis) 19 храм в честь блаженного апостола Петра, где перед тем, как отойти к Господу, велел похоронить своё тело. Когда неоднократные чудеса обнаружили его святость, он в 16-й год 20 после своей кончины был перенесён из названной церкви блаженного Петра в церковь блаженного Ламберта, и почитается там на протяжении 75 лет.

3. (5.) В 825 году от воплощения Слова, в царствование, как сказано, Людовика Благочестивого, когда этот государь усердно занимался церковными делами в своём королевстве, создавал общины святых или расширял ранее созданные, и этим своим примером побуждал к совершению того же самого и городских епископов, и провинциальных князей 21. Между тем, клирики названной кельи блаженного Берегиза, придя уже почти в полный упадок, ибо были поселены в столь одинокой и безлюдной пустыни, когда им представился случай позаботиться о себе, отправились к Валькауду, епископу Льежскому, и рассказали ему о том, каким образом Божий промысел избрал их названное место, и о том, какую нужду они в нём терпят. Тот, радуясь тому, что нашёл возможность позаботиться о своём спасении, если посодействует Божьей воле в этом месте, со всяческим рвением взялся за исполнение этого и с помощью Божьей довёл [место] до нынешнего состояния. Ибо он, сменив порядок, присущий клирикам, в 817 году от воплощения Господнего, 10 августа, в день святого мученика Лаврентия, учредил там общину монахов, распределив среди них владения, которые были бы достаточны для потребностей тех, кто служит там Богу, и законным образом утвердив их на будущее. По общему решению было также установлено, чтобы из доходов от дарений, которые были сделаны святому Берегизу, управляющие ими ежегодно в этот день свозили в данное место подать, чтобы благодаря этому церковное владение впредь различалось и от приобретения, сделанного предками, и от вспомоществования, сделанного потомками. В то время как многие сбежались туда, чтобы в столь отдалённой пустыни тем свободнее, чем более уединённо, посвятить себя Богу, туда съехались также некоторые более знатные клирики из церкви блаженного Ламберта и, переменив звание, мужественно приготовились к презрению мира. Обсудив между собой план возвысить это место ещё более достойно, в особенности, ввиду их надежды на то, что епископ окажет им покровительство в этом деле, они просили у него перенести туда тело блаженного Губерта, заявляя, что городу достаточно и покровительства святого Ламберта. Хотя это дело представлялось епископу весьма затруднительным ввиду своей важности, он благодаря милости Божьей, для которой нет ничего невозможного, поспешил с исполнением справедливых просьб. Ибо, когда в церкви Пресвятой Марии в Ахенском дворце был созван поместный собор епископов, Людовик, благочестивый и набожный император, пожелал принять участвовать в делах, устраиваемых там к церковной пользе. Когда Валькауд изложил там план перенесения тела святого Губерта в местечко Андагин (Andaginum) 22, то благодаря промыслу Божьему встретил добровольное согласие на это со стороны названного императора и всего собора, после чего ему объявили условие, что он должен умножить почести, подобающие такому епископу 23, и позаботиться избавить собравшихся там братьев как нынешних, так и будущих или их потомков от всякой нужды. В назначенный для совершения этого дела день 24 в Льеж пришёл сам государь и при большом стечении как придворных, так и народа весьма набожно проводил святое тело, которое переносилось вместе с его каменным гробом, и с божественными гимнами и славословиями перенёс его через Маас (Mosam); он также с королевской щедростью пожаловал ему многие дары, которые, хоть и погибли или от давности времени, или ввиду расхищения разорителей, но некоторые из них остаются в церкви ещё и в наши времена. Уцелел славный текст святых евангелий, украшенный золотом и драгоценными камнями; уцелел псалтырь, писанный золотом и усеянный заглавными буквами через каждые десять псалмов 25; уцелело в одном большом томе и изложение блаженного Августина на весь псалтырь; уцелела его же книга, которая озаглавлена «О Троице». Уцелели и два гомилиария 26 на весь год, из которых после их обновления зимний был отдан в качестве милостыни церкви в Жувиньи (Giviniacensi) 27, а летний – отправлен в келью При (Pirensi) 28. Что же касается перенесения блаженного Губерта, то о прочем, что собственный текст этого перенесения излагает более ясно и подробно, мы решили умолчать. Но, поскольку это, конечно, произошло по усмотрению Божьей милости, можно с большой степенью вероятия полагать, что и сам этот блаженный епископ весьма охотно желал бы покоиться в том месте, где упокоился достопочтенный Берегиз. Они, наконец, были современниками и усердными покровителями этого места. Так что вполне подобало, чтобы верующие с набожностью почитали в одном и том же месте общность святых тел тех, кого тесная дружба связывала между собой, пока они жили во плоти. А если кто хочет удостовериться в том, что они были современниками, то это можно доказать на основании деяний франков по временам правления королей и правителей 29. Так, Пипин 30, первый этого имени, был герцогом и майордомом при короле Хлотаре 31, который был сыном Хильперика от Фредегонды, и управлял государственными делами вместе с господином Кунибертом 32, архиепископом Кёльнским. Он продолжил свою славную и мудрую деятельность при королях Дагоберте 33 и Сигиберте 34; от Идды, своей благородной и благочестивой супруги, он родил Гримоальда 35, Беггу и святую Гертруду 36. Бегга же, выйдя замуж за герцога Ансегиза, родила уже знакомого нам Пипина, второго этого имени, во времена королей Хильдерика 37 и Теодориха 38. При этом Хильдерике славился святой Ламберт Маастрихтский (Tregentemsi). А король Теодорих, будучи тупоумен, из-за происков негоднейшего Эброина 39, который был у него майордомом, не пользовался среди франков никаким уважением. Спустя малое время Хильдерик, который был более могущественен, погиб на охоте, настигнутый неким благородным мужем – Бодило, которого он, привязав к столбу, велел высечь вопреки закону предков; когда Теодорих получил после него всё королевство, названный Пипин, сын Ансегиза и Бегги, усилился, став на третий год 40 герцогом Австразии. Блаженного Ламберта, изгнанного из епископства по внушению Эброина и в результате козней епископа Кёльнского, он, прогнав Фарамунда, восстановил на его престоле спустя семь лет после его незаконного изгнания. Затем этот святой епископ в скором времени погиб, увенчанный мученичеством, из-за защиты истины и целомудрия, как то можно прочесть в его деяниях, и ему в епископстве наследовал блаженный Губерт. В это же время и Берегиз получил от названного Пипина и его жены Плектруды в качестве дара местечко Андагин, отмеченное свыше, для его благоустройства. И, так как блаженный Губерт в силу вверенного ему попечения о душах старался, как можно прочесть в его житии 41, по всей территории Арденн искоренить идолопоклонство, которое всё ещё там оставалось, ясно, что оба они из-за частых поездок туда сюда хорошо знали друг друга, отличались одной и той же любовью к Богу и набожностью, а также не меньшим покровительством к этому месту Божьего избрания. Страстная проповедь их обоих, после того как неверие в этой области ослабло, добилась приращения христианской веры. Поэтому по щедрости Господа и было позволено, чтобы эта провинция тех, кого она заслужила иметь наставниками, когда те ещё были во плоти, имела особыми покровителями и защитниками, когда они воцарились вместе с Христом.

4. (8.) Если кто захочет знать, с какой остротой ума епископ Валькауд старался возвысить это место и за счёт каких доходов от владений, то ли из своего патримония и патримония своего брата Эрохенгольда, то ли из феодов, отобранных у некоторых мирян, он заботился о том, чтобы как последующие, так и нынешние [братья] постоянно имели средства к жизни, тот сможет в полной мере это выяснить, прочтя грамоты его власти. Хоть и кажется, что он составил эти грамоты из чувства сильной набожности, он всё же записал их и скрепил каноническим утверждением по упорному совету и при неоднократно удостоверенном согласии духовенства, сената и некоторых благородных и мудрых мужей Льежской церкви, а также по совету её митрополита Хильдебольда 42, епископа Кёльнского, по распоряжению Льва, римского понтифика, и при подтверждении Людовика 43, благочестивейшего императора, сына императора Карла Великого. Приведём кое-что из этих грамот: «Мы строжайшим законом утверждаем имущества и владения, которые до сих пор были приписаны к этому месту, а именно: Арвиль (Aprovilla) 44, Лувиль (Lotvilla), Наоме (Nelina) 45, Пализёль (Palatiolum) 46, Гемелл (Gamedella), Теллен (Telins) 47, Лестерни (Lesternivis), Ревонь (Ruvonia) 48, Франдё (Frandilionis) 49, Живе (Gabelium), Ансерам (Anseromia) 50, Ромеден (Rumendinis), и церкви в Мэсене (Melsun) 51, Мартеланже (Martilinges) 52, Буледе (Builaidas) 53 со всеми их принадлежностями. Точно так же мы с согласия наших братьев пожаловали и хотим сохранить за этой кельей прочие имущества из владений нашей церкви, а именно, те, которые не входят в домен, но находятся в бенефиции, то есть Тервань (Tervonia) 54, Тийёр (Teuledum) 55, Марлуа (Marlida) 56, Айе (Aldamum) 57, Авен (Alventium), Неттен (Nentina) 58, Флорзе (Florias) 59, Ванлен (Wowonium) 60, Арденн (Arduanium), Браз (Bractis), который зовётся и иным названием – «виллой епископа» 61, Лизере (Lisura), Эверньикур (Evernicorten), Сульпи (Sulpiacum), Нуае (Nogarias), Бутесайм (Buthesaim), три виноградника в замке Уи (Hoii), одну усадьбу, построенную нами в Льеже, а также один виноградник с прилегающим к нему мансом в льежской области под названием Вине (Vingitis) со всеми их принадлежностями». В той же грамоте чуть ниже: «По божественному, как мы полагаем, совету и при согласии наших верных мы передаём уже названным монахам 20 ливров серебра каждый год, и десятину с сыра со всех наших домениальных вилл, и десятину вина с трёх вилл, а именно, Гогенхайма (Goganheim), Бертема (Berthahem) 62 и Кунерона (Cunerono). После этого мы даём им вдобавок две [виллы], а именно, Тавье (Tavernas) 63 и Эрнау (Ernau), чтобы все, живущие там по уставу, имели всего вдоволь в пище и одежде. Всё это мы жалуем перед нашими клириками и мирянами в их грамоте и желаем, чтобы это так и оставалось и в наши времена, и во времена наших преемников. Итак, после того как это, во всех отношениях разумно устроенное нами по Божьей милости, дошло до ушей императора, последний возрадовался великой радостью и строжайшим предписанием передал в пользу Пресвятой Марии и святого Ламберта монастырь Сугвилис (Suguilis), в котором Богу были посвящены монахини, со всеми его принадлежностями, чтобы епископство Тонгернского престола не казалось в чём-либо умалённым из-за имуществ, которые мы пожаловали слугам Божьим в названном монастыре. Кроме того, он передал названной келье лес под названием Вежимон (Wangisisusmons), утвердив и скрепив эту законную передачу императорской грамотой». Большая часть этих владений уже давно потеряна для названной церкви из-за насилия не только мирян, но и самих епископов Льежских. А епископ Валькауд поставил аббата Альтуена, чтобы тот возглавил это место, и законной грамотой, данной церкви, навсегда утвердил владения и доходы, за счёт которых должны были существовать братья, веря, что всё, что будет там происходить до скончания мира, в особенности пойдёт ему на пользу. О том же, кто наследовал названному аббату, как долго они правили и каким образом это место преуспевало или нищало при том или ином из них, мы не смогли ни прочесть, ни получить точные сведения от кого-либо 64; и потому, опустив их, изложим деяния, о которых мы сами слышали и которые видели в наши времена.

5. (9.) В … 65 году от воплощения Слова, когда аббат Ренуар скончался, ему наследовал господин Адалард, который был схоластиком и казначеем монастыря святого Трудо, и епископ Рейнхард 66 поставил его аббатом церкви святого Губерта. Так как он был деятельным и мудрым мужем, то, хотя его и тяготили, с одной стороны, затянувшаяся нужда и сильный голод, с другой стороны – продолжительная и неумолимая распря между императором Генрихом 67 и герцогом Готфридом Старшим 68 и тяжелейшая осада замка Мирварт (Mirvoldi) 69, сильно угрожавшего церкви, которую по императорскому указу вели почти все князья, жившие по эту сторону Рейна 70, ему всё же доверили это место, которое он не только мужественно отстоял, не дав его совершенно разрушить (что было весьма сложно из-за опасностей времени), но и наделил владениями, украсил нарядными паллиями, облагородил строениями. Он построил трапезную братии вместе со спальней, построил покои аббата с дворцом. Авенскую (Alventiensem) церковь, которую епископ Валькауд некогда пожаловал этому месту из своего патримония, он отстоял, мужественно защитив от неких захватчиков. У Роберта, некоего знатного мужа, он купил четвёртую часть фиска Шованси (Calviciaci fisci) 71, половина которого издавна в полной мере принадлежала церкви 72, будучи подарена ей графом Стефаном в качестве удовлетворения за то, что он силой и незаконно укрепил в церковном владении замок Мирварт (Mirvot). Когда же в Кариньяне (Evodium) 73 состоялись переговоры 74 между императором Генрихом и королём Франции, тоже Генрихом 75, он добился права на рынок, и оно было утверждено за церковью по указу и распоряжению этого императора. Все его судебные права, подати, банн, графские полномочия, следствие о разбоях, рыночные пошлины, жалобы и доход со всякого судебного собрания он по старинному обычаю полновластно держал в своих руках в то время, когда жил, и оставил своим преемникам то, что им без каких-либо козней надлежало получить, более того, всё аббатство целиком. В его время, когда правосудие публичного права всё ещё было в силе, ни один фогт во всём аббатстве ни на каком судебном собрании участия не принимал, разве что на общих собраниях трижды в году. И, если на них по приговору скабинов объявлялся какой-либо штраф, то его выплата определялась по их же усмотрению: не по воле сеньоров, но по возможности лиц. От этого общественного дохода фогт получал положенную трапезу и, если она была не слишком велика, церковь делала добавку. Кроме того, если фогт принуждал к совершению правосудия какого-либо мятежника, то он получал свою тринадцатую часть.

6. (10.) В 1055 году от воплощения Слова, в 22-й год своего рукоположения, он скончался, и ему по воле Божьей наследовал господин Теодорих, монах Лобской обители, воспитанный аббатом Рихардом 76 и надлежащим образом рукоположенный в священники Герардом 77, достопочтенным епископом Камбре; весьма сведущий в науках, он украсил их достойными нравами, так что за живость ума и нравственную порядочность как юноши, так и старцы считали его изумительным и непреклонным, и он, добившись славы без зависти (что самое трудное), был дорог всем без различия. Поэтому аббаты соседних общин призывали его, славного в философии и благочестивом состязании, управлять школами, и он в Ставло (Stabulaus) при аббате Поппо, затем – в Вердене при аббате Валеране, преемнике господина Рихарда, наконец, в Музоне (Mosomii) 78 при аббате Рудольфе наставлял и в свободных науках, и в честных нравах многих, кого мы видели впоследствии как мужей достойнейших и честнейших, подражателей и ревнителей этого своего учителя. Затем с разрешения своего аббата – Гуго Лобского 79 он попытался отправиться в Иерусалим, но, встретив препятствия в переходе через Паннонию, свернул в Рим, чтобы отплыть по Адриатическому морю, и там вопреки чаянию застал в церкви блаженного Петра Дитвина 80, епископа Льежского, вместе с некоторыми близко знакомыми ему людьми; по их внушению, более того, по дружескому запрету епископа он не стал идти дальше и отправился вместе с ними на родину; когда на обратном пути увидели, сколь основательны и совершенны его познания, названный епископ с честью поместил его в его монастыре.

7. (11.) Спустя малое время император Генрих велел епископу Дитвину приискать ему какого-либо монаха, наставленного аббатом Рихардом, которого он мог бы назначить схоластиком в Фульдском монастыре. Епископ вызвал из Лобского монастыря Теодориха, которого он, испытывая от Рима до Льежа, счёл пригодным для этого, и держал его при себе, собираясь якобы отправить к императору. Между тем, когда по епископскому указу для рукоположения аббата церкви блаженного Губерта, оставшейся без пастыря, были вызваны аббаты и архидьяконы, он также был там вместе с прочими, не догадываясь, что это рукоположение уготовано именно ему. Когда же епископ спросил, кого можно счесть подходящим для поставления во главе оставшейся без пастыря церкви, Готшалк, лицо солидное и уважаемое, а также Ансельм, декан святого Ламберта, которые были весьма влиятельны в устроении такого рода дел, ответили, переговорив прежде с собранием, что подобное попечение вполне подобает Теодориху. Когда прочие закричали в ответ, что вполне с этим согласны, сам епископ также добровольно присоединился к этому мнению и, призвав господина Теодориха, начал всячески настаивать, чтобы он стал аббатом. Тот, напротив, всеми силами упирался, как только мог, ссылался на свои малые возможности и недостатки, кричал, что такое бремя ему не по силам, и слезами подтверждал, что сердце не расходится с устами. Но епископ принуждал, несмотря на его возражения, всё собрание напирало, дабы не казалось, будто он противится Божьему призванию и Божьей воле. Наконец, подавленный авторитетом таких мужей и привлечённый силой, он принял от Гонцо, аббата Флоренского 81, и Стефана, [аббата] святого Лаврентия, возложенную на него заботу, был посвящён в аббаты на Очищение Пресвятой Приснодевы Марии 82 и таким образом в сопровождении Стефана, аббата святого Лаврентия, отправился во вверенную ему церковь. Когда он увидал издали её шпиль, то бросился на землю в самый снег, ибо тогда была весьма суровая зима, и со стоном воззвал к Богу, дабы Он был ему помощником, после чего, обнажив голову и с босыми ногами пошёл к монастырю.

8. (12.) Принятый всеми с достойным одобрением, он старался быть скорее полезным братьям, чем повелевать ими, и заниматься приобретением душ больше примером, чем поучением. Братья, которых он там застал, были: старец Роберт, декан Эрменфрид, запевала Эврард, настоятель Вильгельм, казначей Альфрид, камерарий Литбранд, органист Ламберт, келарь Валеран, библиотекарь Роберт, внешний схоластик Степелин и внутренний – Балдуин 83, Ламберт, Гверицо, Энгенульф, Ренуар, Отто, Вальтер. Много раз встречая противодействие со стороны тех, которые, [упорствуя] в старом образе мыслей, были принуждаемы изучать новое, он, хоть и терпеливо и молча переносил эти невзгоды, но тщательно и твёрдо обретал в процессе воспитания, наставления и обращения тех, кого мог. Среди многих, кого этот аббат учил с детства бояться Бога, он воспитал: Гизельберта, впоследствии благочестивого декана этой церкви, усердного в написании и обновлении книг; Альфрида, келаря и сторожа, впоследствии – приора Мирвартской кельи; Либерта, первого приора Булонской кельи, впоследствии настоятеля кафедральной церкви; капеллана Арнульфа; Ламберта, чересчур кичившегося знатностью своего рода; хотя он и терпел его враждебность, но не пал духом, убеждая его образумиться и моля Бога внушить ему дух раскаяния. На рождество апостолов Петра и Павла, когда тот, собираясь читать псалмы на всенощном бдении, задумал пройти перед аббатом без почтительного поклона, то внезапно испугался, увидев меж его рук мальчика славной наружности, который весело радовался вместе с аббатом, а на него грозно хмурился. Затрепетав, он едва справился с чтением, а возвращаясь, отвесил аббату смиреннейший поклон и ко всеобщему удивлению разразился слезами, так что никоим образом не мог удержаться от рыданий и вздохов. После бдения он пал аббату в ноги, чистосердечно исповедался в своих грехах и просил его назначить ему в качестве епитимьи изгнание, которое он обязуется провести в добровольной нищете. И, хотя аббат уговаривал его остаться с ним, обещая помогать ему в покаянии, тот ответил, что ему не кажется полезным стремиться и впредь жить с теми, с кем ему было горестно жить, и он ни в коем случае не будет более жить в том месте, которое как бы соучаствовало в его заблуждении. Итак, со спасительным упорством наказав сам себя, он, скованный железом через живот, руки и голени, ушёл из монастыря, в то время как аббат со слезами его проводил, и, наконец, в крайнем изнеможении пешком добрался до Музона; поскольку там тогда процветала строгость устава при аббате Рудольфе, он остался, удержанный им, и, упорствуя в печали и покаянии, спустя примерно два года умер. Некоторые из тех, кто остался в этом месте, раскаялись по его примеру, стали больше беспокоиться о своём спасении и повиноваться аббату с большим усердием. [Он воспитал также]: Ламберта, поднявшегося по милости Божьей из крайней бедности к великой славе; какое-то время он был запевалой и схоластиком этой церкви, а затем по просьбе Рейнольда, архиепископа Реймсского 84, и аббата Генриха стал схоластиком церкви блаженного Ремигия, а также кардиналом 85 и деканом; Фулько, который был запевалой после него, опытного в разукрашивании заглавных букв и резьбе по дереву и камню; Гоцелина, искусного в книжной премудрости и совете, но не стремившегося ни к какому земного управлению; Гвиреда, настоятеля Эверньикурской (Ebernensis) кельи, который был поставлен аббатом этой церкви после Теодориха II; Стефана, Ремигия и Рудольфа, выдающихся в переписывании книги; Герарда, настоятеля Эверньикура после Гвиреда; Квентина и Херибранда, весьма образованных, но слишком преждевременно выставленных Теодорихом II для внешних забот; Герберта, художника, унесённого безвременной кончиной, о котором много горевали; Гвидо, схоластика и запевалу, замечательного учёностью и нравами; Фулькуина и обоих Бернардов, весьма влиятельных в делах, приносящих пользу церкви; Гуго из Мезьера (Maceriensem), достохвального за благородство и простоту; Хелберта Льежского, победоносного в счёте и музыке; Ренье из Юи (Hoiensem); Алсемана; Вальтера; Готфрида и Бенедикта, брата аббата Беренгера.

9. (13.) При нём обратились, дав обет вести монашескую жизнь, пресвитер Альберт, впоследствии настоятель Арденнский; Теодорих, весьма деятельный настоятель Кондроза (Condrustri), поставленный епископом Генрихом 86 аббатом после него; Ламберт, прозванный Старшим, с детства наставляемый в этой церкви. Он ещё юношей был уведён в Ломбардию маркграфиней Беатрисой 87 и какое-то время занимался философией у Дрого Пармского; после убийства маркграфа Бонифация 88 он вернулся к себе на родину и, привлечённый дружелюбием этого аббата, сделался при нём монахом; насколько полезны были для церкви его совет и содействие, едва ли когда-нибудь сочтут вероятным потомки. При нём были обращены также Беренгер и Адальберон, из которых и тот, и другой спустя малое время исполняли должность аббата 89. Далее, Роберт, каноник Верденской церкви, впоследствии настоятель кельи в Коне (Cunensis) 90; Ренье из Мезьера, впоследствии настоятель кельи в При (Pirensis); Оберт Немец, который, пока жил в церкви, проявлял заботу о Лизере (Lesuram), откуда славным образом происходил; Эверард из Диона (Dionensis), Стефан из Намюра (Namucensis), Эммо, Алард, Эбремунд, Гварнер и Доминик из Юи, Фулькауд из Монса (Montensis), за добрые нравы прозванный апостолом Иоанном, Фульхерий, Рихер и Гунтер – оба из Пора (Portienses) 91, Арнульф из Валансьена, Альман, Готфрид и Адело из Вуавра (Wavoracenses) 92.

10. (14.) Ими всеми, служившими Богу по нормам устава, аббат повелевал, словно герцог ревностным воинством 93. Сделавшись всем для них всех, он воспитывал их, пока в каждом из них не образовался Христос, и любого судил не по званию или положению, но по нравам и благочестию; и, хотя он, благочестиво наставленный, с юных лет жил скромно и целомудренно, он решил тогда для себя продолжать этот образ жизни, так что постоянно подкреплялся всего один раз в день и притом столь скромно, что тут же снова хотел есть, и это без яиц, сыра и пищевых приправ. В соблюдении же надлежащих обрядов адвента и сорокадневного поста он втайне изводил себя двухдневными и трёхдневными постами. Помимо обычной монастырской милостыни, он ежедневно кормил двенадцать бедняков, омывая им ноги и руки и предоставляя достаточное питание, и смиренно падал перед ними на землю, словно перед Христом. Положив на самое грубое ложе власяницу, он давал себе немного отдохнуть; тайно поднимаясь с него, он постоянно предвосхищал общие бдения. Таким образом, коленопреклонениями и молитвами со слезами он жертвовал себя Богу. Однажды ночью, когда он, предвосхитив по своему обыкновению бдения, предался молитве, перед ним вдруг предстал в образе лани дьявол и топотом ног начал мешать его страстной молитве. Думая, что это, действительно, лань, он с негодованием поднялся, чтобы посмотреть, не был ли вечером оставлен по небрежности открытым вход в монастырь, через который эта лань, заблудившись в ночи, вошла туда из ближайшего леса. Когда он шёл, лань яростно нападала на него, то заходя спереди, то следуя сзади, пока они оба не подошли к воротам монастыря, которые были тщательно заперты. Наконец, аббат, поражённый ужасом от дьявольского преследования, поднял глаза к Богу и, выставив против [дьявола] знак святого креста, сказал: «Вот крест Господень! Прочь всё, что [ему] враждебно!». И дьявол исчез с таким грохотом, что, казалось, обрушилась вся спальня братии, под которой тогда находились названные ворота. Спустя малое время, когда он, устав от частых коленопреклонений, молился около полуночи, распростёршись перед главным алтарём, внезапно яркий свет засиял с небес по всей церкви, и удивительной красоты голубка, появившаяся вместе с этим светом, начала летать, обозревая все углы базилики. Когда она весёлым порханием крыльев и неким очарованием своего голоса радостно поприветствовала все алтари святых, то, наконец, неторопливо опустилась на тот, где лежал достопочтенный муж, и сидела на нём до тех пор, пока колокола не возвестили о ночном богослужении, после чего она исчезла, удалившись вместе с названным светом. Когда братья, которые стояли на страже монастыря, увидели это и на следующий день с изумлением и радостью сообщили аббату, будто тот ничего не знал, он с негодованием их опроверг и запретил им рассказывать об этом кому бы то ни было, покуда он жив. Помимо канонических часов, которые он тщательно соблюдал и воздавал Богу, как должно, он и по ночам, и во все дневные часы распевал во славу и святой Троицы, и Преславной Приснодевы Марии, а также апостола Петра и всех святых и, целиком пролистывая псалтырь среди дня и ночи, либо сам пел псалмы, либо назначал того, кто должен петь их вместо него. О том же, с какими вздохами и в каком сокрушении сердца он присутствовал на ежедневных богослужениях, дабы принести жертву Господу, в состоянии удостоверить только тот, кому свойственно испытывать сердца всех людей. Тому, каким смиренным он был в наружности, каким солидным в поступи, каким ровным в выражении лица, каким благовидным в действиях, изумляется не только всякое церковное достоинство, но даже надменная и непочтительная к другим светская власть; она похвальным образом возвеличивала его, когда он отсутствовал, и смиренно почитала, когда он присутствовал.

11. (17.) Анно 94, благочестивый епископ Кёльнский, часто приглашал его и принимал с дружеским почтением, и он, вынужденный весьма дружески бывать у такого важного мужа какое-то время, словно на золотом изголовье Соломона, с любовью убранном изнутри 95, наслаждался взаимным рассказом святых писаний. Когда его как-то посреди беседы с дружеской любезностью упрекнули в том, что во время сорокадневного поста он епископской властью не удержал от поедания яиц, молока и сыра некоторых варваров его прихода, живших по ту сторону Рейна, епископ ответил, что полностью одобряет, подтверждает и прославляет воздержание и церковное благочестие; что разница в пище всё же не слишком вредит тем, кто крепок в вере, ибо Господь в пустыне через ворона кормил Илию не рыбой, а мясом; что он часто запрещал это, но ничего не добился; что им, очевидно, очень нравится, называться христианами, только бы он не отпугнул этих варваров от христианской веры каким-либо насилием. И, поскольку этот аббат был епископу тем милее, чем больше тому было известно о его достойной славы добродетели, он никогда не уходил от него иначе, как только вознаграждённый дарами, которые весьма подобали и тому, кто дал, и тому, кто получил. Однажды, этот аббат, отправившись в Кёльн как ради молитвы, так и побуждаемый любовью к епископу, решил остановиться в замке Юлих (Iuliacum), названном так от [своего] основателя – Юлия 96, и пошёл поутру в церковь, собираясь служить там мессу. А в том месте чахла одна женщина, которая полностью утратила способность есть, пить и спать, негодуя даже на своих близких за то, что живёт. Некая досточтимая особа, явившись ей в ночи, когда та бодрствовала, дала ей совет распорядиться отнести её утром в церковь, просить из рук аббата, который будет служить там мессу, священного хлеба и положиться на то, что она исцелится его молитвами. Когда близкие отнесли [туда] больную и стали молить за неё аббата, аббат, не привыкший говорить иначе, как только после завершения псалтыря, отворачивался и упирался как мог, знаками и кивками показывая, что это – не его дело. Наконец, побеждённый слезами и просьбами сбежавшихся людей, он, благословив пять облаток, положил их в рот больной; и та, вновь обретя способность есть, тут же выздоровела. Аббат, избегая людских похвал, поскорее ушёл оттуда и впредь предпочитал проходить через это место не иначе, как тайно.

12. (19.) Если же ему доводилось представать по поводу суждений церкви перед господином Адальбероном 97, епископом Меца, то он сам впоследствии удивлялся, вспоминая о том, с каким смирением кланялся ему муж такого благородства и могущества, с какой любезностью размещал его, вынужденного садиться завтракать вместе с ним. Когда ему посреди обеда вдруг подавали первые плоды груш, епископ начинал трогать их руками и, неоднократно понюхав, класть обратно на стол, и мучал себя, трогая их будто бы под предлогом некоего удовольствия и не отведывая. Когда он, совершенно воздерживаясь от них сам, раздавал их другим, аббат, увидев это, внимательно отметил, что делал епископ, и, сидя с ним наедине, смиренно осведомился о причине этого дела. В ответ на это епископ, глубоко вздохнув, посетовал, ибо вспомнил, как некогда грешил в своей юности, чересчур объедаясь ими, и ответил, что решил про себя наказать себя воздержанием от того, по вине чего грешил. Аббат, наставленный примером этого воздержания, неоднократно изъявлял радость среди своих близких, говоря, что ему это весьма помогло впоследствии, и он, дабы не погрешить через недозволенное, твёрдо воздерживался также и от дозволенного.

13. (20.) В 1071 году от воплощения Господнего. Господин Элинанд 98, епископ Ланский, наслаждаясь дружбой с ним, уговорил его и помог ему построить в своём епископстве одну келью, а именно, в Эверньикуре, у Нёфшато-сюр-Эн (Novum Castellum super Axonam) 99, где церковь блаженного Губерта издавна владела 15 мансами, не считая домениальной земли. Этот епископ с согласия своих архидьяконов Фульхарда и Эбла, а также всего капитула Ланской церкви пожаловал на потребности названной кельи алтарь матери церкви названной виллы, подчинив ему девять других: один – в Бриене (Briania) 100, один – в Пиньикуре (Pugneicorte) 101, один – в Менвиле (Mediana villa), два – между Провизё (Provasium) и Пруве (Provisiolum) 102, один – в Гиньикуре (Gugneicorte) 103, два – в Жювенкуре (Iuvinicorte) 104, один – в Ранликуре (Ranleicorte). Скрепив и обеспечив всё это грамотами, исключив также бенефициаров этих алтарей, он утвердил их в вечном владении за церковью блаженного Губерта, расположенной в Арденнах. Спустя малое время Ланской церкви со стороны церкви блаженного Губерта был сделан ответный дар, а именно, собрание книг всего Ветхого и Нового заветов. Епископ Элинанд, возвращаясь из Кёльна вместе с Иосфридом, епископом Парижским 105, и завернув по пути к нам, увидел это собрание, недавно написанное господином Гизельбертом, и возжелал его, ибо его клирики сильно его хвалили, и получил его, подаренное ему в благодарность за особую и вечную дружбу между Ланской церковью и нашей. А причиной, по которой он свернул к нам, было некое забавное и чудесное происшествие. Аббат Теодорих услышал, что оба епископа, когда шли в Кёльн, проходили через Юи (Hoium) и, послав им письмо, велел передать, чтобы они возвращались через церковь блаженного Губерта. В Льё (Leuga) же, что зовётся Дурным (Mala) 106, между Юи и Льежем, письмо это потерялось, а когда спустя примерно двенадцать дней епископы возвращались по этой дороге, некий путник подал им это недавно найденное там письмо. Те, решив про себя, что это произошло не без чудесного вмешательства божественной воли, никоим образом не посмели оставить без внимания предложение аббата. Итак, аббат встретил прибывших с любезнейшей процессией и обильно кормил их целых два дня, для увеселения изумлённых [гостей] представляя посреди завтрака карпов и живых рыб. Затем, когда они ушли, он велел за счёт церкви проводить их до Музона, и те воздали Богу благодарность за познанную ими на собственном опыте любовь и за испытанное в этом месте славное и досточтимое благочестие, в которое они, по их уверениям, никогда бы не поверили с чужих слов, если бы не увидели собственными глазами.

14. (22.) В 1074 году от воплощения Господнего. Также Филипп 107, король Франции, по просьбе этого аббата передал и пожаловал своей матери церкви, а именно, церкви Пресвятой Марии, что находится в Эверньикуре, все часовни Нёфшато, которые он тогда держал, и грамотами своей власти утвердил их вместе с названной кельей во владении церкви блаженного Петра и блаженного Губерта.

15. (23.) В 1068 году от воплощения Господнего. Арнульфу, графу Шини (Chiniacensi) 108, досталась по наследству келья в При (Pirensis). Он, хоть и юный, но побуждаемый добрым именем аббата Теодориха и любовью к нему, а также привлечённый ароматом превосходного благочестия к тому, чтобы учредить там место своего погребения, законным образом пожаловал названную келью в вечное владение церкви блаженного Петра и блаженного Губерта, придав к ней всё, что находилось в его власти между Марбе (Marbais) 109 и Фаньоном (Fanium), как более пространно содержится в грамоте, составленной по поводу этого пожалования. А аббат, обменявшись пребендами с ранее служившими там клириками, в восьмые иды 110 этого года с согласия господина Манассии 111, епископа Реймсского, вместо них поставил в этом месте своих монахов. Когда в час, в который поют петухи, этот аббат вошёл ради молитвы в церковь блаженного Илария 112, случилось, что в ней по Божьей воле зажглась свеча, чтобы там стало ясно, что пришёл сын света, перед приходом которого там загорается небесный свет.

16. (24.) Названный епископ Манассия под влиянием дружбы с благочестивым аббатом и с согласия клириков Реймсской церкви передал церкви святого Губерта алтарь блаженного Илария, что расположен в Гийе (Guisliaco), вместе с часовней в Варке (Guarcensi) 113, а также алтарь Пресвятой Марии в Нувьоне-сюр-Мёзе (in Noviando super Mosam) 114 и, навсегда исключив бенефициаров этих алтарей, утвердил свой дар законными грамотами 115, публично изданными и признанными на его соборах. Малое время спустя случилось, что Аделаида, жена Арнульфа, сестра Эбла де Руси (Roceiensis), скончалась 116 и была погребена у входа в церковь напротив клуатра; также Манассия, брат этого Арнульфа, гонимый бичом Божьим, стал монахом и, скончавшись менее чем через месяц, был погребён рядом. Были, кроме того, четыре брата, а именно, Гуго и Людовик, Родерик и Рихвин, сыновья Рихецо от Лиегарды, тётки графа Арнульфа. Один из них – Рихвин – был убит Херибрандом Булонским и погребён у изголовья названной Аделаиды. С тех пор Арнульф и его племянники 117 стали относиться к этому месту с ещё большей набожностью. Так, племянники дали церкви за своего брата всё, что имели у Линьи (Linaium) и Карньера (Carnetum), и четвёртую часть моста, который был у них у Живе (Gabelium) 118. А Арнульф помимо кельи в При, которую он, как сказано, подарил блаженному Губерту, навсегда отказался от тех поборов с церкви, которые издавна были коварно и незаконно наложены на наши имущества в Живе нечестивыми слугами его предшественников, а именно, 40 модиев овса нашей меры, одной карраты сена и ещё одной – соломы, которые взимались для прокорма лошадей графа, а также четырнадцати снопов с домениального поля, семи – спельты и семи – овса, которые давались скабинам, и одного модия хлеба, предназначенного для управляющего. Когда же понтенарии 119 применили при перевозе десятины насилие к служителям церкви, силой похитив у них лучшие снопы, граф Арнульф по жалобе настоятеля Теодориха велел им прийти в курию блаженного Губерта; имея там при себе из числа своих вельмож Рихвина и Альгольда, Теодориха и Альберта, он объявил о созыве всех властей Живе и заклинал старейших и лучших из них данной ему клятвой верности, чтобы они сказали ему правду об этом обычае. Те, посовещавшись, ответили ему, как их заклинали, через настоятеля Родерика и управляющего Гоберта, что поборы эти были незаконно и коварно выдуманы и наложены на церковь нечестивыми слугами сеньоров, и потому, если соблюдать справедливость, их следует полностью отменить их решением. Граф, услышав это, велел Виго, магистру скабинов, на глазах у всех на собственной шее отнести и сложить в амбаре блаженного Губерта полученные с домениального поля снопы. На [реке] Уй (Huia) имеется один участок для рыбной ловли (venna), который называется у них radius, и всякая рыбная ловля, которая происходит там от девятого часа ночи Господней до вечера следующего дня, по древнему обыкновению является достоянием нашей церкви; и, когда наш управляющий перегораживал этот участок, графский управляющий требовал себе долю. Граф строгим указом запретил кому бы то ни было требовать впредь все эти незаконные поборы, велев понтенариям получать один сноп с каждой карраты перевозимой десятины, а если будет чуть меньше полной карраты, то брать половину [снопа], как то будет угодно служителю церкви и при том без всякого спора. Затем граф публично признал свою вину за эти и другие несправедливости, которые, как он признал, были причинены церкви или им самим, или его людьми, и, придя в монастырь, причём привёл с собой своего сына Отто, по закону пожаловал во владение блаженному Губерту Флоимон (Floherimontem) 120 вместе с челядью и мельницей. Он также положил руку своего сына на главный алтарь блаженного Петра и в присутствии некоторых своих вельмож предложил ему собственными устами клятвенно утвердить всё, что он пожаловал этой церкви, и те незаконные поборы и обычаи, которые он отменил. Так как мы, однажды, упомянули в разговоре Живе, то нам, хоть мы и забегаем в повествовании вперёд, кажется полезным дать знать потомкам, что там произошло во времена господина епископа Генриха. Всякая десятина, где бы она ни лежала в пределах всего Живе, издавна, как известно, принадлежит церкви святого Губерта. А близ виллы Фешо (Fiscalium) 121, после того как в лесу вырубили подсеки, там уродился богатый урожай. На него тайно покусился Рагуен, пресвитер этой виллы, и попытался забрать себе десятину от этих подсек; поэтому, когда он забрал двадцать снопов, пресвитер Теодорих, внезапно нагрянув к нему с немалым раздражением, уверенно занёс в церковный амбар остаток десятины, который нашёл, и велел ему прийти вместе с ним на суд к епископу. Когда были вызваны старейшие из соседей, оба они предстали перед епископом, находившемся в [церкви] святого Губерта; когда там в результате клятвы правдивых мужей истина была удостоверена перед ним, по приговору архидьякона Бозо пресвитер Рагуен оказал аббату Теодориху публичную справедливость, и по приказу епископа собственноручно поместил на свою повозку десятину, которую отнял, и сложил её обратно в церковном амбаре.

17. (24.) Сотня Ансерама (Anseromiae) 122, хоть и незаконно, подчинялась в судебном отношении Намюрскому графству, и церковная челядь сильно страдала от насилия виконтов 123. Вильгельм из Вьерва (Virvia) вместе с Германом и его братом Рудольфом из Онтуара (Houhaia), собираясь выступить на суде с защитой этой практики, пришли туда в назначенный день и, найдя на господском дворе одну свинью, приказали заколоть её и приготовить себе на обед. Кипящие куски мяса очень долго варились на разведённом огне, но никак не могли свариться, внушая слугам, которые по обыкновению их пробовали, страх своим недоваренным и кровавым видом. Собравшиеся обедать господа, истомившись этим ожиданием, приказали подать им эти куски мяса, какими бы те ни были, но обед этот был для них последним: ибо Вильгельм стал одержим злым духом и, отнесённый в Вьерв на носилках, жалким образом испустил дух; а Герман и Рудольф, прожив ещё некоторое время в жутких мучениях, скончались без покаяния и не признавая Бога. Удостоверившись в этом, Альберт 124, граф Намюра, пребывая ради охоты в Арденнском лесу, из почтения к этому месту свернул со своей женой Идой 125, которая была ранее женой герцога Фридриха 126, в церковь блаженного Губерта, и аббат Теодорих получил от них названное Ансерамское графство, от которого те навсегда отказались в пользу церкви. Однако, отказ этот был обусловлен тем условием, что настоятель Ансерама должен был ежегодно выплачивать графству 20 модиев овса нашей меры, а управляющий виллы ради названных 20 модиев должен взимать с каждого дома этой общины один модий овса, который надлежало отвозить на господский двор. И это условие было утверждено в особенности по настоянию вилланов, которых из-за графского управления чересчур тяготили иноземцы.

В это же время Вильгельм 127, граф Нормандии, покорив англичан, сделался их королём 128; дабы не оказаться неблагодарным за честь, оказанную ему Богом, он, созвав благочестивых прецепторов отовсюду, по монастырям всей Англии, учредил или преобразовал порядок совершенной монашеской жизни и через государственные законы иноземного управления возвысил до подобающей гражданам славы. Этот король, будучи щедр в дарах, когда увидел, что один рыцарь на празднике Пасхи не приносит дары вместе с теми, кто их приносил, вызвал его и спросил, почему тот не приносит дары; когда тот ответил, что у него нет ничего, что он мог бы принести в дар, король приказал дать ему сто ливров денариев, и тот, приняв их в свой плащ, тут же пожертвовал их все Богу на алтарь, ничего оттуда не взяв. Король, изумившись вместе с прочими, кто стоял рядом, вере принёсшего дар, тут же вернул рыцарю всё, что было принесено им в качестве пасхального дара.

Когда некий британский клирик Марбодо возлежал на пиру у короля Вильгельма, ему принесли для питья серебряную ладью, и он, пока держал её в руке, прочёл на ней такой стих:

«Ни в смоле, ни в гвоздях не нуждается эта серебряная ладья».

Гуго 129, епископ Лангрский, собираясь идти в Иерусалим, пришёл к этому королю, чтобы просить его о средствах на дорогу, и якобы ради подобающей благодарности явил ему такого рода приветствие:

«Если бы кто-то из тех, кто тебя обозревает, мог видеть наперёд, то он,
глядя на тебя, сделал бы вывод: до этого – граф, ныне – король, а будет цезарем».

Поскольку эта похвала, излагаемая при одобрении многих и высоко ценимая, понравилась королю, то долго и вспоминать, сколькими и какими ценными дарами он почтил епископа. Когда этот Гуго рукоположил в экзорцисты одного мальчика, то Гуго 130, архиепископ Лионский и легат римской церкви, весьма безрассудно объявил это рукоположение недействительным и собственным посвящением повторно пожаловал этому мальчику однажды полученный им сан. Этот епископ отразил это оскорбление язвительной шуткой и бросил в лицо архиепископу такого рода остроту:

Если ты умеешь возобновлять старые звания, как песни,
То любой мой враг заранее признает меня виновным,
Я вижу ныне, что ты можешь изменить всё, что я делаю;
Но мне жаль, что я не могу даже знать, кто ты.
Если бы вас удерживала любовь к древнему благочестию,
То она не оставила бы вашего слугу, коим я был,
И не надо было бы вмешиваться из-за мальчика, хотя бы и исключительного.
Что скрывалось за тем, что епископ был таким образом унижен
Без суда? Что было тому причиной? Был полезен тот чин,
Который через меня был четвёртым 131, а через вас стал десятым.
То есть он сможет теперь облагать десятиной и притом весьма радушно,
Сможет жаловать три звания и достойным образом петь псалмы.

18. (26.) Гоцело 132, граф Беони (Bohaniae) 133, силой взломал господский дом в Марлуа (Marlidam) 134 и на своём судебном заседании, расточая то, что там нашёл, позволил своим вассалам расхитить также имущество церковной челяди; когда он, пируя, проводил ночь в разговорах и шутках, то был внезапно поражён Божьей карой и на рассвете окончил жизнь. Его жена Ирминтруда 135 через своих вельмож передала блаженному Губерту и аббату смиренные извинения за проступок своего господина и просила похоронить там его тело. Аббат по совету братьев принял извинения, уважил просьбу и, похоронив Гоцело, получил аллод Сом (Summeium) 136 с кафедральной церковью и челядью, законным образом пожалованный церкви его женой Ирминтрудой и его сыновьями Коно, Рудольфом, Видо и Генрихом. В это же время начали строить кольцо из восьми башен и ту церковь в честь блаженного Эгидия, что стоит на лугу, а также стену вокруг монастыря, которая почти полностью разрушилась от крайней древности, клуатр и крипту.

19. (27.) Аделаида, графиня Арлона (Araeleonis), была дочерью благороднейшего герцога Дитриха и сестрой Зигфрида 137, отца маркграфини Беатрисы. Её кубикулярий, укушенный и заражённый бешеной собакой, прибегнул к единственному средству спасения, которое у него ещё оставалось, – к покровительству блаженного Губерта. Ведь благодаря заслугам последнего перед Богом в этом месте имеется исключительное и преимущественное право испытанной силы, а именно: если кто-то, заражённый укусом бешеной собаки, волка или ещё какой-либо взбесившейся скотины, прибежит туда и ему сделают надрез, то он при соблюдении обряда этого надреза 138 без всякого сомнения избежит опасности неминуемой смерти. Чтобы подтвердить истинность того, что мы говорим, сделаем отступление. Так вот, мы сами видели, как в наши времена двух юношей из округа Хазбания 139, которых укусила бешеная собака, некий пресвитер убедил не прибегать к услуге блаженного Губерта, а сам обещал им непременное спасение благодаря неким заговорам и лекарствам; получив за это плату, он велел им сидеть дома, в то время как другие, которые были укушены той же собакой, бежали в церковь святого Губерта. И вот, когда те возвращались здоровыми, названные юноши, страдая от боли и бешенства, стали сходить с ума, выть, как волки, и лаять, как собаки; их едва довели до монастыря, и они там умерли, внушая тем, кто их видел и слышал, сильнейший ужас. Но это всё отступление. А названный кубикулярий Аделаиды, когда ему по обычаю сделали надрез и он уплатил головной ценз, став слугой святого, был приведён причаститься на утреннюю мессу. Глядя на братьев, стоявших правильно и чинно, склонив голову и не отводя глаз в сторону, на их стройную последовательность и набожность в принесении даров и надлежащую солидность по пути туда и обратно, он, будучи светским мужем, изумился, [видя] в них как бы некий образ умерщвления; вернувшись к своей госпоже, он рассказал ей то, что видел. А та, как можно скорее отправив к аббату посланцев, настоятельными просьбами добилась, чтобы он пришёл к ней; и тот, придя, послал перед собой к графине гонца с вестью о своём приходе. Увидев гонца, женщина мужественной души, которая, сознавая собственное величие, оставалась равнодушна ко всякому званию или персоне своего времени, поспешно поднялась, чтобы встретить аббата; в то время как её сыновья Фулько и Валеран удивлялись, сколь почитаемо в её глазах знакомство с ним, она, опираясь на их руки, вышла навстречу аббату. Увидев его, она, когда он уже мог быть ею услышан, преклонив голову, почтила его смиреннейшим приветствием, а после молитвы, когда могла говорить с ним более свободно, сказала: «Я воздаю тебе, о досточтимый отец, благодарность, ибо слышала о таком славном благочестии твоих сыновей и о столь редком для нашего времени благоухании святости». Когда она пересказала то, что поведал ей её кубикулярий, и они какое-то время наслаждались взаимной наставительной беседой в Господе, она пожертвовала аббату церковь в фиске Анлье (Anslaro) 140, чтобы та вечно была в пользовании братьев, в то время как её сыновья одобрили и утвердили этот дар. Аббат, видя множество крупных камней в фундаменте старого города 141, ныне уменьшившегося из-за стен крепости, по внушению Ламберта Старшего просил подарить церкви из этих камней столько, сколько хватит для постройки крипты и клуатра. Та охотно разрешила то, о чём просили, обещав также кров и пропитание работникам церкви, пока те будут там находиться. Аббат воздал благодарность всемогущему Богу, почтительно попрощался с Аделаидой и её сыновьями и вернулся в монастырь. Тут же наняв каменотёсов из Льежа, он возвёл крипту и клуатр в их нынешнем виде, привезя из Арлона колонны с их капителями и цоколями и жертвенники для алтарей. Он расширил также молельни справа и слева от церкви; с правой стороны он перенёс реликварий Пресвятой Марии к среднему алтарю новой крипты и поставил там алтарь святого первомученика Стефана; а с левой стороны оставил реликварий блаженного Мартин, как он и был, и там же выстроил снаружи новую молельню, которая называется «у святого Иерусалима», так как содержит изображённое подобие погребения и воскресения Господнего. Он также украсил молельни, которые выстроил, прекраснейшими окнами, наняв для этого из города Реймса некоего Рожера, весьма дельного мужа, опытнейшего и искуснейшего в этом деле. У подножия монастыря святого Губерта он построил алтарь в честь святой и неделимой Троицы, поместив там ценнейшие мощи святых. Малое время спустя епископ Генрих, взяв с собой Франко, епископа Белграда (Bellagradensi) 142, который в то время жил у него в Льеже, освятил всё это с великой славой и радостью. Названный аббат завершил также золотую плиту перед главным алтарём, а именно, в честь святого князя апостолов Петра, которую аббат Альберт ранее начал по случаю прихода в негодность одной золотой чаши в 20 ливров, которая до тех пор находилась в этом месте, подаренная некогда блаженному Губерту Людовиком Благочестивым, сыном императора Карла Великого. Множество даров не только в золоте и серебре, но и в украшенных золотом текстах и книгах были преподнесены этому месту и названным государем, и епископом Валькаудом, но либо простота обитателей, либо безрассудство чужих аббатов и настоятелей 143 расточило их, а то и бесстыдно унёс из-за жадности и мотовства необузданный произвол. Но мы и сами видели в наши времена некоторых, кого не считаем нужным называть по имени, которые сожгли многие из этих украшенных золотом текстов под предлогом будто бы их древности, о которой, мол, не нужно заботиться, а на самом деле затеяв это из желания похитить оттуда золото. Что упоминать о разбазаривании и распродаже книг, когда сам написанный золотом псалтырь, являвшийся собственностью императора Людовика и отмеченный в начале его портретом, был продан в город Туль, будто для того, чтобы храниться в чужой провинции в большей безопасности. Но Божий промысел возвратил его своей церкви следующим образом. Когда его выставили на продажу, мать 144 господина папы Льва IХ нашла его, и купила, и дала этому своему сыну, которого тогда звали Бруно, чтобы он учил по нему псалмы; но тот, хотя и очень хорошо читал и легко пересказывал то, что выучил, в любом другом псалтыре, в этом только и делал, что совершал такие ошибки, что, казалось, изнывал от сильной скуки при самом чтении. Ибо Святой Дух не хотел, чтобы этот мальчик, который станет сосудом его избрания, даже по неведению оказался запятнан соприкосновением с каким-либо святотатством. Когда же мать стала удивляться, что сын так противиться псалтырю, то услышала из ходивших в народе слухов, что он принадлежал церкви святого Губерта и что под угрозой многократной анафемы производятся всенародные поиски его по разным землям. Без долгих промедлений она поспешила в то место, приведя с собой мальчика, смиренно просила об отпущении этого её греха, совершённого по неведению, и вернула псалтырь церкви. В качестве извинения она пожертвовала также один сакраментарий, который впоследствии был подарен церкви Пресвятой Приснодевы Марии, которая принадлежит святому Губерту в Живе.

20. (28.) Фогт Тибольд хотел утеснить церковную челядь некоторыми новыми несправедливостями, но, поскольку не смог добиться этого из-за мужественного сопротивления аббата, стал искать поводы отомстить за это. Поэтому он отправился к герцогу Готфриду Старшему и некстати посоветовал ему потребовать от людей святого Губерта незаконной повинности для укрепления вала его замка в Бульоне (Bullonensis). Герцог, между тем, дабы не беспокоить аббата, которого он смиренно уважал, тогда промолчал, пока не пришёл к монастырю и не попросив его там принять. С честью принятый, он пробыл в том месте два дня, удерживаемый аббатом, и посреди беседы сообщил аббату совет Тибольда в присутствии последнего. Аббат, вызвав кастеляна Херибранда Старшего, Энго, Вальтера, Родерика и Гуго, после того как Ламберт Старший подробно изложил старинные обычаи провинции, досконально выяснил истину об этом деле и по свидетельству названных первых лиц твёрдо доказал перед герцогом, что вся церковная челядь, которой едва достаточно для восстановления и содержания хозяйственных служб и укреплений монастыря, свободна от этой повинности. Когда Тибольд хотел возразить на это аббату, герцог, поняв его коварство, будучи пылкого нрава, страшно на него разгневался и сказал: «Вот она, твоя верность мне, когда ты, желая за счёт моего греха удовлетворить свою злобу и жадность, побудил меня своей ложью погрешить против Бога и его челяди». И, заседая, как обычно, в суде, где вершил публичное право, он по совету, законному свидетельству и приговору своих вельмож вынес решение и утвердил, дабы это никогда не было отменено какой-либо особой, что вся церковная челядь отныне и навсегда свободна от этой повинности, должна ли она была её исполнять, или не должна.

21. (29.) В 1074 году. Когда в это время между аббатом и фогтами возник спор о графских правах в аббатстве, эти права в присутствии этого герцога 145 и его сына Готфрида были окончательно присуждены аббатству и утверждены за ним, церковью и её слугами, как то будет угодно аббатству.

22. (30.) Около праздника блаженного Иоанна Крестителя церковь блаженного Петра и блаженного Губерта торжественно почитают тремя пожертвованиями в году, которые в народе называются фаменскими (Falmenienses), пализёльскими (Palatienses) 146 и арденнскими (Arduennenses) крестами (cruces) 147. Кто хочет подобнее узнать о том, под давлением каких нужд жители провинции посвятили Богу и блаженному Губерту эти обычаи и какими славными утешениями навсегда решили для себя их подтверждать, пусть прочтёт книгу чудес названного покровителя 148. Мы узнали, что они были установлены там указом императора Людовика Благочестивого, сына Карла Великого, и соборным актом Валькауда, епископа Льежского, и ограничены чёткими границами, согласно законным образом утверждённой грамоте. – В 1075 году. В наши времена Готшалк, аббат Астьера (Hasteriensis) 149, коварно попытался убавить [область] пализёльских крестов, и, совратив дарами пресвитеров вилл, отнял у нашей и приписал к своей церкви Арньи (Harneas) 150, Живе (Gabelium), Виллерзи (Wilerceias) 151, оба Бурсеня (Bursivas) 152, оба Луета (Letires) 153, Наом (Nevies), Жедин (Gedinam) 154 и Гранде (Granthes). Узнав об этой его дерзости, аббат Теодорих тяжело её воспринял и через декана Фредуарда вызвал его дать ему ответ по этому поводу на соборе пресвитеров, назначенном в Граиде (Grades) 155. Там Готшалк в присутствии архидьякона Бозо и Эрнетбольда, фогта алтаря, был уличён по решению и под крики всего собора и открыто отказался в пользу церкви блаженного Губерта от того, что издавна ей принадлежало; поднявшись, он в залог справедливости предложил аббату Теодориху рукав своей туники и, положив заклад в десять ливров, истребованный вместо этого, таким образом отказался впредь от своей дерзости.

23. (32.) Герцог Готфрид, заболев в Италии, был привезён оттуда в Бульон; когда он уже отчаялся в своей жизни, то, отправив гонцов к аббату Теодориху, весьма смиренно просил, чтобы тот его навестил. Ибо тому нелегко было выйти из монастыря, в особенности, ради той или иной светской особы. Наконец, войдя к нему, тот, увидев такого могущественного ранее мужа [столь] измождённым, поднял глаза к Богу и сказал: «Ты низложил Раава, как поражённого 156». Герцог, терзаясь при этих словах аббата угрызениями совести, сказал: «О дражайший отец, нет ничего правдивее». И, бросившись в слёзы, он, с трудом пытаясь говорить посреди рыданий, из-за ожидания смерти сделал чистую исповедь Богу на глазах у аббата; сделав её, он велел принести ему его меч и при содействии своего сына Готфрида, продолжая покаянные стоны, предоставил аббату забрать его, весьма смиренно, но скорее горестно призывая его стать ему на суде Божьем свидетелем отречения от мирского рыцарского звания. Сколько слёз исторгло из глаз тех, кто стоял рядом, подобное скорбное зрелище, мы можем скорее предположить, чем передать. Ибо чьё сердце не смягчило бы, чью суровую душу не тронуло бы столь набожное и столь смиренное покаяние этого некогда именитейшего патриция Римского града, префекта Анконы, маркграфа Пизы, властителя всей лежавшей между ними Тусции и Италии, непобедимого графа Верденского и герцога Лотарингского, который в течение стольких лет весьма яростно нападал на самого императора Генриха. Спустя малое время он приказал, чтобы его перенесли в церковь блаженного Петра, расположенную за мостом, и его туда провожали аббат Теодорих, Гонцо Флоренский, Херменд Верденский и сын Готфрид вместе с его вельможами. Там он велел принести ему раку из слоновой кости, которая принадлежала маркграфу Бонифацию, полную драгоценных мощей святых, среди которых выделялась значительная часть креста Господнего и переносной алтарь папы Иоанна. Взяв её в руки перед алтарём блаженного Петра, он свободно, без чьей-либо поддержки встал на ноги и, держа названную раку, по порядку рассказал о том, что по указу папы Александра 157 он расстался с маркграфиней Беатрисой и по условию этого расставания дал Богу обет создать общину монахов за счёт общих владений их обоих; что эти владения, намеченные с согласия их обоих, названный папа грамотой своей власти утвердил, куда бы ему ни было угодно их передать; что он, отягощённый болезнью, не может исполнить это лично и умоляет аббата Теодориха принять на себя вместо него заботу об исполнении этого его обета. Но почти все эти владения были фьефами 158 рыцарей, которые, хотя и не смели открыто помешать герцогу утвердить их за ним, всё же с немалым возмущением шептались между собой из-за этого дела. Аббат, когда заметил противодействие тех, кто роптал, и, в особенности, когда узрел образ уже попранной справедливости по самому обращению к отцу его сына 159, понял, что герцог напрасно силится сделать то, к чему стремился; поэтому он, отказавшись и отступив подальше, ответил герцогу, что не может выполнить то, что он просит, и пусть лучше он поищет другого, кому поручит позаботиться об исполнении своего обета. От герцога на укрылось, что аббат боится, и он, подозвав сына, стал с горечью упрекать его, почему, мол, тот столь бесстыдно нарушает права природы в отношении него, почему столь явно выказывает своё вырождение, не думая об отцовском спасении в его последний час; ему, мол, не следует делать добычей своего преступления то немногое, что он выделил для спасения своей души, ибо он оставляет ему гораздо большое, нажитое его трудами. Когда сын ответил, что ни в чём не погрешит против его воли, отец сказал: «Подойди и поцелуй меня в знак сохранения этой твоей верности и обещания, поручившись в том твоей жизнью и честью». Таким образом они оба вновь и вновь звали аббата, и он, поверив в истинность торжественного обещания, заключённого между отцом и сыном, которое он наблюдал, уже не усомнился подойти к ним, призывавшим его, чтобы не казалось, что он каким-то образом обманом отобрал плод покаяния грешника, положившегося на него; когда он подошёл ближе, герцог сказал ему: «Дорогой отец! Этой ракой (и протянул ему раку) я вверяю тебе заботу об этом моём посвящении, чтобы ты по мере своих сил исполнил его во имя спасения моей души». А сыну сказал: «Тебе я приказываю во имя должной и обещанной отцу верности помогать, защищать и содействовать осуществлению этого, согласно увещеванию аббата. (Стиснув его руку, он прижал её к руке сына). Настоящую церковь блаженного апостола Петра, которая принадлежит моему патримонию, я навсегда жалую монахам, которые будут в ней помещены, и утверждаю в их власти её метрополию – Сенсенрют (Saltiacum rivum) 160, полностью исключив клириков, которые до сих пор её держали. Кроме тех владений, которые я утвердил за ней моей посвятительной грамотой и властью папы Александра, я с согласия моей супруги Беатрисы, с твоего согласия, мой дорогой сын, и с согласия твоей невесты Матильды 161, собрал в золоте, серебре и разных украшениях ценз в тысячу ливров из моего движимого имущества, которые я вверяю вашей верности, чтобы они пошли на пользу этой церкви». Аббат, будучи простодушен и праведен, поверил, что всё это, установленное отцом и одобренное сыном, незыблемо и без всякого промедления разместил там для служения Богу весьма достойных лиц своей кафедральной церкви, а именно, пономаря Альфреда, Ламберта Старшего, Либерта, впоследствии ставшего при нём настоятелем этой церкви, и капеллана Арнульфа. И герцога настолько утешало их благочестивое и достойное собрание, что он, хоть и страдал от своего недуга, который всё более усиливался, всё же, когда слышал колокольный звон, которым по монашескому обыкновению отмечались канонические часы, как бы забывая об этом недуге, приободрялся благодаря душевной радости. Между тем, когда он уже окончательно отчаялся в своей жизни, он велел отвезти себя в Верден, где некогда завещал себя похоронить ради дачи удовлетворения за то, что сжёг этот город в пику императору Генриху 162. В день, предназначенный для его кончины, он велел прежде всего отнести себя в церковь блаженного Петра 163, где вверил себя её покровителям и, со слезами сказав аббату и братьям последнее прости, приказал приготовить ему завтрак в здании баналитетной печи 164. Когда его принесли туда в сопровождении аббата, сына и многих из его вельмож и положили перед печью в избранном им месте, он сказал: «Я всегда должен был бы быть попечителем этой хозяйственной службы, если бы небесная милость пожелала простить мне всё то зло, которое я совершил». Когда он подкрепился, после того как у него собрались нищие (ибо с тех пор, как он заболел, он никого, кроме бедняков не желал иметь в числе сотрапезников) он законным даром передал святому Петру этот баналитет на печь, чтобы тот всегда служил на пользу монахам, хотя и сделал это напрасно, как и почти всё прочее. Ибо когда он был доставлен аббатом в Верден, как и намечал, и находился там, будучи ещё жив, сын солгал во всём, что ему обещал, к ущербу для своей жизни и чести забыв о милосердии и правде. Ибо он, сделавшись уже обладателем отцовского наследства, не удосужился вспомнить о том, что отец в его присутствии и с его одобрения назначил для спасения своей души. Некоторые из его людей, воистину неверные, внушили ему, якобы из дружеского участия, что он, мол, не должен терять симпатии своих рыцарей; что его могущество зависит от их храбрости; что отец в последние часы лишился своего рассудка; и что ему надлежит скорее заботиться о своих интересах, чем слушаться его бредней. Так он был отвлечён от решения соблюсти справедливость и ловко держал аббата, пристававшего к нему по поводу распределения милостивого дара отца, в неопределённости, пока отец был жив. А тот прожил ещё почти месяц. 21 декабря 165 в Вердене в небе раздался ужасающий гром, и на следующий день он ушёл из жизни. Тогда, наконец, Готфрид Младший показал, кто он есть, и, когда аббат примчался к нему ради приведения в действие завещания покойного отца, не только отказал ему в помощи и содействии, но и собирался даже прогнать его от себя угрозами и оскорблениями. Когда тот стал настаивать, он заявил ему, что это дело – не своевременно и что устраивать ныне монашескую общину и пренебрегать рыцарями его герцогства не соответствует его выгоде; что тот проявляет заботу о чужом намерении, тогда как он сам позаботится о том, о чём отец поручил ему славно позаботиться. Аббат остолбенел от столь внезапной перемены обстоятельств и, возмутившись, содрогнулся, словно перед чудищем, столь на того не похожим. Чтобы не казалось, однако, что он из-за этого отказа отступился от соблюдения обещанной верности, он обратился к Херибранду Старшему и прочим пэрам замка (pares castri) 166, которые, как он помнил, чтили герцога более преданно, и собрал их, чтобы они вместе с ним побудили Готфрида отчитаться о деле его отца. И тот, наконец, устыдился и ответил, что указанные владения, которые держали в качестве фьефов его рыцари, он не хочет и не может отобрать у тех, кто их держит, но признаёт и утверждает в качестве милостивого дара отца Ассенуа (Astinetum) 167 вместе с баном, графством, всей челядью и доходом, названную часть Живона (Chevoni) 168 и баналитетную пивоварню Бульонского замка, которые не являлись ничьим феодом, а прочие сокровища из его движимого имущества намерен разделить с аббатом в их присутствии; пусть ему и этого будет достаточно, и он более не тревожит его по этому поводу. Аббата стали убеждать принять пока что то, что ему давали, и не терять надежды на то, что юноша когда-нибудь исправится, и он уступил их настояниям и подошёл вместе с Готфридом к ларцу с сокровищами, подлежащими разделу, хотя его и с трудом к тому побудили. Готфрид, забрав оттуда 700 марок серебра в подсвечниках, чашах, блюдцах и разной другой утвари, прочее оставил аббату, но с условием, что тот распределит это с учётом его совета. Сам же он по совету кастеляна Херибранда и прочих своих верных, которые советовали ему не отменять столь не по-людски милостивый дар его отца, сверх названной суммы серебра передал аббату и его преемникам на нужды братьев, служивших Богу в церкви блаженного Петра, Бельво (Bellam vallem) 169 вместе с челядью, баном и всеми их пределами и доходами; и те спокойно владели этим залогом, пока этот Готфрид был жив.

24. (34.) Неподалёку от кафедральной церкви находился фиск Шевиньи (Caviniacus) 170, а именно, из наследия Рихильды 171, графини Монсской, которая, оставшись без мужа – Балдуина Младшего 172, графа Фландрского, лишилась и Фландрии, после того как её сын Арнульф 173 был убит своим дядей Робертом Фризским 174 рукой некоего Гербодо. Спустя малое время этот Гербодо, смутившись от осознания такого несправедливого и безрассудного деяния, отправился в Рим и в знак покаяния за такое преступления предложил господину папе Григорию VII отрубить те руки, которыми он убил своего господина. Григорий официально поручил исполнение этой экзекуции магистру своих поваров. Выведя Гербодо для наказания, которое тот решил претерпеть, папа велел вызвать названного магистра и по секрету дал ему указание, чтобы в случае, если тот, когда будет занесён меч, каким-то образом поколеблется, и руки его дрогнут, он тотчас же их отрубил; но чтобы, сдержав удар, пощадил его, как упорного в стойкости, если тот твёрдо всё выдержит. Гербодо твёрдо держался при ударе и тот, кому была поручена экзекуция, тут же в целости представил его папе. Папа обрадовался, что покаяние Гербодо удалось таким образом и, объявив, что руки, которые тот предложил ему отсечь, уже не его, но Господа, велел ему заехать на обратном пути к господину Гуго 175, аббату Клюни, и, рассказав ему всё по порядку, вверить себя его совету. Тот, придя к аббату, поверил его увещеваниям и впоследствии стал при нём выдающимся монахом 176. Графиня же ради отвоевания Фландрии и мести за своего убитого сына наняла против Роберта Филиппа, короля Франции, а также самого герцога Готфрида, Альберта, графа Намюра, и многих других князей Лотарингии и Франции, назначив каждому плату за эту услугу. А названный аббат задолго до этого времени был так близок и дорог и Балдуину, и Рихильде, что, многократно упрашиваемый ими, побыл с ними во Фландрии какое-то время и, помимо многих даров, которыми оба его почтили, когда он возвращался, заслужил получить два аллода, а именно, Смюи (Sulmodium) 177, весьма близкий к монастырю, и Тавье (Tavers) 178 в Хазбании, навсегда пожалованные церкви блаженного Губерта законным дарением 179. Когда он часто навещал эту графиню, хотя и лишённую уже прежней власти, та ввиду прежней дружбы и по случаю названной вербовки [наёмников] предложила ему принять через Ламберта Старшего в залог фиск Шевиньи. Аббат, радуясь, что ему предлагают Шевиньи, который он уже давно желал приобрести для церкви, в присутствии и с согласия герцога Готфрида выложил за Шевиньи 500 бизантиев золота из милостивого дара его отца и таким образом при законных свидетелях, а именно, Сегарде, Арнульфе, Гоцвине и Тибольде, принял этот фиск пока что в залог. А Рихильда, потратив такие средства и ничего не добившись, ибо даже Филипп, король Франции, был обращён Робертом Фризским в бегство, отправилась к господину Теодуину, епископу Льежскому, и, [передав] ему замок Монс со всем подчинённым ему леном, предложила его Пресвятой Марии и святому Ламберту. Это приобретение весьма тяжело ударило по церквям епископии 180, в том числе по большей части разорило нашу. Ибо графиня старалась силами епископа затевать против Роберта всё, что только могла, но так ничего и не добилась; а проданный замок вместе со всеми его принадлежностями получила в феод.

25. (35.) Между тем, раздор между аббатом и герцогом ширился, ибо герцог полностью отступился от обещанной отцу верности, а аббат твёрдо настаивал, чтобы он исполнил обещание в отношении указанных им и подлежащих освобождению владений. Но то воззвание отца к сыну, которое он, как было сказано, сделал перед смертью, ставя условием его жизнь и честь, не пропало втуне; ведь его жена Матильда, оставив его, вернулась в Ломбардию и, хотя супруг часто призывал её вернуться, не только не послушалась, но велела передать ему, чтобы он сам к ней пришёл и, как бы из уважения к ней, привёз ей раку с мощами, принадлежавшую её отцу Бонифацию. И тот, соблазнённый надеждой на примирение с супругой, силой забрал у аббата названную раку из слоновой кости с мощами и отдал её Матильде, оставив, правда, алтарь, принадлежавший папе Иоанну. Но и таким образом он не добился у неё супружеского согласия и вернулся из Италии в Лотарингию, отвергнутый и подгоняемый ею. Сознавая, что жестоко оскорбил аббата, отняв у него мощи святых, хотя ничего от этого и не выгадал, он стал избегать его, страстно грозившего ему более ловким обращением к другому лицу. Наконец, вынужденный в нём отчаяться, аббат, будучи весьма дружен с господином Германом 181, епископом Меца, решил идти вместе с ним в Рим 182, желая обратиться к папе Григорию VII за советом по поводу случившегося и посреди дороги переговорить об этом же с маркграфиней Беатрисой. Выступив в путь, они стремились отпраздновать Пасху в Риме, но, так как некоторые люди, которые наперебой жаловали епископу съестное, их задержали, они добрались до порта Луны лишь в четверг 183 великой недели. Там навстречу им вышел посол маркграфини Беатрисы с просьбами также и от её дочери Матильды, чтобы они свернули в Пизу и отпраздновали у них предстоявшую Пасху. Когда аббат спросил у епископа, что он думает по этому поводу, тот ответил, что не следует отвергать благородство нижайшей просьбы и отказываться от встречи, будучи приглашёнными, тем более что обязанность прийти к ним лежит на них обоих. Таким образом свернув в Пизу, они были с почётом приняты матерью и дочерью и считались при их дворе много выше прочих придворных. Для совершения пасхальных церемоний там собралось семеро епископов, но ими всеми пренебрегли, и служение мессы Воскресения Господнего было предложено Герману, епископу Меца. Помимо разнообразных украшений собравшихся там мирян можно было увидеть стечение клириков разного чина, множество золотых и серебряных сосудов церковной службы, иноземные наряды разной пышности, Беатрису и Матильду, шествующих, словно собираясь занять какую-либо властную должность. Пока епископ с таким блеском служил мессу, аббат укрылся в каком-то углу и, обнажив голову, весьма смиренно занимался пением псалмов вместе с Ламбертами Старшим и Младшим. Матильда, оглядевшись, заметила аббата, который старался скрыться и ничуть не заботился о красотах столь праздничной демонстрации. Помогал же ему в пении псалмов господин Ансельм 184, поставленный епископом Лукки после папы Александра, муж весьма благочестивый и спустя малое время вследствие блаженной кончины и славных чудес взятый Господом в число святых. Она послала его к аббату и велела передать, чтобы тот поднялся повыше. Когда тот послушался и ему не нашлось места, Матильда, будучи хорошо воспитана, поднялась и уступила ему своё, в то время как все удивлялись, что это за особа лицо такого высокого достоинства в её глазах. Когда [аббат], собиравшийся отбыть на следующий день, среди прочих дружеских разговоров [пожаловался] ей на то, как был обманут Готфридом в отношении милостивого дара [его] отца, она ответила, что ему нужно обратиться по этому поводу за советом к господину папе; а чтобы он нашёл более лёгкий способ добиться у него то, чего хотел, она написала ему просительные письма, которые он должен вручить папе от имени Матильды, поставив ему условие: заехать к ней на обратном пути и рассказать ей всё, что с ним случится. Итак, придя в Рим вместе с епископом, он передал папе письма Матильды и благодаря этим рекомендациям был им любезно принят. Когда он пробыл в Риме семь дней и стало видно, какого он образа жизни и порядочности, папа так сильно его полюбил, что они, однажды, с первого часа и вплоть до наступления ночи просидели вдвоём в той священной часовне, что зовётся «у святого Лаврентия» 185, где наряду с сандалиями Господними хранятся головы апостолов Петра и Павла, и со взаимным расположением друг к другу предавались духовным беседам, пока вооружённый префект Рима по приказу папы не отвёл аббата вместе с его людьми к нему на постоялый двор. Поэтому среди прочего, что он выпросил у папы ради тесной дружбы, он получил также грамоту апостольской защиты, выданную его церкви, чтобы та, поддержанная и защищённая содействием и властью римской церкви, всегда с неизменным постоянством упорствовала в монашеском распорядке, и чтобы за ней под угрозой вечной анафемы было надёжно закреплено то, что уже пожаловано, и то, что будет пожаловано впредь. Лично продиктовав эту грамоту, папа просмотрел и зачитал её в общественной консистории Латеранского дворца, что зовётся «У зерцала», перед множеством епископов и кардиналов римской церкви, после чего собственной рукой приписал внизу: «Щедроты твои, Господи, на всех делах твоих 186». Когда же аббат просил освободить его от данного Готфриду обещания, ибо ему недостаёт в его исполнении поддержки его сына, папа не согласился, но направил Анно Кёльнскому 187 и Теодуину Льежскому письма с апостольским предписанием, чтобы те склонили Готфрида к исполнению того, что он обещал умирающему отцу, советом или вынудили его к этому церковной властью, если тот не послушается. На обратном пути аббат заехал к Матильде, как и обещал ей, поблагодарил её за рекомендацию и рассказал, как всё это ему в соответствии с пожеланием удалось у папы; та, хоть и против его воли, задержала его у себя на какое-то время и почтила его, когда он уходил, одной белой ризой, которая принадлежала господину папе Льву IХ, и иподьяконовской туникой папы Стефана 188, который звался некогда Фридрихом и был братом герцога Готфрида Старшего. Однако, милость её двора оказалась полезной нашей церкви не только в этот раз, но и во времена папы Александра II, когда этот аббат, возвращаясь из Рима, завернул к матери и дочери во Фрассиноро (Fraxinutum) 189, где они строили монашескую обитель в Апеннинских горах; они задержали его там на семь дней и каждый день дарили ему по одному паллию. А в день его ухода ему подарили драгоценную раку из слоновой кости с мощами мученика Клавдия, которую он, увезя с собой, с подобающим крестным ходом, певшим респонсорий «Сограждане апостолов» внёс в церковь в канун праздника блаженного Губерта. С тех пор он при общем согласии общины постановил наряду с поминовением Бенигна, дижонского мученика, отмечать в этот день также праздник Клавдия.

26. (36.) Когда же он передал Теодуину, епископу Льежскому, письма папы, отправленные ему по поводу Готфрида, и чуть погодя представил римскую грамоту, которую получил для церкви блаженного Губерта с его разрешения и одобрения, чтобы тот как бы порадовался вместе с ним, её принял из его рук архидьякон Бозо, которому этот епископ, будучи удручён старостью, особо доверил себя и все свои дела, требующие заботы. Этот Бозо уже давно был враждебен аббату, так как просил у него одну пребенду для своего племянника в Насони (Nasaniae) 190, но ничего не добился, а потому, накопив злобу, упорно искал случая отомстить. Итак, развернув грамоту и негодуя на буквы, которые он не знал, как прочесть, и которыми писались грамоты римской власти 191, он сказал: «Нет сомнения, что здесь спрятан какой-то коварный обман, и варварство этих букв непременно его скрывает». Слова, вырвавшиеся из его уст, как бы из угождения тому, кто их произнёс, подхватили придворные псы, решившие более тщательно разобраться в этой неясности, которая казалась такой трудной для чтения. Наконец, те среди клириков, которые хвалились своей большей проницательностью, мало-помалу разобрав эти буквы, поняли, как обстоит дело, а именно, что церковь святого Губерта особо вверена апостольской защите; что всякому лицу и чину под угрозой вечной анафемы предписано не сметь причинять ей какой-либо вред или обиду в приобретённом или в том, что будет приобретено; и что монашеский чин должен вечно служить там Богу, будучи свободен от всякого беспокойства. Бозо, найдя повод для обвинения, со вздохами покачал головой и от сильнейшего и уже давно накопленного раздражения воскликнул на это, что аббат Теодорих полностью сдал аббатство святого Губерта римскому понтифику; что Льежская церковь понесла тем самым непоправимый ущерб и, если епископ и его верные вовремя не проявят бдительность, то ему от той великой чести, которой он обладал до сих пор, ничего не останется. Аббат понял, что против него из личной злобы разжигают общественную ненависть, и, негодуя, что на него клевещут без всякой его вины, твёрдо ответил, что подозрений в этом злодействе ни он не заслужил, ни папа к тому повода не дал; пусть выйдут те, кого сочтут наиболее верными в Льежской церкви: он готов вернуться в Рим, и там им открыто докажут, что преступление, в котором его обвиняют, не имеет места быть; но при условии, что в случае, если он оправдается, обвинители, согласно священным канонам, должны будут уплатить штраф за ложное обвинение. Бозо предчувствовал, что будет уловлен собственной петлёй и с ним будет покончено, если протест аббата будет заявлен в Риме 192. И вот, прибегнув к хитрости, он сказал, что привык не к римскому, а к льежскому суду; никому, мол, не следует подавать жалобу в курию столь внезапно, если только он не тяготится судом своего епископа, особенно же, митрополита. Епископ, хоть и старец, признавал, что аббат оклеветан из зависти; но, чтобы не казалось, что он оставил без обсуждения то, что сочли ущербом для церкви, он назначил день для проведения этого обсуждения. Итак, удержав при себе грамоту, он отпустил аббата и созвал прочих аббатов епископии, чтобы в назначенный день они пришли вместе с архидьяконами. Между тем, Бозо вопил среди духовенства, сеял слухи в народе, что, мол, всё разрушил враг во святилище 193, отняв у Пресвятой Марии и святого Ламберта вверенное ему аббатство. Когда он бродил со слухами тут и там, дурная молва об аббате распространилась, как если бы он и вправду был виновен, и, хотя его, не сознававшего за собой вины, и защищала безупречная честность, он всё же негодовал, что страдает от лжи, не заслужив ничего подобного. Когда в назначенный день собрались те, кого вызвали, он тоже явился туда вместе с настоятелем Теодорихом и обоими Ламбертами, всячески полагаясь на правду. Он также принёс с собой экземпляр грамоты, которую требовалось обсудить, чтобы в силу того, что его клеветники выдумали про неё, будто в ней непонятными буквами скрыто нечто ужасное, всем, кто захочет прочесть, стал ясен её текст, записанный обычными буквами. Когда грамота была открыто прочитана, затем перечитана ещё раз и её слово в слово сравнили с принесённым экземпляром, некоторые мудрые мужи обсудили между собой всё, что в ней содержалось, и было обнаружено, что в ней нет ничего, что повредило бы Льежской церкви, и что аббат против неё ничего не замышлял. И, когда дело аббата зависело уже не от ненависти Бозо, но от решения тех, кто был вызван, согласились, наконец, с тем мнением главных и лучших мужей, что римской церкви свойственно судить обо всём и никому не позволено пересматривать её решения; что не следует сердиться на аббата за то, что он позаботился о защите своей церкви и содействии ей со стороны апостольской власти, ибо он ни словом, ни умыслом не исключил должного подчинения Льежской церкви. Бозо, негодуя, что его соображения против аббата были опровергнуты таким образом, схватил грамоту и удалился прочь из собрания. Когда же епископ заявил протест и возмутился вместе с прочими, зачем он нанёс аббату такое оскорбление, тот волей неволей вернул грамоту, открыто её одобрив и признав. Когда собрание было распущено, аббата также отпустили, и он удалился, после того как мнение о вменяемом ему преступлении было опровергнуто, а за римлянами признано право защищать нашу церковь. Грамота такого рода записана на предыдущей странице и её следует привести здесь.

«Епископ Григорий, раб рабов Божьих, возлюбленному во Христе сыну Теодориху, аббату Андагинского монастыря святого Петра и святого Губерта, расположенного в Арденнах, и его преемникам, которые по уставу вступят там [в должность], на веки вечные. Ни у кого из верных нет сомнения в том, что апостольский престол, будучи всеобщей матерью и главой всех церквей, должен по праву и с должной заботой повелевать всеми, дабы не только связывать их единством католической веры, но и со свойственной ему осмотрительностью ради собственной власти защищать и оберегать их также от тех, которые выдвинутся извне. Но, когда среди них оказываются многие, которые особой и частной коммендацией передали себя под покровительство этого апостольского престола, чтобы благодаря исключительной любви и усердию своей обнявшей их матери всегда пребывать в безопасности и быть свободными от всякой враждебности, то римская церковь, как и подобало, так принимала и с таким усердием защищала их отовсюду, что предоставила им всем надёжную защиту, а некоторым даже возможность усиления. Многочисленные примеры этого оставили нам те святейшие мужи, которые блистали на этом апостольском престоле, о котором мы сказали, до нас и заботились о чести церквей Божьих и их торжестве гораздо больше, чем о собственной жизни и благе, приняв монастыри и святые места под покровительство апостольской защиты и утвердив это собственными грамотами, дабы те благодаря ежедневному спокойствию более горячо преуспевали в набожности служения Богу и во всяком благе. О том, сколь благочестиво, сколь набожно они поступили в этом деле, показывают нам их слава и столь плодоносная благодать этого дела. Ведь когда молельные дома пребывают в мире и спокойствии, а церковные бенефиции питают бедных Христовых, то и хвалу Богу возносят достойным образом, и отпущения грехов дают как живым, так и умершим. Поэтому мы, помещённые на этом престоле не ради наших заслуг, но по милости Божьей, сознавая долг принятой на себя должности, по твоей просьбе, о возлюбленный сын и поименованный выше аббат, приняли названный монастырь, во главе которого ты, как известно, стоишь, под покровительство апостольского престола и защиту нашу и наших преемников, утвердив и закрепив за ним страницей настоящей грамоты церковь Пресвятой Марии, расположенную на Эне 194, церковь святого Сульпиция на Маасе 195 и прочие владения как в виллах, так и в крепостях и прочих церквях, возделанных и невозделанных землях, всём движимом и недвижимом имуществе и всем, чем он ныне по праву владеет или что по милости Божьей приобретёт впоследствии, чтобы всё это к общей пользе братьев, служащих там Богу, всегда оставалось нерушимым и нетронутым под руководством и надлежащим управлением твоим и твоих преемников. Если же кто из королей, священников, клириков, судей или светских особ, зная эту страницу нашего установления, попытается выступить против неё, то пусть он лишится достоинства своей власти и чести и знает, что суд Божий признает его виновным за совершённое беззаконие; и, если он не вернёт то, что было им незаконно отнято, и не оплачет достойным покаянием то, что незаконно совершил, то да будет он отлучён от святейшего тела и крови Бога, Господа и Искупителя нашего Иисуса Христа, и подвергнут суровой каре на вечном суде. Всем же, соблюдающим то, что причитается этому месту, [да будет] мир Господа нашего Иисуса Христа, дабы здесь они получили плод доброго деяния, а у строгого судьи обрели награду вечного мира. Аминь». И господин папа подписал внизу собственной рукой: «Щедроты твои, Господи, на всех делах твоих. Будьте здоровы. Дано в Латеране 1 мая рукой Петра, кардинала пресвитера и библиотекаря святой римской церкви, в первый год понтификата господина папы Григория, в 11-й индикт».

27. (38.) Между тем, когда кёльнский и льежский епископы по поручению папы увещевали Готфрида соблюсти обещанную отцу правду и верность, а тот не удосужился слушать ни увещеваний их, ни обличений, случилось, что к нему в Бульон прибыл господин Герман, епископ Меца. А было тогда второе воскресенье адвента Господнего и, как то свойственно этому времени, всюду свирепствовала лютая зима. Принятый герцогом, как и подобало такому епископу, он, когда прилёг после обеда на постели герцога, а герцог отдыхал на другой стороне в той же комнате, братья в монастыре святого Петра поднялись при первом крике петуха на ночную службу, и с ними тогда там был аббат Теодорих. Епископ удивился, услышав в такой час колокольный звон, и спросил герцога, где и по какому поводу звонят. Герцог ответил, что это братья в монастыре святого Петра поднялись на ночную службу, и что они помещены там по милостивому дару его отца. На это епископ, глубоко вздохнув, сказал: «О мы несчастные, кто отдыхает в такой роскоши и кого подобные ночные богослужения осуждают пред Богом. И, напротив, счастливы те, кого ни оцепенение полуночи, ни пронзительный холод этой лютой зимы не удерживают от прославлений Бога, создателя всего. Ты же – несчастнейший из несчастнейших, кого ни страх Божий, ни любовь к твоему отцу до сих пор не смягчили; ты обманом забрал его милостивый дар и до сих пор отнимаешь его у столь набожных братьев». На это Готфрид, раскаявшись, бросился в слёзы и, поблагодарив его за разумное порицание, обещал отныне исправить всё, к чему в силу этого проявил небрежение. На следующий день оба велели позвать аббата и, когда тот пришёл, герцог весьма любезно поднялся перед ним и, преклонив колено, в присутствии епископа и некоторых своих придворных протянул ему, не ожидавшему от него ничего подобного, залог смиреннейшего извинения, признав, что провинился и погрешил против Бога и своего отца, и заявив, что отныне будет исправлять свой грех. Аббат удивился и возрадовался в Господе, который склоняет сердца всех человеческих сынов к тому, что хочет, и по внушению епископа вновь доверил герцогу тот залог, который он ему протянул, а именно, со словами его отца, который, будучи ещё жив, заклинал его, ставя условием его жизнь и честь; и тот за то, что отнял у аббата из названных сокровищ, тут же отдал ему на нужды братьев Бельво и законным образом передал блаженному Петру в вечное владение церковь в Монмеди (Montis Madiensis) с тремя мансами земли.

28. (39.) В этом же году ушёл из жизни 196 Теодуин, епископ Льежский; и, хотя 197 между некоторыми могущественными людьми возникла борьба за избрание, так как многие хотели стать епископом, ни одному из них не довелось им стать. Ибо герцог Готфрид, который тогда случайно находился вместе с королём Генрихом, как только до него дошли кое-какие слухи о смерти епископа, своими просьбами добился у короля, чтобы тот никому не жаловал епископство в дар, кроме того, кого он ему предложит; а сам тут же послал к Генриху, верденскому архидьякону, и велел ему без всякого промедления прийти к нему. И тот поспешил встретиться с герцогом, совершенно не зная, чего тот хочет. Льежцы же, поскольку ни одно избрание ещё не нашло поддержки из-за названной борьбы, дабы королю не показалось дерзостным, что епископский посох несут с некоторым опозданием, поручили отнести его аббату Теодориху. Некоторые же из клириков, опережая друг друга, пробрались ко двору, и каждый надеялся, что исход дела будет благоприятным для него, или готовился в случае перемены обстоятельств оказать помощь другому. Между тем, герцог посоветовал быть там и тому клирику, которому решил передать епископство. Король изволил, как подобает при совершении этого пожалования, сесть за трибуну и, вызвав льежцев, дать им епископа. Будучи вызваны, льежцы, хотя втайне и горевали, что никому из них не досталось то, на что они надеялись, всё же, дабы не казалось, что королевской воле недостаёт чего-то, что дало бы перевес в деле, с умыслом поручили аббату Теодориху сообщить об избрании господина Генриха. Представ перед королём вместе с прочими, он, будучи мужем утончённой изысканности, склонным к латинскому красноречию, сказал: «Да изберёт его Бог, а мы также решили добровольно избрать его, заранее Им избранного».

29. (41.) 198 Так господин Генрих, пожалованный епископством, был благосклонно принят в городе милостивым герцогом и спустя малое время торжественно рукоположен Анно, епископом Кёльнским, который заклинал его именем данного ему благословения и (воспользуемся его словами) говорил: «Заклинаю тебя благословением отца твоего Анно! Сокруши гордыню и наглость Гвольбодо!». Гвольбодо же был аббатом церкви блаженного Лаврентия; сильно полагаясь на свою славу и знатность, он вёл себя далеко не так, как подобало монашескому званию. Епископ, не долго мешкая, [стал] побуждать его к исправлению частными увещеваниями и, когда увидел, что не только в этом не преуспел, но тот от раздражения скатился к ещё худшему, назначил день для публичного разбирательства его дела. Когда собрались аббаты и архидьяконы, и Гвольбодо не смог очиститься от предъявленных ему обвинений, всё его дело было передано в ведение и распоряжение епископа. Епископ, дабы из-за торопливости не казалось, будто правосудие отменяет милосердие, предоставил ему место и время для совершения покаяния и вынес ему приговор: он должен как частное лицо уйти на время в Верден, в монастырь святого Агерика, и жалким состоянием среди недавно собранных там благочестивых мужей 199 подтвердить достойные его извинения. Тот сперва подчинился решению мудрых мужей и собирался согласиться с епископским приговором; но переговорив на время с некоторыми из своих людей, после публичного возражения отказался от того, что поначалу обещал исполнить. Когда епископ потребовал, чтобы ему был вынесен приговор за отказ и непослушание, всем собрание было решено, что тот должен покаяться в своих делах, а [епископ] пусть по своему усмотрению свободно распоряжается аббатством, чей аббат, будучи уличён в преступлениях, не желает повиноваться ему в плане исправления. Гвольбодо, не мешкая, отбыл к королю Генриху и попытался его насилием защитить себя против епископа. И, поскольку он церковное правосудие выставил на позорище светского суда, то, согласно священным канонам, отрезал себе все пути к возвращению. Ибо ни королевские просьбы, ни угрозы не смогли побудить епископа его вернуть, и он клятвенно заверял, что предпочитает на время оставить епископство, чем без подобающих извинений терпеть его наглость. Так Гвольбодо, отчаявшись, ушёл в Венгрию, а затем вернулся к королю, когда тот был в итальянском походе, и находился у него до самой смерти господина епископа Генриха.

30. (42.) 200 По совершении этого, около времени Льежского собора, который состоялся на праздник апостолов Симона и Иуды, в следующий адвент, господин Анно, благочестивый епископ Кёльна, ушёл из жизни 201 к величайшему ущербу для всей этой провинции, перед смертью послав нашей церкви пять марок серебра.

31. (43.) На следующий праздник Рождества Господнего 202 герцог Готфрид, несчастный и совсем не заботящийся о себе, с великой славой провёл в Утрехте (Traiecti) рождественское придворное собрание, и великолепие этой демонстрации оказалось для него последним. Ибо, уйдя оттуда в Фризию, он, находясь в замке Влардинген (Flardengis) 203, погиб 204, поражённый в укромном месте через зад некими служителями Роберта, графа Фландрского. Его гибель и без того прискорбная, оказалась настолько пагубной для всей Лотарингии, что правосудие и мир, которые на памяти тех, кто жил в то время, при нём процветали, вскоре после его кончины сошли на нет вместе с ним. Его тело, поскольку он ещё при жизни распорядился перенести его для погребения в Верден, было доставлено в Льеж, и епископ Генрих, лишившись такого друга, в весьма горестной процессии вышел к нему с духовенством и народом всего города, сам лично приказал пронести его по всем общинам и, приняв, распорядился отслужить по нему торжественную панихиду.

32. (44.) Затем, сопроводив его до Виланса (Vilantiam) 205, он, заболев от сильнейшего горя, не смог идти дальше и поручил свои обязанности по сопровождению тела аббату Теодориху. Сам же был доставлен в церковь блаженного Губерта и находился там, покуда не выздоровел. А находился он там со второго воскресенья сорокадневного поста и до отдания Пасхи 206. Ибо его восхищал благочестивый образ жизни братьев и их испытанная и искренняя к нему любовь, и никакое внушение его людей, клириков или князей не могло побудить его к мысли сменить место до празднования Пасхи. Вместе с ним тогда был маркграф Готфрид Младший 207, который, лишившись поддержки своего дяди, воспользовался покровительством этого епископа; когда тот часто упрекал его за аллод Теллен, который уже давно был отнят у церкви насилием бульонцев, говоря даже, что боится мщения ему со стороны самой справедливости, Готфрид по совету и убеждению своих вельмож уступил епископу и добровольно признал, что аллод принадлежал святому Губерту. А в воскресенье, которое зовётся Вербным 208, после торжественного крестного хода этого дня, оба они в сопровождении своих благородных мужей подошли к главному алтарю блаженного апостола Петра и, в то время как епископ держал свой пастырский посох, Готфрид положил свою правую руку поверх его правой руки и вместе с ним без всякого коварства возложил на алтарь и названный аллод. Епископ приложил к нему также священническую столу и, призвав в свидетели имя Божье и пригрозив проклятием вечной анафемы, запретил кому бы то ни было впредь отнимать его у церкви. Готфриду же, который смиренно признал вину свою и своих предшественников, он отпустил грехи и, публично составив грамоту об этом отказе, скрепил её печатью своей и своих людей. В следующий же четверг 209, около шестого часа, когда ему приготовили кресло в воротах храма, он с большим почтением и со слезами примирил с Богом кающихся епархии, приведённых туда, и возвратил к причастию святой церкви указанных ему рукой архидьяконов. Затем, готовясь служить мессу, он, как подобает епископу, торжественно проследовал в митре, имея для церковного богослужения семерых избранных из братьев каждого ордена, а также двенадцать священников в священническом наряде, обступивших его в ожидании приготовления на этой мессе святого миро. Численность монашеской общины в то время была так велика, что и без них собравшихся для совершения обряда казалось не мало. Было такое обилие церковных украшений, что все шагали в своём ряду, наряженные в дорогие одежды, и сам епископ, презрев собственные [одежды], надел белую ризу, которая принадлежала папе Льву и была, как сказано 210, подарена аббату Теодориху Беатрисой и Матильдой. И если когда-нибудь расскажут о том, с каким благоговением он провёл страсти Господни и Его погребение, с каким воодушевлением вместе с торжественной процессией братьев и окружавшими его архидьяконами собственными устами освятил источники святого крещения в Святую Субботу, о том, как он своей властью одобрил и утвердил ту грамоту матери церкви и с какой славой и радостью отмечал праздник Пасхи, то потомкам это едва ли покажется заслуживающим доверия. Хотя куриалы епископии, после того как епископ пренебрёг городом, сочли для себя недостойным прийти к нему, словно тот находился в глуши, удивительно, что ни в духовных празднествах, ни в массе светских дел их не стало меньше. Епископ старался также, чтобы из-за толпы куриалов монашеский распорядок не претерпел какого-либо беспокойства; даже если он хотел ради отдохновения побыть среди братьев при чтении или беседе, то при самом входе в монастырь прогонял от себя своих слуг и, закрыв за собой ворота, как частное лицо, почтительно встречался с теми, кто был ему рад.

Текст переведен по изданию: Chronicon sancti Huberti Andaginensis. MGH, SS. Bd. VIII. Hannover. 1848

© сетевая версия - Strori. 2016
© перевод с лат., комментарии - Дьяконов И. В. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Monumenta Germaniae Historica. 1848