Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ЭГИДИЙ ОРВАЛЬСКИЙ

ДЕЯНИЯ ЕПИСКОПОВ ЛЬЕЖСКИХ

GESTA EPISCOPORUM LEODINENSIUM

90. *Посреди этого восхождения по ступеням муж Божий так старался направлять в сердце стези 591 смирения, что чем выше он казался, тем смиреннее себя вёл, и, хотя он старался безупречно воздерживаться от всех пороков в целом, более всего он остерегался тех, которые ранее, находясь на более низкой должности, обличал в своих предшественниках, а именно, гордыни и расхищения церковных средств.

Он соблюдал добродетель смирения в отношениях не только с равными, но и с меньшими и, как предобрейший подражатель Христа, от всего сердца сострадал угнетённым.

А что говорить о распределении продуктов питания среди челяди Господней, когда он пребенды своих братьев, то есть каноников кафедральной церкви, до того времени бедные и убогие, в достаточной мере умножил за счёт поступлений хлеба, вина и одежды и из величайшей нужды довёл до немалого изобилия. Ведь когда им каждый день выдавали в качестве ежедневного взноса всего лишь по одному хлебу на каждого, он добавил для раздачи ещё по одному хлебу из белой муки, весом в пять фунтов, а для питья сынам его церкви должны были каждый год поставлять 140 бочек вина, а именно, с условием, чтобы всё, что окажется лишним у названных братьев, шло на удовлетворение нужды прочих церквей, у которых нет вина, говоря, что весьма подобает за счёт изобилия кафедральной церкви восполнять нужду малых церквей* 592.

*Он выделил достаточные средства для того, чтобы на глазах у братии давать подкрепляться в трапезной двенадцати беднякам и странникам; когда его попечению был доверен госпиталь, куда свозили десятину с полей епископии, он устроил его с такой честностью, что на протяжении года оттуда можно было щедро содержать тридцать бедняков, а из той церкви, которую епископ Балдрик назначил недавно для содержания 24 живущих подаянием, были добавлены средства для подкрепления ещё двенадцати; и следовало принимать без отказа всех странников, приходящих без лошадей; те же, которые придут с лошадьми, оставлялись епископскому величию.

Между тем, на тело налагались частые воздержания, в то время как на бедных Христовых отпускались всё более щедрые средства. Сидевшие по обе стороны от него толпы как клириков, так и бедных мирян подкреплялись ежедневно. С его стола подавались яства внутреннего и внешнего человека, а сам он, радостный сотрапезник, ел очень мало, более того, чуть ли не голодал, постоянно алкая и жаждая правды 593, и предпочитал, чтобы его богатства служили скорее общему благу, чем ему самому, стремясь использовать их во всех делах благочестия.

Его доброту ощущали на себе недуги тех, кто слёг, страдания изгнанных, и те, кто был удручён старостью, и те из богатых, кто впал в бедность, непрерывно пользовались его поддержкой. Так, этот преданный Богу муж для всех сделался всем 594, глазами – слепому, ногами – хромому 595. Сироты находили в нём родителя, а вдовы – мужа и попечителя.

Это – что касается управления внешними делами* 596.

91. *Что касается внутренних дел, то он тех, кто подчинялся положениям устава, лелеял, как дражайших сыновей, а мятежных весьма сурово исправлял бичом строгости, тем не менее храня в сердце добрые чувства и к тем, и к другим, первых призывая к лучшему, а вторых отвращая от пороков.

Воин Христов не боялся раздражать человека строгостью непреклонного правосудия, только бы, следуя справедливости, снискать милость небесного судья.

Потому и вышло, что он, горя желанием защищать правду, часто навлекал на себя немилость некоторых могущественных людей этого мира, причём настолько, что они неоднократно строили против него разного рода козни, и не считалось противозаконным злоумышлять на его жизнь. Но, поскольку, по изречению Соломона, напрасно расставляется сеть в глазах всех птиц 597, он, крылатая птица Божья, свободным полётом избегал угроз, опасностей, всего, наконец, что противостоит добродетели и чем его искушали, сперва невозмутимо снося всё это, а затем разумно сокрушая это в своём месте и в своё время, так что обычно он всегда поражал груди противников остриём разума. Ибо в нём более прочих смертных на нашей памяти было то достойно как похвалы, так и удивления, что в каком бы деле он ни затевал спор против кого-либо, он, опираясь на неопровержимые доводы, всегда одерживал победу. И это потому, что он, осмотрительный со всех сторон, направлял взор на стремление к добру, и в защите его так прочно связал себя с правдой и разумом, что ни приязнь, ни ненависть не могли сдвинуть его оттуда, как если бы ты видел те Родопские скалы, которым нипочём ветры, или утёс Марпесии, что стоит на пути ураганов.

Свою жизнь, известную ему и Богу, он устроил таким образом, что дни и ночи, не считая времени, когда он подкреплял силы сном или едой, проводил в прославлении Бога, распевая псалмы, читая или споря по разумным причинам. Редко, а то и никогда не бывало, чтобы кто-то, приходя к нему за советом, не уносил подобающего его возрасту или натуре утешения. Слабых он поил молоком, сильных – кормил хлебом. Он носил не дорогие, но и не особенно убогие одежды, считая, что лучше обуздывать телесные члены властью сильного духа, чем суровостью власяницы. В определённые дни он, обнажив спину, позволял себя бить дисциплинарной розгой, строго указывая истязателю, чтобы тот не жалел его при битье и не разглашал секрета. Итак, пребывая на такой вершине добродетелей, он всегда старался соблюдать умеренность ради замечательного образца рассудительности, и светочем своей жизни показал царский путь, лежащий посередине, между левым и правым, по которому надлежит идти* 598.

*Между тем, после смерти епископа Рейнхарда 599 большая часть сынов церкви 600 поднялась, крича о необходимости его избрания, но он, чтобы удалить от себя их решение, стал резко упрекать их в дерзости, говоря, что они, мол, незаконно пытались присвоить себе то, что издавна по закону подобает скорее ему, как настоятелю кафедральной церкви, а именно, иметь первый голос при избрании епископа. Заставив их умолкнуть такого рода набожной отповедью, он избрал в епископы пономаря Нитхарда, провозгласил его избранным, подтвердил избрание согласием всего капитула и утвердил его властью и могуществом императора. Так, достопочтенный настоятель, боясь преуспевать внешними почестями, дабы из-за падения нравов не пострадать внутренне, радовался, что подчиняется тому, над кем ранее начальствовал и около четырнадцати лет описанным выше образом исполнял должность настоятеля* 601.

92. *В конце концов, Господь не пожелал скрывать мужа такого величия в тайниках его смирения, но приказал ему, кому дал стать совершенным в ограде одного монастыря, выйти на поле битвы, как дельному воину, чтобы в подходящее время он был утешением для страдающего народа и стал единственным спасением для гибнущего в годину войны и голода отечества.

Ведь когда Нитхард умер спустя четыре года 602, он был скорее силой возведён в епископы духовенством и народом, нежели избран, так как те боялись, что вновь будут одурачены им той же хитростью, что и раньше. Он всеми силами упирался и просил во имя Божьей любви проявить к нему милосердие. Но мнения упиравшегося не выслушали, и милосердия к просившему не проявили. Нашего избранника, вынужденного благочестивым насилием, притащили к кафедре и, чтобы не увлекать его слишком долго речами, отправили в Регенсбург вместе с лицами, подобающими церкви и народу города, а вместе с ним и пастырский посох; там тогда как раз находился Генрих 603, в то время король, а впоследствии император, собиравшийся с войском вторгнуться в Чехию.

Были предъявлены просительные письма Льежской церкви, и решение дела было отложено на завтра. На следующий день королём был собран совет с епископами и вельможами дворца. Не было недостатка и в недоброжелателях, которые говорили, что избрание, сделанное без королевской воли, следует отменить; что нужно избрать лучше кого-нибудь из капелланов, кто часто бывал при королевском дворе; Вацо, мол, никогда не занимался королевскими делами, и потому до сих пор неопытен и не ловок в делах, строптив с вышестоящими и враждебен нижестоящим. И королю не выгодно назначать мужа, которого он может когда-нибудь обнаружить упорно противостоящим себе. Юный король, без труда убеждённый их уговорами, собирался поставить во главе льежцев уж не знаю какого варвара, как вдруг, из всего собрания такого совета только двое переменились по внушению Божьему к добру, а именно, архиепископ Кёльнский 604 и Бруно 605, епископ Вюрцбургский; по здравому решению эти непобедимые выразители правды осмелились выступить против столь негодного мнения и не отступали от того, что начали, пока, наконец, с огромным трудом не примирили королевское величество с нашим избранником и не привлекли к согласию с собой вельмож. Но у наших весьма стойких помощников оставался ещё куда более тяжкий труд.

Ведь они не иначе, как те, кто пытается тесать столб из огромной горы, пытались добиться, чтобы этот муж добродетели согласился с тем, чтобы на него возложили церковное бремя. Доброе сердце долго и нерушимо упорствовало в намерении смирения; но оно, согласно Григорию, конечно, не было бы добрым сердцем, если бы не уступило состраданию 606. Ибо сострадание взяло верх над добрым сердцем в том, что он по просьбе своих людей предпочёл скорее взвалить на себя груз этого почти неподъёмного бремени, которого до сих пор страшился, и нести его, чем допустить, чтобы Льежская провинция скорее разорялась, нежели управлялась варварским тиранством другого, и, наконец, согласился стать правителем церкви.

Итак, вернувшись со своей свитой в Льеж, он был почтительно, как и подобало, принят и торжественно возведён на епископский престол* 607. *А затем, когда архиепископ Кёльнский возвратился из похода, он в сопровождении разного ранга клириков предстал перед ним в Кёльне, чтобы испросить себе посвящение. Через три дня он принял его при весьма торжественной церемонии и из доброго сына был принят в женихи своей матери* 608.

93. *Я не могу и описать, как он старался взойти на высокую гору святости, благовествующий Сион 609, с каким усердием заставлял тело служить духу, более того, с каким усилием рос весь во славу Божью.

Простой сам с собой, он не умел быть епископом среди смиренных и подданных; проверяя знания отдельных школяров, он часто посещал школы и, задавая вопросы, предпочитал, чтобы над ним разумно брали верх, а не самому надменно побеждать. Благодаря преимуществу выдающегося ума он умел распутывать тайны закона Божьего и не отказывался спрашивать юных школяров о правилах Доната или Присциллиана. Страстно желая по очереди их выслушивать, он превозносил похвалами тех, кто мыслил правильно, и бранил, исправлял и примером предыдущих побуждал к учению менее способных.

В том, что касается исполнения дневных и ночных обязанностей в хоре, то никто из братьев не приходил раньше него, никто не принимал участия с большей набожностью и никто не уходил позже, кроме тех случаев, когда ему случалось быть занятым церковными делами.

Во время сорокадневного поста он не желал обособляться ни от хора, ни от какого-либо собрания братьев; не зная иного уединения спальных покоев, кроме церкви, пользуясь каменным сиденьем вместо ложа, а горшком вместо лектистерния, он поддерживал старческую слабость, вкушая овсяный хлеб и немного бобов, а в качестве питья беря хлебный квас, но чаще – чистую воду.

При таком строгом воздержании ни лицо его не омрачилось худобой, ни цвет лица не поблек; настолько Божья милость насыщала внутренней сладостью мужа желаний 610, то есть нашего Даниила, которого собственная воля мучила наподобие креста* 611.

94. *В первый же год его пребывания в должности епископа 612, когда возник сильнейший голод, который почти шесть лет подряд угнетал, как известно, народы Галлии и Германии, усердие этого нашего Иосифа позаботилось свезти отовсюду хлеб и сложить его в надёжных амбарах, чтобы в надлежащее время он мог, как честный управляющий, раздавать пищу голодающей челяди Христовой.

Я умолчу о ежедневном подаянии бедным, на что ежедневно отвешивался фунт денариев, а также о скрытых нищих, которым стыд не позволял побираться публично; он через тайных посланцев посылал им хлеб: одним – 10, другим – 20, третьим – 30, четвёртым – 60, пятым – 100 модиев, в зависимости от нужды каждого и тяжести его домашних забот.

Но и в отношении скудости некоторых благородных мужей, которых в управлении челядью своих домов суровые муки голода заставляли растрачивать их средства, не было недостатка в щедрости выдающегося мужа, так что им не пришлось распродавать свои имения, дома и поля.

Будучи добрым отцом для своих крестьян, он не обошёл вниманием и их тягостную нужду; и постановил во всё время голода давать каждому из них по два денария в неделю, чтобы из-за гнетущей нужды те не оказались вынуждены продать коров и потому оставить землю невозделанной* 613.

95. *Вслед за этим несчастьем пришла другая напасть, не менее невыносимая, а именно, война, когда Готфрид 614 бросился бесчинствовать против города Вердена. Опустошая его огнём и мечом, он также сперва лишил убранства, а затем разрушил до основания церковь Богородицы; достопочтенный епископ не отказался стать облегчением для разрушенного города и, тайно послав братьям церкви 50 фунтов серебра, поручил передать им дар с такими словами:

«Льежская церковь посылает Верденской церкви этот скромный дар, чтобы половину его разделили поровну между канониками, а оставшуюся половину сохранили для восстановления церкви». Верденские каноники получили его, как первое спасительное средство при своём разорении и поэтому, чтобы не быть неблагодарными в отношении такого щедрого дарителя, решили впредь совершать всеобщие молитвы за него, живого и мёртвого* 615.

96. *Итак, когда славная Лотарингия подверглась опасности из-за этой военной напасти, Господь одушевил своим духом нового Иисуса, то есть епископа Льежской церкви, для оказания сопротивления врагам и избрал его для защиты правды против мятежников* 616.

*Ужаснейшие грабители захватили уже многое из имуществ Льежской церкви, подвергли уже окрестную область многочисленным притеснениям, присвоили себе уже церковные имения, чтобы вечно владеть ими. Но вот, неодолимый воин Христов облачился в броню праведности 617, препоясался духовным мечом и вместо копья пользовался в опасностях идущим впереди крестом Христовым.

Итак, этот выдающийся ревнитель благочестия и правды загорелся тем же рвением, каким и Маттафия, когда из ревности по отеческому закону не побоялся убить при жертвеннике лицемерившего еврея 618; и, когда войска герцогов и графов отступили отовсюду, он, поддерживаемый одной лишь силой небесной милости, точно так же укрепил клятвой верности в отношении себя и церкви немногих вассалов. Ибо первые успехи в битвах, доставшиеся весьма легко, увлекли на противную сторону многих наших рыцарей, напрасно полагавших, что если им доведётся связаться с этой новой гнусностью, то они силой завладеют по своему произволу [любым] бенефицием, более того, всем епископством. Но дела у них пошли совсем не так; мы же проследим прилежание нашего воина.

Город, укреплённый сообразно месту и времени, он благодаря поставленной в крепости страже и постоянно задвинутым запорам на воротах день и ночь охранял от вторжения врагов и, наполнив оружием дома как клириков, так и мирян, приказывал иногда горожанам браться за оружие. Сам он, неутомимый в ободрении, предаваясь обычному благочестию, по очевидным признакам разгадывал хитрости врагов и старался защитить против них щитом мудрости всё – и себя, и своих людей. Обладая сотней глаз, подобно Аргусу, если только можно воспользоваться сказочными примерами, он предусмотрительно пресекал внешнее зло и неусыпно заботился о внутреннем благе. Было видно, что только об этом и были его мысли, и он, несмотря на множество планов, оказывался пригоден к каждому из них, всегда безупречный и могущий всё. Когда же друзья, находившиеся далеко, увещевали его в письмах, чтобы он, оставив Льеж, отправился в Юи, место сильно укреплённое благодаря замку, то его, прикованного к сынам цепью любви, невозможно было оторвать от их общества* 619.

97. *Но, когда, наконец, раздались жалобные сетования крестьян, что те, мол, ищут себе не только их земли, но и имения церквей и вассалов, чтобы после разорения всей земли им легче можно было атаковать стены города, он также вынужден был прибегнуть к земному оружию.

Ибо те устроили себе сильно укреплённые убежища в болотах и на высоких скалах; и, опираясь на них, захватывали всюду чужие имения, жителей, лишённых владений, обрекали на жалкое рабство и против всего края вокруг свирепствовали невыносимым разорением. И храбрый воин приступил к захвату всех этих крепостей, с давних пор враждебных его землякам, а теперь ставших ещё более пагубными, и, взяв с собой вооружённое войско, отправился брать их по отдельности в осаду одну за другой.

А разбойники в них, полагаясь на болота и теснины, сперва делали вид, что ничего не бояться и презирают эту опасность, с бранью накидывались на осаждавших и говорили, что те позорят себя глупейшим занятием, придя штурмовать дома, укреплённые самой природой. С другой стороны, осаждённые, побуждаемые увещеваниями своего полководца, одни наперебой изготовляли плетёные щиты, другие, снося вязанки из прутьев, при помощи машин прокладывали новый путь по бездорожью. Так, упорный труд и усердие в скором времени брали верх над трудным по самой природе делом; образовывалась почва, и болото, привычное для лягушек и змей и до сих пор предоставлявшее разбойникам безопасное убежище, теперь несло гибельное для них орудие. Когда его придвигали к тому месту, из него можно было меткими ударами поражать ту пещеру разбойников, и преступные грабители дни и ночи, без перерыва терпели неудачи, в то время как наши, сменяя друг друга в этих трудах, не переставали частым градом камней беспокоить атрии, дома и вообще все внутренние укрытия врагов.

Что же далее? Хотя Готфрид пытался прийти на помощь своим, всё было напрасно; и осаждённые выпросили себе жизнь и здоровье, а крепость была взята и разрушена до основания. Затем и другие крепости были атакованы одна за другой и подвергнуты такому же разгрому* 620.

98. *В этом человеке можно было видеть различие даров 621, предоставленных ему Богом, которые он пытался проявлять с такой рассудительной последовательностью в стремлениях, что когда посвящал себя одному делу, то постоянно был подвержен и другим, чему, если не знать, невозможно было бы поверить.

Ведь если я посмотрю на него, как на епископа, то мне кажется, я вижу почти равного Григорию, а если гляну на него, когда он занимается военными делами, то вижу, что он ничем не уступает Маккавею. Мудростью он напоминает мне Соломона, рассуждениями – Августина, а суровостью воздержания и бдений он, нищий духом, представляет собой одного из святых отшельников. То, что присуще миру, он совершал скорее по необходимости, чем по желанию, и так, чтобы ни в коем случае не оказаться неугодным Творцу.

Он жаловался в частых вздохах, что его старость праздна и совершенно никчемна, считая вместе с блаженным Иовом, что жизнь человека на земле – испытание 622. Поэтому у него было в обычае петь вместе с блаженным Давидом псалом: «Когда приду и явлюсь пред лице Божие?» 623, а желанием его было: «разрешиться и быть со Христом» 624. Земная жизнь настолько ему опротивела, что он всякий раз, когда выступал против козней тиранов ради защиты своих людей, хотя и был окружён толпами храбрейших воинов, лично бросался навстречу жестокости яростных врагов, неся перед собой в руках один крест Христов, и был рад принять смерть ради защиты своих овец, если будет на то воля Божья.

Но, навёрстывая пропущенное, скажем, что благодаря такой доблести нашего воина внешнее безрассудство противников постепенно сошло на нет. Услышь явное доказательство Божьей помощи. Ведь, как впоследствии стало известно из показания их самих, они всякий раз, когда в ярости хотели ещё безжалостнее свирепствовать против наших, у них тут же, как только они, устремив взоры на город, видели часовни святых, происходило внезапное изменение образа мыслей и им хотелось скорее проливать слёзы, чем причинять зло. Потому и вышло, что те, которые пришли, чтобы захватить чужое, вернулись домой с уроном для собственного имущества, но с благодарностью сохранив в целости свои тела* 625.

99. *После этого с названным достопочтенным мужем случилось другое, хотя и несхожее несчастье, а именно, злопыхатели донесли императору Генриху, будто он сговорился с названным Готфридом 626 против императорского величества и, тайно принеся клятву, внушил ему уверенность в ведении войны.

То, как далеко всё это было от истины, показывают прочие его достойные уважения деяния; но, поскольку оку души, отвлекаемому то разными заботами об управлении государством, то речами тысячи льстецов, трудно бывает не уклониться от света истины, доносчики убедили императора, что в том, что епископ честно совершил, он действовал не ради общего блага и благополучия императору, но из привычки к борьбе и угождая собственному высокомерию. К подозрению добавилась ещё благородная манера поведения священника, который не умел отклоняться от тропы истины и ради отстаивания правды не боялся навлечь на себя вражду кого бы то ни было. Но гневу императора сильно способствовало ещё и то, что Вацо присудил право разбирать споры епископов по поводу церковных назначений не ему, мирянину, а верховному понтифику* 627.

100. *Один славный родом кёльнский каноник по имени Витгер был поставлен императором Генрихом архиепископом Равенны 628 и ещё до своего рукоположения два года служил торжественные мессы в облачении архиепископа. Вызванный из-за этого дела во дворец 629, он был обвинён императором в том, что безрассудно совершал. Прибегнув к оправдательным речам, он признался, что погрешил по неведению.

За советом по этому поводу обратились к присутствовавшим епископам. Когда одни высказались согласно воле императора, а другие колебались, спросили, наконец, мнение у Льежского епископа; поскольку тот медлил с ответом, ему строго велели во имя послушания объявить, что по его мнению следует делать по поводу этого дела. Вынужденный таким образом к ответу, он сказал: «В светских делах мы обязаны верностью императорскому величеству, а в отношении церковных проступков должны ждать только апостольского распоряжения, и поэтому я считаю, что всё, в чём он погрешил против церковного распорядка, надлежит разбирать одной только апостольской власти; если же он совершил что-либо достойное порицания в отношении светских дел, которые были ему доверены вами, то должен предстать перед вашим судом».

Поскольку прочие епископы согласились с этим мнением, тот совершенно избежал бы суда императорского разбирательства, если бы сам добровольно не возвратил пастырский посох вместе с кольцом* 630.

101. *Кроме того, я считаю необходимым рассказать здесь о двух случаях, в которых праведность мужа Божьего проявилась неодинаковым образом. Ибо в первом случае его побуждали, чтобы он, собираясь якобы честно действовать в интересах императора, беззаконно поступил в отношении Бога и христианской веры, а в другом он доказал, что был весьма верен императору, хотя и был им немного обижен.

Так, однажды, случилось, что Герман 631, граф Монса (который зовётся Castrorum locus 632), заключил клятвенный договор 633 с Балдуином Фландрским 634; его жена 635 скорее из-за непостоянства женской натуры, нежели движимая расположением к правде, делая вид, будто хочет избавить своего мужа от вероломства, а на самом деле бесчестя себя предательством своего супруга, попыталась запятнать соучастием в этом преступлении священника Божьего, передав ему через посла, чтобы он, если хочет угодить императору, пришёл с вооружёнными людьми и тщательно вызнал место и время, где и когда сможет захватить её мужа, дабы представить его императору. Но тот, ошеломлённый чудовищностью этого злодеяния, сказал: «До сих пор ни по слухам, ни из прочитанного мы не слыхали, чтобы жена когда-нибудь предавала мужа». Так муж Господень, разглядев зоркими очами мудрости низость, прикрытую личиной добродетели, благодаря вдоволь приправленной мёдом остроте ума решительно изверг из уст смертоносный яд, который злобный враг приготовился подать через обычный сосуд своего коварства.

Господь, конечно, пожелал удалить своего воина от врагов и в суровых тяготах битв явить зрителям силу мужественного бойца, позволяя ему тем сильнее попирать пятой многообразные обличья того древнего змея, чем более бессильно тот подставлял до сих пор с Божье помощью пагубную голову под ноги этого бойца* 636.

102. *В другое время, когда в народе точно так же распространился слух, что император гневается на него, достопочтенному мужу неизвестно от кого было тайно прислано письмо, текст которого сообщал, что отправитель данного [письма] весьма соболезнует его страху, что ему очень страшно из-за угрозы надвигающейся войны и что он страстно нуждается в полезном совете. Поэтому ввиду общей старинной дружбы нельзя, мол, не дать ему совет: принять в крепостях своего города и прочих местечек отряд вооружённых бойцов и с их помощью в достаточной мере отомстить за многие, причинённые ему императором обиды.

И тот, направив взор на своих людей, улыбнулся и с радостным лицом сказал: «А какой совет дадите вы, и какую окажете помощь? Вот, у меня под рукой множество средств для ведения войны. Неужели и вы будете настаивать, чтобы я начал войну против моего государя?». Когда один из наиболее доверенных его собеседников стал с дружеской дерзостью внушать, что, мол, его сединам, после того как он безупречно дожил до этого возраста с первых лет юности, не подобает докатиться до того, чтобы уже под самый конец жизни преклонить душу к таким советам, он сказал: «Пусть никто не думает, что у меня в душе что-то иное, чем то, что вы советуете. Я обещаю, что всегда и во всём буду верен господину императору и, как бы он со мной не обращался, я без колебаний буду служить его благу и его интересам, насколько того требует справедливость».

Поскольку дело обстоит именно так, пусть умолкнут вместе с евреями, поносящими Христа, злые языки тех, кто чернит Вацо, и пусть они вместе с добрыми людьми подивятся тому, что ни один епископ нашего времени не потрудился в святом благочестии более неутомимо, и ни один герцог, маркграф или граф не сражался ради верности Римской империи, ради блага отечества более ревностно, чем он* 637.

103. *Но вот, в то время как я, стремясь к краткости, побоялся целиком отдаться теме, я пропустил многое, о чём надлежало сказать. Из всего этого есть одно [деяние], которое, как я полагаю, известно многим.

Генрих, король Германии, ещё не ставший императором, отправился в сопровождении цвета герцогов, графов и прочей знати почти всей Германии и Швабии в Рим 638, чтобы по обычаю добыть себе наряду с апостольским благословением императорскую власть. Между тем, франки, видя, что сила всей страны по такому случаю уменьшилась, пользуясь подходящим для удовлетворения своей жадности временем, внушили своему королю, что город Ахен некогда находился в его власти, и нет ныне никаких трудностей в том, чтобы вернуть его обратно. Король и князья, а с ними и почти всё войско отсутствуют, а все, кто остался, ничего не смогут предпринять против, и он не должен поэтому медлить в поспешном исполнении дела, не терпящего отлагательства.

Тут же по приказу короля князья созываются на совещания, издаются указы, снаряжаются вельможи, отовсюду стягиваются войска, могущественные мужи вооружаются и, наконец, вся Франция приводится в движение.

Святой отец, с тревогой услышав о грозящей отечеству опасности, испугался и, так как у него не было возможности сопротивляться силой, понял, что нужно противостоять скорее умом и хитростью. Им были направлены к королю смиренные письма, с похвалой отзывавшиеся о старинном согласии обоих королевств и упоминавшие о дружбе королей между собой. Если бы эти два королевства пребывали между собой в мире, то они внушали бы страх всем народам земли; поэтому, мол, необходим обоюдный мир; согласием малые государства укрепляются, а от разногласия величайшие распадаются 639.

Гордый король с презрением отнёсся к письмам блаженного епископа. Обвинив Лотарингского короля 640 в вероломстве, он заявил, что в назначенный день намерен вернуть себе королевство и дворец, причитающиеся ему от предков по наследственному праву.

И вот, епископ, хоть его и презрели, когда он смиренно молил, вновь послал письмо, написав более резко следующее: «Да будет угодно тебе, о непобедимейший из всех государей, изменить под влиянием здравого совета противозаконное намерение; ибо весьма недостойно королевского величества навлечь на себя и на своё будущее потомство пятно постоянного упрёка, если вдруг случится, что король Франции подобно вору, который тайно проникает в чужой дом, чтобы отнять то, что ему не принадлежит, захочет похитить престол и королевство равного тебе во время его длительного отсутствия. И даже если ты намерен что-то грозно и что-то храбро предпринять против нас, то, дабы это произошло более пристойно, дождись возвращения нашего короля, чтобы тем более достойно потребовать в его присутствии то, что тебе, по твоим словам, принадлежит, чем более недостойно стремишься это украсть в его отсутствии. Если же ты упорствуешь в исполнении того, что замыслил в душе, знай, что вовсе не будет недостатка в тех, кто выступит против тебя; более того, ты узнаешь, что для оказания тебе противодействия выйдет весь цвет жителей Майнца, Кёльна, Льежа и многих других городов. Увы! Увы! Скольким тысячам людей, когда обе стороны вступят в битву, доведётся пасть в жесточайшей бойне! Сколько душ определённо погибнут вечной смертью! Кто будет признан виновным в гибели всех этих душ и тел, пусть рассудит твоя мудрость. Ведь ты и сам прекрасно знаешь, что если будешь виновником и причиной ужаснейшей бойни, то вся кровь и гибель всех этих тел и душ обрушится именно на тебя. Поэтому да устрашит тебя, о славный государь, справедливая строгость судов Божьих и, дабы не был ты немилосердно осуждён в час твоей смерти праведным судьёй, изгони прочь из своего сердца чудовищность такого преступления. Ведь государю не подобает поддаваться легкомыслию рыцарей, но стоит лучше принять здравый совет благочестивых епископов и аббатов, досточтимое множество которых очень часто находится рядом с тобой».

Когда это мнение епископа было выслушано, ярость тирана тотчас же улеглась, образ мыслей короля внезапно изменился и он, приказав созвать собрание епископов, велел зачитать перед ними письмо святого отца. По его прочтении он превознёс похвалами мудрость такого славного мужа и с не меньшим восхищением прославил его любовь; его, мол, по праву называют священником, и заслуженно, мол, зовётся епископом тот, кто, хоть и незнаком ему, иноземцу, но дал ему здравый совет прежде всех, и даже тех, кто ему близок.

Возможно, этот король несознательно подражал императору Феодосию, который почтил блаженного Амвросия, публично его обличившего и отлучившего от церкви; благороднейшее смирение сердца, что выше королевского достоинства, в самом своём оскорблении нашло повод для оказания ему ещё большего почтения.

Так, явное преступление, к которому метущуюся душу короля побуждали многие тысячи вассалов, жаждущих добычи, смогло по внушению Божьему расстроить письмо одного живущего вдали человека. Оно настолько оживило в его груди любовь к миру, что он, не замышляя в душе более ничего подобного, как только император вернулся из Италии, принёс ему впредь клятву верности и тот принял её от него 641* 642.

104. Думаю, что не следует умолчать и о том, что *апостольское величество удостоило почтить нашего епископа отправкой ему частых писем, и тот, почтительно их принимая, если его в них о чём-то спрашивали, смиренно отвечал.

Разные епископы также слали ему письма, спрашивая этого выдающегося секретаря мудрости о разном; и он тотчас же шёл навстречу им всем, давая подобающие ответы на задаваемые вопросы.

Из них епископ Шалонский 643 счёл необходимым обратиться к нему за советом по поводу некоторых подвергшихся опасности людей своего диоцеза, сообщив ему в письме, что некие крестьяне, следуя учению манихеев, часто посещают тайные собрания, с присущей им торжественностью совершая некие непристойности и выдумывая, будто посредством кощунственного возложения их рук даруется Святой Дух; и они весьма лживо учат, будто их ересиарх Мани и есть сам Святой Дух. Всех, кого могут, они заставляли переходить в своё безумное учение, отрицая браки и избегая есть мясо. Если же им доводилось вовлекать в число последователей этой ереси неких невежественных и неречистых людей, то им казалось несомненным, что они вскоре превзойдут в речах даже красноречивейших мужей католической веры.

И вот, на вопрос, что следует делать с такими людьми, и не нужно ли покарать их земным мечом, епископ, написав ему, дал такой ответ* 644:

105. *«По поводу тех, о ком ты мне написал, [скажу], что ересь их хорошо известна, давно всесторонне рассмотрена святыми отцами и весьма основательно опровергнута их суждениями.

Но, опуская ту чудовищную хулу о Святом Духе, которой они себя обманывают, пусть ваша любовь заметит, какими несообразностями они сами себя стараются запутать, неверно понимая заповедь Господа, в которой говорится в Ветхом завете: «Не убий». Если они не поймут, что в ней запрещено одно лишь убийство человека, то пусть признают, что им тогда равным образом запрещено употреблять в пищу и то, что по их мнению можно есть, то есть хлеб, бобы и вино; поскольку они вырастают из брошенных в землю семян, обретая своеобразную жизнь, то, если их не лишить жизни в пору цветения, они не смогут служить человеческим потребностям. Поэтому Господь говорит в Евангелии: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно» 645. Так же и апостол: «То, что ты сеешь, не оживёт, если не умрёт» 646. Так что им поневоле придётся признать, что то, что, как известно, погибло по случайным причинам, жило. И пусть выберут, чего они желают: то ли поверить вместе с католиками, что «Не убий» написано по поводу одного лишь человека, и вместе с нами по праву пользоваться возможностью убивать скот; то ли, если они пожелают это опровергнуть, пусть им запретят также бросать [в землю] семена злаков и бобов, чтобы они их не убивали.

Но, хотя христианская религия питает к ним явное отвращение, нам всё же приказано терпеть подобных людей, по примеру Спасителя, который кроток и смирен сердцем, и пришёл не губить души, но оправдывать грешников. Излагая притчу о плевелах, он судил, что не следует выдергивать плевелы среди колосьев, но следует терпеть их вплоть до жатвы. А почему? А потому, чтобы при собирании плевел не довелось случайно вырвать вместе с ними также и пшеницу. Ведь даже если плевелы и сыны лукавого, то они до времени жатвы могут по действенной милости Божьей измениться к добру. То, что вы, горячо ревнуя в своей груди из-за душ, обманутых дьявольской хитростью, являетесь, конечно, рабом этого великого отца семейства, показывает пыл духовного рвения, когда вы стараетесь тяпкой суда очистить пшеничное поле от плевел, дабы добрые не совращались злыми. Но, чтобы вам не совершить этого преждевременно, следует лучше послушаться изречения Божьего, дабы мы, полагая, что совершаем правосудие в отношении достойных кары лицемеров, из-за нечестивости, прикрытой личиной строгости, не причинили ущерба Тому, Кто не хочет смерти грешников 647, не радуется погибели смертных 648, но умеет терпением побуждать грешников к покаянию. Ибо некоторых из тех, кого поле этого мира считает плевелом, та жатва, возможно, сочтёт пшеницей, а тех, кого ныне мы имеем противниками на пути Божьем, всемогущему Богу по силам даже возвысить над нами в той небесной отчизне* 649.

*Мы говорим это не потому, что хотим защитить упрямство еретиков, но потому что знаем, что это 650 нигде не разрешено в законах Божьих»* 651.

*Муж Божий старался внушать это изо всех сил, чтобы удержать неистовую ярость французов от кровожадности. Ибо он слышал, что они отличают еретиков по одной лишь бледности, будто не подлежит сомнению, что те, кто бледен, – еретики. Так, из-за ошибки и в то же время из-за их ярости они, желая покарать еретиков, очень часто убивали также многих из католиков* 652.

106. После этого случилось, *что после смерти папы Климента 653, из епископа Бамбергского возведённого на апостольский престол, император обратился к нему за советом по поводу избрания вместо него другого.

Тот же, весьма тщательно вникая во все и, особенно, в подобные дела, вместе с другими, для которых испросил участия в этих трудах, неутомимо и тщательно перечитал и деяния римских понтификов, и их декреты, и подлинные каноны, и не смог обнаружить ничего иного, кроме того, что верховного понтифика, какого бы образа жизни он ни был, следует превозносить высочайшими почестями, что его никто не вправе судить и что не следует принимать никакое обвинение низшего чина против высшего.

И, поскольку днём для проведения этого выбора было назначено Рождество Господне, этот отважнейший поборник чистой истины направил туда своего посланника с письмом, которое содержало следующее:

«Пусть ваша светлость, мой государь, подумает о том, что престол верховного понтифика, незаконно низложенного теми, кому не следовало это делать, не случайно был сохранён за ним волей Божьей, когда тот, кого ты поставил вместо него, уйдя из жизни, оставил его предшественнику, всё ещё живому 654, чтобы того вновь там восстановили. И, поскольку вам было угодно испросить по этому поводу наше мнение, пусть с вашего позволения мне можно будет изложить, вооружившись изречениями всех церковных учёных, то, что я считаю наиболее правильным. Ведь когда мы читаем, что апостолы поставили Матфея апостолом вместо предателя Иуды без всякого участия светской власти, то мы верим, что и избрание и возведение в должность папы также должно осуществляться церковными служителями без участия светской власти.

Но да позволено мне будет смело заявить ещё и то, что избрание и возведение в должность папы, законно проведённое по церковному обряду, утверждено, как известно, и Божьей волей. Поэтому дадим вам подобающий вашему благу и чести совет: пусть ваше величество не ставит через голову того, кто всё ещё жив, другого понтифика, дабы не казалось, что вы противитесь Божьей воле, ибо, как свидетельствуют и божественные законы, и церковные декреты, викария Петра никто, кроме одного Бога, не вправе судить».

Итак, посланник отправился ко двору императора 655 с письмом епископа и обнаружил, что верховным понтификом уже избран Поппо 656, епископ Бриксенский, которого римляне впоследствии назвали Дамасом.

Не зная, что теперь делать, он, боясь разгневать императора вместе с недавно избранным папой, всё же подошёл и, сказав, что он – посланник епископа Льежского, насколько умел более остроумно передал императору иные послания, а затем сказал: «После всего этого остаётся ещё одно, что поручил передать вам господин епископ, но, поскольку дело уже сделано, нет более никакой причины говорить об этом, и я полагаю излишним излагать вам оставшееся». Тогда тот, будучи весьма любопытен, тем настойчивее пытался выведать это дело у посла, который упорно пытался от этого увильнуть. Посланник же намеренно пытался тянуть с ответом, искать как бы отговорки от этого и некоторым образом втайне запутать сперва могущественного человека, дабы, как он хорошо знал, загодя унять гнев, если бы тот возник вслед за тем в сердце [короля].

Что же далее? Король торжественно обещал, что всё, что бы тот ни сообщил, он примет без гнева, и вестник, наконец, изложил таким образом то, что ему было приказано; и чем правдивее были те слова, тем более в тягость они стали бы для человека, меряющего волю согласно своему могуществу, если бы тому не помешало предварительное заключение указанного соглашения* 657.

107. *В другое время, когда было приказано напасть со всех сторон с флотом на народ фризов, который во главе с Дитрихом 658 оказывал сопротивление императору, епископ, страшась за войско, не привычное к такого рода битвам, так как любил его, как отец, дабы не попасть в устроенные врагами засады и не подвергать подобным опасностям ни его, ни себя, принял решение оставаться на месте.

Итак, войско, снаряжённое для войны на море, ушло во Фризию и вернулось обратно, а епископ спустя малое время был вызван на собрание и обвинён в нарушении императорского указа. Но, когда он собирался очиститься и доказать, что погрешил не из-за пренебрежения [указом] или строптивости, то ему не дали возможности оправдаться, так как с одной стороны раздался шум приспешников королевской партии, а с другой стороны [его] стала уговаривать толпа епископов, и у него, застигнутого врасплох в такой круговерти, не оказалось твёрдости долго противиться императорской власти. Наконец, поскольку гнев могущественного мужа нельзя было, кажется, унять иначе, он согласился склониться к его ногам и как бы во искупление вины, которой не было, вынужден был обещать 300 фунтов серебра; и затем, во всё время своей жизни он раскаивался в том, что это сделал.

И, хотя император, впоследствии смилостивившись, пожаловал ему всё это вместе со своей милостью, он постоянно укорял себя за то, что не смог отклонить от себя подозрение в такой вине, проявив твёрдость и даже пролив кровь.

Но, хотя он, повинуясь советам епископов, в известной мере уступил, кажется, в этой части, он всё же, помня о звании священника и публично разя грубое безрассудство государя, сказал: «До сих пор, пока я, удручённый старостью, с тобой спорил, ты не дал мне возможности присесть. Пусть же по крайней мере теперь, когда, наконец, стихли исступлённые крики шумевших, ваше величество позволит моему немощному телу немного отдохнуть. Ведь даже если личность Вацо, возможно, и недостойна почёта, то ради священнического сана, пожалованного мне Богом посредством помазания святым миро, не следует всё же столь недостойно томить меня среди толп простонародья». Император, отвечая на это с гневливой спесью, сказал: «Я точно так же помазан святым елеем, ибо мне дана власть повелевать над прочими». Тогда достопочтенный епископ, охваченный праведным пылом, отчитал гордого короля в немногих словах: «Думаю, что вам до сих пор неведомо, что наше помазание настолько же выше вашего, насколько жизнь лучше смерти. Ибо вам, действительно, дана власть вязать преступников и карать их тела, а нам пожаловано достойное звание – разрешать грешных и спасать от вечной смерти их души».

Потрясаемый такими ураганами бурного мира, этот опытный кормчий вёл свой корабль, полный благоуханных плодов добродетелей, к гавани безупречной жизни и, будучи твёрд в неудачах и смирен в удачах, как не умел поддаваться соблазнам мира, так и не мог быть напуган угрозами* 659.

108. *Итак, вернувшись, наконец, в церковь святого мученика Ламберта, добрый пастырь старался вести овец Господних к вечным пастбищам и со всем душевным рвением соединял в них на пути этой жизни, усеянной многими тяжкими трудностями, то, что расколото, укреплял то, что слабо, а то, что твердо и прочно, охранял.

Церкви святого Креста в Льеже он придал пятнадцать каноников, а церковь блаженного Варфоломея пополнил десятью канониками, в достаточной мере и навсегда обеспечив их продуктами питания с принадлежавших ему имений, настойчиво умоляя, чтобы они, украшенные благочестивыми нравами, набожно служили Богу и старались всячески угождать Ему стремлением к святому образу жизни.

Благодаря таким благодеяниям его милости многие зажглись любовью к учению, и мы видели многих, кто от дурных нравов обратился к лучшим стремлениям; поэтому они, как известно, получили от такого щедрого дарителя каноническое подаяние церкви* 660.

*А уж если кому-то из духовенства или из простого народа хотелось построить дом, то этот радостный и щедрый даритель желал стать соработником этого труда посредством достаточного дара; признаюсь, что так же и я, ничтожнейший из его слуг, будучи занят тем же делом, заслужил получить от него восемь фунтов в качестве бенефиция.

Чтобы упомянуть кое-что о совершенстве этого святого, скажу, что в определённые дни недели и, особенно, во время поста он, не удерживаемый никакими досадными помехами – ни морозом, ни дождями, по обыкновению босиком обходил гробницы святых, облегчая нужду бедных, которых ему доводилось встречать на пути, щедрой милостынею. В час трапезы все блюда, которые ему готовились, как если бы он собирался пировать, в том числе и изысканнейшие яства, использовались для пропитания бедных. Так, творящая милостыню рука, сжигаемая огнём любви вместе с вожделенной строгостью поста, вздымала к небесам благовония молитв.

Твёрдостью и соразмерностью непрерывного воздержания, силой бдений и прочих трудов ради Христа он старался являть перед Богом и людьми безупречность своего повседневного образа жизни, не позволяя ни себе, ни своим близким иметь свободное от трудов Божьих время, когда бы он не пел псалмы, не молился, не читал, не совещался о каком-либо полезном деле или не спорил, по крайней мере, о вопросах священного писания; а каким проворным, каким неутомимым, каким решительным и искусным он был в их разрешении! Но кто был бы в силах рассказать обо всех его достойных упоминания словах и поступках? Если бы мы захотели перечислить все замечательные деяния его жизни, то написали бы не бревиарий, как обещали, но огромной толщины книгу* 661.

109. Итак, упомянув всё это о счастливых деяниях его жизни, поспешим теперь к рассказу о его славной кончине. *Шёл шестой год, как он правил епископством с момента своего рукоположения 662, когда с наступлением праздника апостолов Петра и Павла 663 он с радостью принял участие в бдениях; в первый и в следующий дни он торжественно отслужил мессы в церквях каждого из них и, вернувшись к столу, прямо посреди завтрака был поражён сперва ознобом, затем сильным жаром, а потом и сильной болью во всём теле.

Когда он из-за обострившейся тут и там сильной боли не мог более ни посещать хор, ни участвовать в любимом им собрании братьев, то освежал непобедимейший дух в покоях своего дома пением псалмов и приятностью чтения.

Хотя болезнь становилась таким образом всё сильнее, он всё же, по прежнему сильный и твёрдый духом, протянул до среды, в которую празднуют отдание праздника апостолов 664. Уже на рассвете этого дня он приказал позвать того пресвитера, который обычно с неусыпной заботой печётся о церковных делах, и велел совершить над ним обряд священного елеопомазания. В той молельне, что примыкает к спальне, он приказал принять аббатов, пресвитеров и клириков более низкого ранга, дабы в их присутствии распорядиться имуществом церкви, исповедаться Богу в присутствии этих свидетелей и, пока те будут молиться и петь псалмы, принять святое помазание. Сам он при участии только двух человек, посвящённых в его тайны, в одной надежде на блаженное воскресение омыл тело из почтения к святому помазанию. После этого его облачили в белые одежды, и он предстал перед теми, кто ждал его в названной молельне, и был усажен братьями в кресло; сидя на нём, он, как обычно, предался пению псалмов и чтению, послушал мессу и укрепил святейшим причастием тела Господнего блаженную душу.

Между тем, были распределены имущества церкви: одну часть их честный завещатель завещал своему преемнику, другую – бедным и служащим Богу, исключив из этого завещания всех родственников* 665.

110. *Итак, когда всё было мудро улажено, Ольберт, аббат Жамблу, его сверстник и товарищ с самого детства, а также его близкий советник в отношении закона Божьего, облачился в священническое одеяние для совершения в отношении него обряда священного помазания. Когда он приблизился, блаженный священник Христов, хоть и почти мёртвый телом, но зато живой умом и духом и поддерживаемый силой Божьей, насколько мог, поднялся с постели, преклонил колени перед алтарём и, исповедовавшись в присутствии тех, кто там был, в своих грехах, осудил их с величайшим сокрушением сердца.

Когда он покаялся перед Богом во всех грехах, о каких смог вспомнить, аббат почтительно посоветовал ему, чтобы он, если когда-то в чём-то погрешил против императора, не преминул сознаться в этом. Но тот ответил, что совесть его чиста, ибо он ни в чём не погрешил против императора; но он виноват лишь в одном: в том, что, хоть и был неповинен, с противоправным смирением припал к его ногам, тем самым дав повод к подозрению тем, кто это видел, и не побоялся, кроме того, подчинить священническое достоинство светской особе.

Сказав это, он просил простить ему, если чем-то погрешил против братьев, которые там были. Но представители духовенства, которые там стояли, не помня ни одной неприятности, которую бы они от него претерпели, разразились слезами и благоговейно просили у Господа Бога для своего епископа прощения всех его грехов.

Таким образом получив, наконец, после сделанной исповеди отпущение грехов, первосвященник посредством священного помазания, с псалмами и молитвами, относящимися к этому обряду, был торжественно отправлен названным аббатом в путь к миру и блаженному покою* 666.

*Затем, когда каждый вернулся к себе, святой епископ остался таким образом лежать в постели, из-за усиливающейся тяготы всё более и более слабея телом, но весьма усердно молясь Господу в ожидании своей кончины.

На следующий после отдания дань 667, когда думали, что близится уже его кончина, и братья вернулись к нему вместе с аббатом, чтобы, как обычно поступают с умирающими, положить его, готового умереть, на землю, он сказал: «Не возитесь сегодня со мной понапрасну, но завтра, когда я умру, приходите».

При этих словах Ольберт, аббат Жамблу, разразился слезами и, воздев глаза и руки к небу, сказал: «Пусть могущественнейшая милость Божья не даст мне пробыть в этом теле и семи дней после тебя». Слова этой просьбы, как подтвердил исход дела, были услышаны Божьим состраданием. Ибо после смерти епископа на следующий день 668 и устройства ему пышных похорон, этот [аббат], как только прибыл в монастырь святого Иакова, которым управлял наряду с монастырём в Жамблу, внезапно начал страдать от лихорадки; болезнь усиливалась с каждым днём, и на седьмой день 669 после смерти блаженного епископа он, как и желал, отдал Господу душу, чтобы по этому мистическому числу дней стало ясно, что за заслуги одинаковой жизни оба они были приняты из круговерти этого мира в один покой вечного блаженства.

Итак, отходят, отходят к своему создателю блаженные души праведников, наставленные разнообразными благочестивыми стремлениями; как живые камни, они соединяются для постройки небесного Иерусалима 670, один – венец клириков среди нас, другой – украшение монахов, оба – сведущие в духовной и светской мудрости, прочнейшие колонны в храме Божьем.

Будучи в безопасности при таких стражах, охраняемый такими воинами, ты предавался наукам во время этого достойнейшего мира, не страшась ни тайных козней разбойников, ни вторжения тех, кто нападал открыто, о Льеж, до сих пор счастливый, но ныне, утративший такое счастье и достойный того, чтобы тебя безутешно оплакивали* 671. *Ведь если бы даже твёрдые камни могли проливать слёзы, то и тогда нельзя было бы достойным образом оплакать непоправимую потерю, понесённую из-за смерти Вацо; так как ты, прославленный блеском его добродетелей, добился такой славы для своего благородного имени, что среди крупных городов вокруг именно тебя стали называть источником мудрости. Разве есть на земле столь отдалённый край, где не знали бы имени Льежа благодаря славе Вацо, разлетевшейся повсюду? Мало того, что тебя, гордого таким отцом, знает трёхчастная Галлия! Небезызвестен ты и для несущей альпийские кручи Германии. Представление о твоей славе получили и паннонцы 672, и иберы 673. Да и от рассеянных по краю света британцев и аквитанов с арвернами не укрылось, как высоко ты поднял голову благодаря авторитету такого правителя. Из-за достоинств епископа тебе уступают благороднейшие города вокруг. Да и могущественный Рим не счёл для себя недостойным быть превзойдённым твоей славой, ибо в современное время из православных [городов] не осталось ни одного равного тебе.

А теперь ты – увы! – стоишь, лишённый такого пастыря, всего лишь тень великого имени, и отголоски прежней славы всё ещё призывают в вожделенную школу многих любящих науку, надеющихся, что наряду со славным обучением им также бесплатно предоставят пищу и одежду. Ибо они уверяют, что в этой надежде и были призваны из пределов страны, поверив тем рассказчикам, которые изведали подобное на себе, когда находились у нас. Последние по большей части не напрасно стремились к изучению наук, когда один лишь Вацо имел обыкновение всех принимать и заботиться обо всём необходимом; теперь же благочестивые труды в тебе настолько уменьшились, что всё то, что неустанно творил он один, мы все разом, если бы и хотели, не в силах были бы совершить* 674.

Умер же достопочтенный и святой епископ Вацо в 1048 году Господнем, 8 июля 675, и был погребён перед главным алтарём в церкви святого Ламберта. В наше время место его погребения было неизвестно людям, но, после того как церковь сгорела, каменщики стали рыть фундамент для новой постройки, и его тело было найдено в мраморном гробу, на котором была сделана сверху такая надпись:

Мир рухнет прежде, чем появится второй Вацо.

После этого, во времена господина епископа Гуго 676, его мощи были перенесены и почтительно положены в той же церкви, возле алтаря святого Андрея.

*А теперь, о милый Льеж 677, если есть у тебя в сердце или набожность Божья, или достойная любовь к миру, постарайся, пожалуйста, весьма горячо возобновить по крайней мере остатки древнего благочестия, так как если даже ты и лишилась отцов, то вместо них у тебя всё же родились сыны 678, которых, хоть они ещё юны и невежественны, всемогущий Бог в силах обучить на примере добрых отцов до самой вершины святой веры.

Тебя следует также предостеречь: не смей приписывать дары Господа твоего, если таковые у тебя есть, своим заслугам, но скорее, оценив про себя собственную слабость, припади к ногам всех церквей и, особенно, твоей матери – святой Кёльнской церкви, которую Господь соизволил украсить как несметным количеством мучеников и исповедников обоего пола, так и прекраснейшим венцом святой веры. Почитай её, как мать, чтобы и она признавала тебя дочерью, дабы тот небесный носитель ключей, первый вождь и покровитель обеих, впустил к радостям Господа своего: тебя – в вознаграждение за смирение, её – в вознаграждение за любовь, чтобы вы вечно там жили, и разместил бы вас в небесных чертогах Иерусалима, чтобы видеть Бога богов на Сионе, в то время как сам Господь Бог, живой и истинный, стоит выше, Он, который един в Троице и троичен в единстве, единый имеющий бессмертие, который обитает в неприступном свете 679, живёт и царствует во веки вечные. Аминь* 680.

111 681. Мы сочли целесообразным вставить в конце этого сочинения сведения о той церемонии, которой пять церквей, а именно, святого Мартина и святого Петра, святого Креста, святого Иоанна и святого Варфоломея, обязаны почитать свою материнскую церковь, то есть церковь Пресвятой Марии и святого Ламберта.

В какие праздники церкви обязаны приходить на вечерние службы с хором и школой в полном составе.

На Рождество Господне – на первую и вторую вечерние службы; той же ночью – на две ночные мессы; на Пасху – на вечерние службы воскресенья и среды; на Троицу – на первую и вторую вечерние службы; на праздник святого Ламберта и на день освящения этой церкви – на первую и вторую вечерние службы, они должны [посылать] хор в полном составе с его отроками, так чтобы лишь немногие, сильно больные, оставаясь в своей церкви, исполняли там [соответствующие] обряды.

В какие праздники они обязаны приходить с половиной хора.

На Очищение же Пресвятой Марии, в понедельник и вторник Пасхи, на Вознесение Господне, на праздник всех святых, на первую и вторую вечерние службы, они должны [посылать] хор в половинном составе с его отроками. В среду Пасхи они участвуют потому, что не участвовали в первую вечернюю службу Пасхи, а в понедельник и вторник – потому, что в Вербное воскресенье их не было на первой и второй вечерних службах.

В какие праздники они должны приходить для участия в крестном ходе и мессе со всем хором.

В день Рождества Господнего – для участия в мессе; на Очищение Пресвятой Марии, в Вербное воскресенье и в день Пасхи, Вознесения, Троицы – для участия в крестном ходе и мессе. На праздник святого Ламберта, освящения [церкви] и всех святых – для участия в мессе; [в эти праздники] все каноники из семи указанных церквей должны собираться со своими школами, так чтобы никто не отсутствовал. Все крестные ходы должны петь посредине монастыря псалмы в день Пасхи, Вознесения, Троицы прежде прочих праздников.

В какие праздники они обязаны посылать двух певчих каноников на утренние службы.

Также на утренние службы Рождества Господнего, Пасхи, праздника святого Ламберта и освящения [церкви] эти семь церквей обязаны посылать: каждая – двух певчих каноников.

На праздник же пресвитеров, дьяконов, иподьяконов они должны посылать двух каноников соответствующего чина, записанных в акте святого Ламберта, и те обязаны принимать участие во всех ночных и дневных службах данного праздника.

О церквях святых Петра и Дионисия и о том, к чему они обязаны.

Для участия в вечерних службах, когда пять церквей должны посылать хор в полном или половинном составе вместе с его школами, две церкви, то есть святого Петра и святого Дионисия, точно так же должны посылать хор в полном или половинном составе, но без его школ.

Кроме того, на отдание Рождества Господнего, в понедельник, вторник и среду Пасхи, на Троицу, на Вознесение Пресвятой Марии, на отдание святого Ламберта эти две церкви должны посылать: каждая – шесть каноников, чтобы те участвовали в вечерних и утренних службах этих празднеств.

Кроме того, на испытания оглашённых все эти семь церквей обязаны [посылать] всех пресвитеров в облачении вместе с дьяконами и иподьяконами, а также двух отроков, снабжённых свечами и кадильницами.

Для участия в крещении и мессе семь церквей обязаны [посылать] четырёх каноников, в ночь Пасхи и на Троицу.

В Великий Четверг все эти церкви должны приходить на празднование вечери, которую епископ, то ли отсутствуя, то ли присутствуя, должен совершать с елеем, облатками, яблоками и вином. Если он будет присутствовать, то обязан дать церкви святого Ламберта 30 солидов полновесной монеты и каждой церкви – 15 солидов. Если епископ будет присутствовать и служить мессу, пять церквей должны [посылать] пять дьяконов и столько же иподьяконов в облачении: в день Рождества – для участия в мессе; в день отпущения грехов – для принятия кающихся и участия в мессе; в день Пасхи – для участия в крестном ходе и мессе, в вечерней службе этого дня и в вечерних службах среды той же Пасхи; в день Троицы – для участия в крестном ходе и мессе; на праздник святого Ламберт и в день освящение его церкви – для участия в мессе.

Прочие две церкви, то есть церкви святого Петра и святого Дионисия, должны [посылать] двух дьяконов и столько же иподьяконов в облачении: для участия во второй ночной мессе Рождества; на Обрезание Господне – для участия в мессе; на Очищение Пресвятой Марии, на Вербное воскресенье, в Святую Субботу Пасхи и на Троицу, в понедельник, вторник и среду Пасхи и Троицы, на Вознесение Господне, на Вознесение Пресвятой Марии, на отдание святого Ламберта и на праздник всех святых – для участия в мессе; в понедельник и вторник Пасхи – для участия в вечерней службе.

О том, к чему аббаты обязаны в праздники в присутствие епископа.

Если епископ будет здесь в день Вербного воскресенья, в день Рождества, в день Пасхи, в день Троицы, то его проводниками к мессе будут аббаты из монастырей святого Иакова и святого Лаврентия. На праздник же святого Ламберта и в день освящения его церкви все аббаты Льежского прихода обязаны быть здесь и по очереди вести епископа к мессе.

Во время литаний все крестные ходы должны собираться в установленных местах. Декан церкви святого Ламберта должен может указать им собираться не только во время них, но и в случае какой-либо нужды – то ли сильной засухи, то ли дождей, то ли прочих такого рода дел, то ли для встречи крестным ходом епископов или светских князей.

Также, если между ними возникнет какая-то жалоба – из-за провинности ли, или из-за пребенды, которая потребует суда высшей инстанции, её следует подавать епископу не ранее, чем она будет рассмотрена в капитуле святого Ламберта.

О том, чем кафедральная церковь обязана прочим церквям за указанные выше услуги.

За все эти услуги братья церкви святого Ламберта, в свою очередь, должны платить им братской любовью, по мере своих сил оказывать поддержку в причинённом ущербе и обидах, иметь во всех отношениях общие и равные права в погребении усопших братьев своей и их церквей и посылать на их праздники для участия в их богослужениях четырёх каноников, если те попросят.

В день Рождества, Пасхи и на Троицу [они должны] давать всем каноникам и викариям каноников полноценное питание в трапезной святого Ламберта.

В день Вербного воскресенья они точно так же [должны] давать питание каноникам, но лишь десяти от каждой церкви.

Также их слугам, которые во время этих четырёх трапез подносят кубки для питья, полотенца и тазы для воды, которую надлежит подавать для рук до и после еды, они [должны] предоставлять трапезу.

Каждая церковь должна принимать эту воду до и после еды от собственных слуг, за исключением людей из церкви святого Мартина и церкви святого Павла, для которых епископ Эбрахар только и добился привилегии, чтобы братство святого Ламберта подавало им после завтрака воду со своими полотенцами, тазами и слугами.

О том, что декан церкви святого Ламберта, должен и может наказывать каноников второстепенных церквей, если те погрешат в отношении совершаемого обряда в церкви или ином месте в собрании церквей, где будет присутствовать кафедральная церковь; и это подтверждается правом, грамотами, обстоятельными доводами и примерами.

Если они в чём-то отступят от указанных выше обязанностей, или затеют спор либо драку в собраниях, в которых примет участие церковь святого Ламберта, либо проявят небрежность в своих обязанностях, то будут наказаны деканом святого Ламберта, как судьёй, в капитуле церкви святого Ламберта и по приговору собратьев той же церкви святого Ламберта.

Это установлено и утверждено по праву, необходимости, предписанию и привилегии материнской церкви.

По праву – потому что сами фундаменты семи церквей помещены в имении святого Ламберта, а сами церкви наделены и одарены добром этой материнской церкви как в церквях, так и в имениях. Поэтому они по праву обязаны повиноваться той, от которой получили начало и в фундаменте и во владениях.

По необходимости это сделано потому, что деканы каждой церкви не всегда могут быть рядом, чтобы иметь возможность заботиться о своих канониках и в церкви святого Ламберта, и в свой собственной, особенно, когда ими посылается то половина хора, то шестеро, то четверо, а то всего лишь двое каноников (ведь они не могли заботиться о двух хорах в одно и то же время); неудобство это уступлено деканами того или иного места и возложено на декана церкви святого Ламберта, чтобы он обладал в своём месте дисциплинарной властью как над своими, так и над чужими, поскольку, присутствуя лично, он всегда может делать это гораздо лучше.

С этим же, по-видимому, согласуется и каноническое предписание; ибо оно повелевает, чтобы «проступки имели конец там же, где и возникли». И в другом месте: «Всё должно совершатся на своём рынке»; так разве не правильно, чтобы в главном месте, где должны соблюдать наибольшее благочестие, отсутствующие там магистры обладали меньшей дисциплинарной властью? Почему же проступок, который там совершится, должен караться в другом месте, когда даже по светскому праву оправдание или осуждение должны проводиться именно там?

Итак, чтобы ещё прочнее удержать за собой это преимущество, материнская церковь по древнейшему предписанию своих предшественников добилась для себя права как в приходских братствах ставить деканов из самих прихожан, а архидьяконов – из главной церкви, так и в канонических братствах назначать деканов из их числа, а настоятелей – из главной церкви.

Но [мне] возразят: если одна церковь не должна иметь двух деканов, то почему служат в двух церквях? Не будем далеко ходить за примером: если с согласия епископа выйдет так, что кто-то будет служить двум церквям, а именно, Маастрихтской и Льежской, то разве не будет у этого каноника своего декана в первой церкви, после того как он получит второго декана в новой? Таким образом он, получив двух деканов, в одном месте будет подчиняться решениям одного, в другом месте – другого. Как происходит в разных церквях, так может происходить и в разных хорах, так что один и тот же каноник в хоре святого Петра будет подчиняться декану этого хора, а в хоре святого Ламберта – признавать власть декана того хора. Ибо тех, кого единство хора и должности делает одним целым, не должно разделять различие в лице прелата. В самом деле, почему то, что происходит в символическом братстве, не может происходить в каноническом? Ведь когда кто-то имеет своего декана в каноникате, то в символическом братстве он принимает другого. И всё, чем он там провинится, он там же и исправит по его приговору.

Но [мне] возразят: зачем мы будем признавать прелатами тех, от кого ничего не имеем? То, насколько это ложно, мы показали выше. А теперь посмотрим, насколько это вздорно: ведь как есть много людей, от которых мы имеем земные пожалования, но не подчиняемся им духовно, так и очень многие, а то и почти все прелаты – таковы, что мы ничего от них не имеем, но повинуемся им духовно. Ибо что мы имеем от римского понтифика? Что от архиепископа Кёльнского? Что от деканов или настоятелей нашей церкви? Но мы, однако, не можем отказать им в нашем повиновении. Ибо к послушанию нас побуждает не мирское владение, но изъявление покорности ради спасения души.

Итак, поскольку церковь святого Ламберта получила привилегию материнского предпочтения перед семью своими дочерями не то что 31 год назад (ибо каноническое предписание считает захват нерушимым по истечении этого времени), но более ста лет назад, то каким образом люди [церкви] святого Петра могут хотеть или быть в состоянии сбросить с себя то подчинение, которое они как бы по наследственному праву терпят вот уже столько времени при всех своих предшественниках?

Ведь церковь блаженного Ламберта обладает множеством прецедентов этого права, которыми может доказать своё предпочтение не только на слух, но и наглядно. Так, Гизо из [церкви] святого Варфоломея, проявив непокорность в своём капитуле, был отведён своим настоятелем Ведериком в капитул [церкви] святого Ламберта и там по решению этого капитула заточен до дачи удовлетворения не то что в клуатр, но в тамошнюю темницу.

Далее, когда в последний день литаний близ [церкви] святого Ламберта между людьми [церкви] святого Креста и [церкви] святого Иоанна возникла крупная драка из-за того, в каком порядке им стоять, это дело было решено в капитуле [церкви] святого Ламберта таким образом, что схоластик Алькольд привёл своих провинившихся мальчиков для наказания в школу святого Ламберта, а декан [церкви] святого Креста отвёл каноников, имевших более высокий ранг, для наказания в капитул святого Ламберта.

Также Франко из [церкви] святого Креста был присуждён в капитуле святого Ламберта к наказанию из-за небрежности в одном своём обряде.

Также Готшалк из [церкви] святого Дионисия, поскольку был непокорен декану своего монастыря, загладил свою вину перед ним, понеся телесное наказание.

Также мальчики из [церкви] святого Мартина устроили там драку и по решению братьев [церкви] святого Ламберта схоластик Хериберт отвёл этих мальчиков в школу святого Ламберта и там наказал.

Точно так же Аццо из [церкви] святого Павла в присутствии и по решению декана Генриха, который до сих пор жив, поплатился телесным наказанием и заточением.

И если они пренебрегают вспоминать прошлое, то почему не желают обратить внимание хотя бы на повседневные примеры, ради обнаружения по которым преимущества материнской церкви смогут по крайней мере по постоянному колокольному звону в канонические часы узнать порядок своего подчинения? Ведь если их колокола не должны звонить ни в какие часы, если прежде не пробьёт колокол святого Ламберта, то что иное это может значить, как не то, что другие колокола как бы подчиняются этому колоколу, чтобы показать, что и другие церкви в исполнении своих обрядов и их порядке должны во имя послушания соблюдать уважение к привилегии материнской церкви?

Итак, поскольку каноническое предписание повелевает, чтобы за каждой церковью сохранялись её права, а также, чтобы церковный обычай, если он не грешит против веры и добрых нравов, соблюдался как закон, то почему хотя бы, как было сказано выше, не соблюдается заповедь Господа, сказавшего: «Почитай отца твоего и мать твою» 682? Ведь поскольку, как сказал Иннокентий, «в церкви не должно быть ничего бестолкового, ничего неустроенного», они не необходимости станут или головой, или членами, либо все будут головами. И, как говорил апостол, где тогда тело? Значит, Льежская церковь не будет устроена, но будет многоголовым чудовищем, как сказочный цербер или привидение; ведь они не могут отстоять эту раскольническую привилегию, сославшись хотя на какое-то предписанием, тогда как материнская церковь не только на епископской кафедре, но и в любом крестьянском приходе отстаивает за собой то право, по которому в главные праздники её должны навещать и почитать многолюдные толпы её дочерей. И если этим пренебрегут, то это будет наказано по приговору её синодальных мужей на соответствующем соборе.

Однако, люди [церкви] святого Петра пренебрегли почтением к этой привилегии в святой день Вербного воскресенья; ибо когда они вкусили в трапезной святого Ламберта полноценную трапезу, то после еды потребовали воду для рук не у своих, как должны были, а у наших слуг. Когда те по праву им в этом отказали, они вместо того, чтобы получить после воды вино или хотя бы канонически поблагодарить за полученные благодеяния и таким образом подать нам жалобу, если были чем-то нами обижены, внезапно в беспорядке, мало того, в неистовстве, прямо перед столь славным собранием Льежской церкви: одни, поправ ногами столы и столовые приборы, попрыгали с этих столов посредине трапезной, другие – по обыкновению беглецов ушли весьма непочтительно.

Мы же, напротив, восприняли это хоть и с досадой – ввиду проявленного ими неуважения, но спокойно – из-за страха Божьего, и, дабы не запятнать себя подозрением в том, что мы действуем скорее спьяну, нежели из стремления к правосудию, отложили дело до понедельника.

Затем мы, отправив наших братьев Арнульфа и Рембальда, велели передать декану и братьям [церкви] святого Петра, чтобы во вторник, в час собрания капитула, они пришли к нашему капитулу и на глазах у собратьев всего города сперва получили правосудие по поводу наших людей, если те чем-то против них погрешили, а затем сами дали удовлетворение Богу и нам за совершённую непочтительность.

В среду, в час собрания капитула, когда там собрались деканы и собратья всего города, те не пожелали явиться; собратья города, поскольку это также и им казалось недостойным, просили у нас дать им отсрочку на это же время. Что и было сделано. Те тут же пришли, но, войдя в наш монастырь, расположились в каком-то его углу.

Когда же мы велели передать через наших людей и через тех самых собратьев города, чтобы они вошли в наш капитул при указанном выше условии принесения извинений нами и ими, те передали в ответ, что если мы хотим к ним прийти, то пусть, мол, приходим, но не по праву, а ради братской беседы; если же мы хотим чего-то иного, то они не войдут в наш капитул.

Хотя нам причинили такую обиду, мы всё же, не желая выносить против них скороспелого решения, дали отсрочку на сорок дней, а затем ещё на сорок дней, а пока что неоднократно предлагали им через деканов и собратьев города, а затем через двух братьев нашей церкви – Рембольда и Николая – те же условия, пока те, наконец, не ответили нам через двух своих братьев – Ричарда и Альберта, что не придут в наш капитул, ибо это не может быть решено у … их, чтобы это произошло при каком-либо согласии их братьев.

Тогда, наконец, осознав их упрямство, так как они, увещеваемые столькими каноническими послами, ответили, наконец, через своих вестников, что не придут, мы, собрав наш капитул и побуждая нашего декана, решили, что раз они столько раз и так долго отвергали смиренные увещевания прочих послов, пусть теперь по крайней мере их настоятель Андрей в присутствии четырёх братьев этого места объявит декану [церкви] святого Петра от имени декана [церкви] святого Ламберта, чтобы тот во имя послушания в назначенный день привёл непочтительных каноников в капитул, как и был обязан по праву; и, если тот не покорится, то пусть он во имя послушания объявит это самим каноникам; что и было сделано. Декан, однако, отказал ему в послушания, и ни сам, ни братья, увещеваемые во имя послушания, не явились в указанный день.

Слыша и видя это, [мы] вновь решили, что поскольку декан [церкви] святого Петра отказал ему в послушании и проявил непокорство, пусть настоятель объявит о собрании капитула в [церкви] святого Петра; и, поскольку те избежали слушать это повеление, пусть он в присутствии четырёх братьев из [церкви] святого Петра вновь объявит декану, если тот пожелает прийти, а затем самим провинившимся каноникам поимённо, чтобы те пришли во имя послушания. Что и было сделано по чёткому плану; ибо когда было точно установлено, что они намеренно уклоняются от повеления, его велено было дать там, где они должны канонически собираться и принимать послушание. Но, хотя декан и некоторые виновные ускользнули, тем, кто там был, и тем, кого там не было, поимённо было приказано явиться в назначенный день во имя послушания.

Когда те пренебрегли этим, декан [церкви] святого Ламберта побудил своих братьев решить, как ему следует поступить с ними дальше; а те, в свою очередь, рассудили, что не следует увещевать далее тех, кто, столько раз слыша [увещевания], пренебрегали [ими] или вообще отказывались [их] слушать, но запросили одно только решение – следует ли считать непослушными и мятежными тех, которые столько раз пренебрегали его повелениями.

Итак, когда декан побуждал их по поводу этого решения, те, заметив, что по приговору этим виновным братьям грозит осуждение, и они могут тут же осудить их, как непослушных и мятежных, каковыми те и были, всё же ради милосердия просили для них отсрочки в сорок дней, чтобы те образумились за это время, если захотят.

Итак, по прошествии сорока дней, в день вынесения судебного решения, который пришёлся на канун Вознесения Пресвятой Марии, в зале капитула [церкви] святого Ламберта собрались архидьяконы, настоятели, деканы и прочие старейшины семи общин.

Тогда же в зал капитула [церкви] святого Ламберта возвратились декан и десять провинившихся братьев из [церкви] святого Петра; и там по решению капитула святого Ламберта как сами они, так и их декан смиренно просили прощения при полном собрании; по этому случаю привилегия материнской церкви была канонически и единодушно возобновлена и утверждена в присутствии семи [её] дочерей под председательством декана [церкви] святого Ламберта.

Каноники из всех общин, какие есть в Льежском епископстве, должны быть там в день мессы святого Ламберта и в день освящения его церкви, смотря по тому, каким будет число братьев, а равно и все приходские деканы в каноническом облачении, как они были в хоре и трапезной.

Это – та церемония, которой, как было сказано выше, не только пять или семь церквей, но и вообще все церкви и монастыри всего города и епископства должны почитать свою материнскую церковь, то есть Пресвятой Марии и святого Ламберта. Что они и делали на протяжении вот уже более 160 лет, и сегодня без промедления делают по милости Божьей, и, если даст Бог, будут делать, пока существуют и сама мать, и эти дочки; да это и понятно, когда даже фундаменты семи церквей, которые есть в Льеже, располагаются в аллоде святого Ламберта! Сами же церкви наделены и одарены добром этой материнской церкви как в церквях, так и в имениях.

Завершается вторая книга.

Текст переведен по изданиям: Aegidii Aureaevaltensis Gesta episcoporum Leodiensium. MGH, SS. Bd. XXV. Hannover. 1880; Chapeauville, Jean, Qui gesta pontificum Tungrensium, Traiectensium, et Leodiensium scripserunt, auctores praecipui, ad seriem rerum temporum collocati. Leodii. 1613

© сетевая версия - Strori. 2016
© перевод с лат., комментарии - Дьяконов И. В. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Monumenta Germaniae Historica. 1880