Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ФЕРНАН МЕНДЕС ПИНТО

СТРАНСТВИЯ

ГЛАВА CCXXI

Как с этого острова Шампейло мы перебрались на остров Саншан, а оттуда в Лампакау 361, а также как были уничтожены два португальских поселения в Китае

Покинув остров Шампейло, мы отправились к островам под Кантоном и через пять дней пути по милости господней благополучно прибыли на Саншан, тот самый остров, на котором был погребен отец магистр Франциск Ксаверий, как я уже об этом рассказывал. На следующий день утром все сошли на берег и отправились процессией на то место, где был похоронен святой отец. Мы нашли могилу его заросшей травой и кустами, виднелись только вершины крестов, которыми она была ограждена. Скоро, однако, общими силами мы ее расчистили и благоговейно привели в порядок, установив вкруг нее ограду из толстых столбов, а снаружи ограды забив еще частокол. Все пространство вокруг могилы было выровнено и посыпано песком, а за наружной оградой мы прорыли еще ров и вынутой оттуда землей укрепили частокол. У входа мы поставили очень высокий и красивый крест. Когда все было готово, отец магистр Белшиор отслужил торжественную мессу с пением, в которой принимали участие мальчики-сироты и некоторые любители, отличавшиеся хорошими голосами. Были и парчовые украшения, и подсвечники, и серебряные светильники. В заключение отец магистр произнес небольшую приличествующую случаю проповедь, в которой пересказал жизнь и труды святого мужа, остановившись на великой ревности его к прославлению господа, к распространению его святой веры и к спасению душ, а также на святом намерении, которое заставило его направиться в Китай, где господу нашему было угодно призвать его к себе на небо. Проповедь эта была прослушана с набожным вниманием и не без слез.

На следующий день мы покинули Саншан и прошли шесть легуа к северу до острова Лампакау, где в те времена португальцы торговали с китайцами. Торговля там продолжалась [538] до 1557 года, когда кантонские мандарины по требованию местных купцов предоставили нам порт Макао, куда она теперь перенесена. На этом некогда пустынном острове наши создали великолепный город с домами стоимостью по три и четыре тысячи крузадо и приходской церковью, в которой есть и викарный священник, и бенефициарии; в нем есть комендант, и аудитор, и судейские чины. Жители города чувствуют себя в нем так же уверенно и в такой же безопасности, словно бы они находились в самой безопасной части Португалии. Будем уповать, что господу нашему по бесконечной доброте и милосердию его угодно будет придать этим чувствам уверенности более прочную и надежную основу, чем в Лиампо, другом португальском поселении, о котором я обстоятельно говорил выше, расположенном в двухстах легуа к северу от Макао. Поселение это было в очень короткий промежуток времени совершенно уничтожено и сровнено с землей по вине одного португальца. Я был свидетелем этого несчастия и могу сказать, что при этом погибло большое количество людей и имущества. В Лиампо жило три тысячи душ, из них тысяча двести португальцев, а остальные — христиане различного происхождения. Как меня уверяли со слов людей, в этом деле сведущих, торговый оборот в нем составлял за год три миллиона золотом. Обращалось там преимущественно лионское серебро, открытое всего лишь за два года до моего посещения. Оно было настолько дешево, что легко можно было утроить и учетверить свои деньги на любом доставленном туда товаре. В городе был свой постоянный комендант, аудитор, судья, управляющий казной, судья сиротского суда, торговый староста, секретарь суда, полицейские и все прочие государственные чиновники, включая четырех нотариусов и шесть регистраторов. За каждую из этих должностей платили по три тысячи крузадо, а некоторые стоили и того дороже. Было здесь триста португальцев, женатых на португалках и метисках, было две больницы и дом призрения, на которые тратилось в год более тридцати тысяч крузадо, а муниципалитет получал ежегодно шесть тысяч. Так что общее мнение было, что Лиампо самое богатое и обильное наше поселение во всей Индии, а по размерам своим и во всей Азии. Когда писцы направляли в Малакку какое-нибудь прошение или нотариусы составляли какую-нибудь бумагу, они кончали ее словами: «Сотворено в весьма знатном и верном городе Лиампо именем государя нашего короля». И раз уже это пришлось к слову, воспользуюсь случаем и расскажу, как и почему погиб этот столь цветущий город. А было дело так. [539]

Жил тут один уважаемый и хорошей семьи человек по имени Лансароте Перейра, уроженец Понте-де-Лима. Как говорят, он ссудил на тысячу крузадо негодного товара каким-то не пользующимся большим доверием китайцам. Последние не вернули ему ни денег, ни его добра и бесследно исчезли. Лансароте Перейра, желая выместить эту утрату на тех, кто ни в чем перед ним не провинился, набрал десять или пятнадцать досужих бессовестных и еще более безмозглых португальцев и как-то ночью напал на расположенную в двух легуа от Лиампо деревню под названием Шипатон и ограбил в ней десять или двенадцать проживавших там крестьян, отобрал у них жен и детей и убил при этом тринадцать человек без малейшего для этого повода или основания. Набат, возвестивший об этом неслыханном преступлении округе, собрал на следующий же день всех ее жителей, которые отправились с жалобой к шумбину правосудия. Было произведено расследование всего происшествия и обо всем составлена грамота, которую китайцы называют «макашилау» — жалоба по гласу народа, на имя правительственного шаэна, вице-короля этой провинции, немедленно приказавшего айтау, или, по-нашему, адмиралу, командовавшему армадой в триста джонок и восемьдесят ванканов, на которых было шестьдесят тысяч человек, привести свой флот в готовность в семнадцатидневный срок. Армада эта однажды утром напала на злополучное поселение португальцев, и произошло побоище, изобразить которое во всех подробностях, признаюсь откровенно, у меня не хватает ни знаний, ни уменья, ни слов,— пусть всякий обладающий разумением представит его себе мысленно. Скажу только как очевидец, что менее чем за пять часов, что длилось это устрашающее возмездие десницы всевышнего и приводился в исполнение приговор его божественного правосудия, в городе не осталось камня на камне, ибо все было предано огню и сровнено с землей. Убито было двенадцать тысяч христиан, среди которых восемьсот португальцев, сожженных живьем на тридцати пяти кораблях и сорока двух джонках, а серебра, перца, сандала, гвоздики, мускатного ореха и цвета и других всевозможных товаров, как говорят, погибло на два с половиной миллиона крузадо с лишним. И всем этим бедам и ущербу виною была бессовестность и безмозглость одного скупца-португальца. Несчастие это повлекло за собой другое, не меньшее: в Китае доверие к нам настолько пошатнулось, что никто уже не хотел иметь с нами дела, говоря, что мы дьяволы в образе человеческом, порожденные гневом господним в наказание грешникам. [540]

Произошло это событие в 1542 году 362, когда Индией управлял Мартин Афонсо де Соуза, а комендантом в Малакке был Руи Ваз Перейра Маррамаке. Через два года португальцы возмечтали обосноваться в другом китайском порту, по названию Шиншеу 363, в ста легуа ниже Лиампо, держать там склады своих товаров и вести торговлю. Местные купцы, для которых торговля представляла большие выгоды, за крупные взятки договорились с мандаринами, что они негласно дадут на это свое разрешение. Торговля в Шиншеу шла тихо и мирно в течение приблизительно двух с половиной лет, когда в один прекрасный день комендант Малакки Симан де Мело прислал второго Лансароте Перейру в лице Айреса Ботельо де Соузы, привезшего от коменданта свое назначение начальником порта Шиншеу и главным судьей по наследствам. Человек этот, по слухам, прибыл с таким неудержимым желанием разбогатеть, что, как уверяли, способен был запускать руку куда угодно, не считаясь ни с чем на свете.

В это время в Шиншеу прибыл иностранец-армянин, всеми почитавшийся за доброго христианина. У него за душой было от десяти до двенадцати тысяч крузадо, и так как он был иностранец и, как мы, христианин, он предпочел с мусульманской джонки, на которой прибыл, пересесть на португальский корабль, принадлежавший некому Луису де Монтарройо. Шесть или семь месяцев он мирно прожил среди нас, пользуясь всеобщим расположением и радушием, так как был, как я уже говорил, очень хороший человек и добрый христианин, но вдруг заболел лихорадкой и умер. В завещании своем он объявил, что женат, имеет жену и детей, проживающих в Армении в неком месте под названием Габорен, и что из двенадцати тысяч крузадо, принадлежащих ему, оставляет две тысячи братству Милосердия в Малакке при условии, что они будут служить мессы за упокой его души, а остальную сумму просит передать на совместное хранение судье по наследствам и братьям ордена, пока не будут обнаружены его дети, которым эти деньги должны быть переданы, в случае же их смерти свое наследство он полностью завещает братству. Не успели похоронить этого христианина, как Айрес Ботельо де Соуза поспешил захватить все его имущество, не составив ни описи ему, ни какого-либо другого акта, говоря, что необходимо послать в Армению, находящуюся в двух тысячах легуа с лишним, чтобы выяснить, не наложен ли на это имущество секвестр, и лишь после этого он сможет передать его наследникам. В это же время прибыли в Шиншеу два [541] китайских купца, привезшие на три тысячи крузадо шелков, штофа, фарфора и мускуса, которые они остались должны покойному. Судья присвоил и это, а заодно и все прочие товары китайцев под предлогом, что и они принадлежат покойному армянину, предложив им, если они имеют какие-либо возражения, апеллировать в Гоа к верховному судье по наследствам, сам же он бессилен им помочь, ибо таковы его обязанности. Не тратя много слов на расписывание дальнейшего хода событий, скажу только, что обобранные до нитки купцы вернулись к себе домой и, взяв с собой жен и детей, бросились к ногам шаэна и вручили ему жалобу, где изложили все обстоятельства дела, добавив, что мы, португальцы, люди, не боящиеся суда божьего. Шаэн, желая отомстить как за этих купцов, так и за других, которые уже ранее предъявляли к нам претензии, велел немедленно объявить во всеуслышание, что ни один человек под страхом смерти не имеет в дальнейшем права вступать с нами в какие-либо сношения, а так как это привело к полнейшему прекращению доставки в Шиншеу съестных припасов, недостаток в них получился такой, что то, что стоило раньше каких-нибудь двадцать рейсов, нельзя было теперь раздобыть и за крузадо. Жители поэтому отправились промышлять себе питание по окрестным деревням, причем не обошлось и без грубых насилий. В конечном счете вся страна поднялась на нас с великой яростью и злобой, и через шестнадцать дней к Шиншеу подошла армада в сто двадцать больших джонок, которая рассчиталась с нами за наши грехи: все стоявшие в порту тринадцать кораблей были сожжены до единого, а из пятисот португальцев, находившихся на берегу, спаслось лишь тридцать, не сохранив ни на реал имущества.

Из этих двух прискорбных событий я делаю вывод, что если дела наши в Китае идут сейчас благополучно и торгуем мы с китайцами мирно и с полным доверием (при условии, что мир, заключенный между нами и Китаем, окажется прочным и долговечным), так, надо думать, будет продолжаться лишь до тех пор, пока грехи наши не дадут китайцам повода опять напасть на нас, от чего, господи боже наш, милостиво нас упаси.

Однако вернемся к нашему предмету. Прибыв в Лампакау, о чем я говорил выше, все наши три корабля стали там на якорь, а вскоре к нам присоединилось еще пять португальских кораблей. Но так как подвоз товаров в этом году не в пример прошлым запаздывал, ни одно судно не вышло в [542] эту навигацию к берегам Японии, из-за чего нам пришлось задержаться еще на одну зимовку, чтобы в следующий май, иначе говоря, через десять месяцев, отправиться с попутным муссоном к месту нашего назначения.

ГЛАВА CCXXII

О сведениях, поступивших на этот остров касательно странного события, происшедшего на материке

Когда отцу магистру Белшиору стало ясно, что отправиться в этом году в Японию ему не удастся, как потому, что время муссонов прошло, так и по другим обстоятельствам, препятствовавшим этому предприятию, он распорядился о сооружении на берегу жилья для себя и своих спутников, а также некого подобия церкви, где можно было бы отправлять церковную службу и совершать таинства, необходимые для спасения людей, и к этим постройкам немедленно было приступлено. Все время нашего пребывания на этом острове ни отец Белшиор, ни братья из его ордена не оставались бездеятельными; напротив, они неусыпно заботились о спасении душ, как умножая исповеди, так и другими средствами: благодаря их усилиям из тюрьмы в Кантоне были освобождены два португальца, просидевшие там пять лет, выкуп которых обошелся в полторы тысячи крузадо, собранных с правоверных христиан.

Мы уже шесть с половиной месяцев жили на острове, когда 19 февраля 1556 года в Кантон пришло достоверное известие, что третьего числа того же месяца и года в провинции Санси произошло землетрясение. 1 февраля земля содрогалась с одиннадцати часов до часа ночи, на следующие сутки — с полуночи до двух, а на третьи — с часа ночи до трех, причем землетрясение сопровождалось устрашающей грозой и бурей, земля дала трещины, и словно из самых недр ее вырвались клокочущие потоки воды, затопившие всю местность на шестьдесят легуа в окружности. Из жителей не спасся никто, за исключением семилетнего мальчика, которого, как некое чудо, доставили к богдыхану. Когда известие это достигло Кантона, оно привело всех жителей его в величайшее смятение и ужас. Так как наши усомнились в истинности этого сообщения, четырнадцать человек из шестидесяти португальцев, находившихся тогда на острове, [543] решили проверить его и немедленно отправились в путь. Когда они вернулись, то подтвердили, что известие это было совершенно точным, после чего на основании их показаний была составлена бумага, под которой подписались четырнадцать очевидцев — все португальцы, и эту бумагу Франсиско Тоскано отправил в Португалию королю Жоану III, да будет прославлено его святое имя, со священником по имени Диого Рейнел, одним из четырнадцати очевидцев. По случаю этого события все жители Кантона предавались своеобразному покаянию и, хотя и были язычники, своим примером пристыдили нас, христиан. В первый же день, когда разнеслась эта весть, в два часа дня по всем главным улицам Кантона проехали шесть конных глашатаев в длинных траурных одеждах, восклицавших весьма печальным и жалобным голосом:

— О несчастные люди, непрестанно оскорбляющие господа, внемлите, внемлите слезному воплю, возвещающему вам о горестном и прискорбном событии, о котором вы ныне услышите. Знайте же, что за грехи наши господь опустил карающий меч своего правосудия на народ Куи и Санси, разорив водой, огнем и пламенем небесным всю провинцию этого аншаси, и из всех жителей ее спасся один лишь мальчик, которого доставили Сыну Солнца.

После этого три раза ударили в колокол, и все люди простерлись ниц, издав ужасающий крик: «Xipato varocay»,— что значит: «Справедливы деяния господни». Затем весь народ разошелся по домам, и город обезлюдел на целых пять дней; на улицах не было видно ни одной живой души, чем все мы, португальцы, были несказанно поражены. По прошествии этого срока шаэн, аншаси и весь народ (речь идет только о мужчинах, так как женщины, как считают китайцы, не могут быть услышаны богом из-за ослушания и грехопадения Евы) обошли все главные улицы города необозримой процессией, издавая раздирающие крики, между тем как их жрецы, которых, как говорили, было более пятидесяти тысяч, повторяли:

— О удивительный и милосердный господи, не спрашивай с нас ответа за злые поступки наши, ибо немыми останемся мы пред тобою.

А весь народ в едином страшном крике подхватывал:

— Xapurey danaco o fanara gi paleu,— что означает: «Признаемся перед тобой, господи, в прегрешениях наших».

И так, оглашая воздух криками, они дошли до великолепного храма, посвященного Накапирау, которую они считают царицей небесной, как я уже не раз говорил. На [544] следующий день они отправились в другой — храм бога правосудия Узанге 364 Набора, и так продолжалось четырнадцать дней, в течение которых щедро раздавалась милостыня, было выпущено на свободу значительное количество узников и совершалось много жертвоприношений как благовониями, возжигая орлиное дерево и стиракс, так и кровавых, во время которых было зарезано множество коров, оленей и свиней, чье мясо было роздано бедным. И так в течение почти трех месяцев, что мы оставались тут, продолжались эти стоившие больших денег набожные дела, которые, будь они только вдохновлены верой во Христа и совершены во имя его, были бы ему, как я думаю, весьма угодны. Молва утверждала также, что в течение тех трех дней, когда происходило землетрясение, на Пекин, в котором тогда находился богдыхан, все время падал кровавый дождь, почему большая часть населения покинула его, а сам богдыхан бежал в Нанкин, где по его приказанию было также роздано бедным много милостыни, заключенные выпускались из тюрем и была возвращена свобода бесчисленным пленным, в том числе пяти португальцам, уже двадцать лет пребывавшим рабами в городе Покасере. Попав в Кантон, они рассказали нам много примечательных вещей, между прочим, что богдыхан по случаю землетрясения на одну милостыню потратил шестьдесят тысяч крузадо, а кроме того, велел воздвигнуть, чтобы умилостивить разгневанное божество, великолепные храмы, в число которых вошла и заложенная в Лампакау пагода Хифатикау, что значит «Любовь к богу», храм весьма роскошный и величественный.

ГЛАВА CCXXIII

Как мы прибыли во владения короля Бунго и о том, как он нас принял

Когда наступила пора муссонов, при которых мы могли совершить наше путешествие, мы немедленно собрались в путь. 7 мая 1556 года мы покинули остров Лампакау на корабле, капитаном и владельцем коего был дон Франсиско Маскареньяс, с колыбели прозванный «Соломой», который в этом году был здесь начальником порта. Пройдя четырнадцать суток, мы наконец увидели первые острова, расположенные на широте тридцати пяти градусов к вест-норд-весту от Танишума. Наш штурман, зная, насколько опасно здесь [545] плавание, лег на курс зюйд-вест с намерением подойти к оконечности хребта Минато. Подойдя к побережью Таноры 365, мы шли вдоль него вплоть до порта Фиунги, но так как магнитные стрелки компасов отклонялись здесь несколько к осту, а течение несло нас на север, штурман запутался в счислении, так что, когда он заметил свою ошибку, хоть и не хотел в этом признаться, не желая уронить достоинство моряка, мы успели пройти лишних шестьдесят легуа. Возвращаться вспять нам пришлось с превеликим трудом, так как ветер дул все время противный, и на это у нас ушло еще пятнадцать утомительных дней, которые мы провели, подвергая большой опасности наши товары и жизнь, так как все жители этого побережья восстали против нашего друга короля Бунго и его подданных из-за приверженности их к религии Спасителя 366, которую распространили среди них наши святые отцы. Наконец, когда по милости божьей мы благополучно добрались до гавани Фушеу и стали на якорь против столицы этого государства, о которой я уже много раз говорил и которая в настоящее время является средоточием всего христианства в Японии, решено было большинством голосов отправить меня в крепость Оски, где, по нашим сведениям, должен был находиться король. И хоть я несколько побаивался этой поездки, так как страна была охвачена мятежами, все же ехать мне пришлось, так как об этом меня настоятельно просили решительно все. В спутники мне дали четырех человек, и, забрав драгоценный подарок в пятьсот крузадо, который капитан корабля дон Франсиско хотел поднести королю, я съехал на берег и, сойдя на пристань, первым долгом поспешил в дом куанси Андоно, адмирала и коменданта Канафамы, который принял меня весьма радушно, что меня несколько успокоило. Сообщив ему, куда я собираюсь ехать, я попросил дать нам коней и людей, которые проводили бы нас до места, где находился король, что он немедленно и сделал, и притом более щедро, чем я предполагал. Покинув Фушеу, я на другой день прибыл в селение под названием Фингау, расположенное в четверти легуа от крепости Оски, откуда через одного из японцев, которые сопровождали нас, я дал знать Оскиндоно, коменданту ее, что прибыл к его величеству в качестве посла от вице-короля Индии, а поэтому прошу его указать мне, когда его величеству угодно будет меня принять. На это комендант немедленно прислал мне ответ с одним из своих сыновей; в нем он желал мне и моим спутникам всяких благополучий по случаю нашего прибытия и сообщал, что уже дал знать королю на остров Шеке, [546] куда последний отбыл два дня назад с большой свитой, дабы убить там очень большую рыбу неизвестного наименования, которая подошла к этому островку из открытого моря вместе с большим косяком мелких рыбок, и так как рыба эта уже загнана в узкий залив и окружена, ему кажется, что его величество раньше ночи вернуться не может, но как только он получит ответ от его величества, он даст мне знать, а пока просит меня отдохнуть в более приличествующем мне помещении, где он уже отдал распоряжение меня принять и где ни о чем заботиться мне не придется, ибо земля эта в такой же мере принадлежит королю Португалии, как Малакка, Кочин и Гоа.

Один из слуг коменданта тут же отвел нас в пагоду, посвященную Амиданшо 367, где бонзы ее попотчевали нас великолепным угощением. Король, едва получив известие о моем прибытии, послал с острова, где он был занят поимкой этой огромной рыбы, три гребных фуне, а с ними приближенного камергера по имени Оретандоно, который под вечер прибыл туда, где я остановился, и, найдя меня, первым долгом изустно сообщил мне цель своего посещения, а потом, вынув из-за пазухи королевское письмо и приложившись к нему со всеми поклонами и церемониями, которые у них в этих случаях приняты, передал его мне. Гласило оно следующее:

«Будучи в настоящее время занят делом, очень меня занимающим, узнал о твоем благополучном прибытии в то место, где ты остановился вместе со своими спутниками, и испытал от сего столь великую радость, что искренне говорю тебе: если бы я не поклялся не покидать этих мест, пока я не убью большую рыбу, которую мы окружили, я бы и сам поспешил к тебе, но теперь я не могу это сделать, а посему прошу тебя как доброго друга сейчас же пожаловать ко мне на посланной за тобою шлюпке, ибо, если ты приедешь, а я убью эту рыбу, удовольствие мое будет полным».

Прочитав это письмо, я сел вместе со всеми своими спутниками на фуне, на которой прибыл Оретандоно, а слуга с подарками — на две другие. Так как фуне эти были ходкие, а гребцы на них хорошие, мы за какой-нибудь час добрались до острова, находившегося в двух с половиной легуа, и прибыли туда как раз в то время, когда король с двумястами с лишним людей, вооруженных копьями, преследовали огромного кита, попавшего сюда вместе с большим косяком рыбы. И название «кит», и сама рыбина были для них тогда весьма странны и необычны, ибо китов они до сих пор в этих местах [547] никогда не видели. Когда его убили и вытянули на берег, радость короля была столь велика, что всех участвовавших в ловле рыбаков он освободил от подати, которой они раньше были обложены, и дал им новые, дворянские фамилии 368, а некоторым любимым придворным увеличил содержание, а гезам (нечто вроде королевских камердинеров) велел выдать тысячу таэлей серебром. Меня он принял с радостной улыбкой и принялся подробно расспрашивать о разных разностях, на что я отвечал порой с некоторыми преувеличениями, ибо мне казалось, что таким способом я возвеличиваю португальский народ и приписываемое ему в этих краях значение. Ибо все здесь считают, что короля Португалии по праву можно признать повелителем мира как по площади подвластных ему земель, так и по его богатству и могуществу, и поэтому-то здесь так высоко ценится наша дружба.

Покончив с охотой на кита, мы отправились с острова Шеке в Оски и прибыли в крепость через час после захода солнца. Там все придворные приветствовали его величество, выражая ему на принятый здесь лад всяческую радость и ликование, поздравляя его со славной победой над китом и приписывая ему одному заслугу многих, ибо тлетворный порок лести настолько присущ всем дворам и домам знати, что даже среди варварских язычников он нашел возможность укорениться. Распрощавшись со всей своей свитой, король поужинал уединенно со своей женой и детьми, не желая даже, чтобы кто-либо ему прислуживал, ибо угощение происходило на половине королевы. Но нас всех пятерых, остановившихся в доме одного из своих казначеев, он пригласил и попросил нас из любви к нему поесть в его присутствии руками, как это принято у нас, потому что королеве это зрелище доставит большое удовольствие. Король немедленно велел накрыть нам стол всяческими лакомствами, очень чисто и вкусно приготовленными, которые приносили очень красивые женщины. Мы принялись за предложенные нам яства с большой охотой, причем шутки и любезности, которые говорили нам дамы, особенно же остроты, которые посыпались со всех сторон, когда увидели, что мы едим руками, доставили значительно большее удовольствие королю и королеве, чем все духовные драмы, которые им могли бы представить. Ибо, поскольку этот народ, как я уже не раз говорил, привык есть с помощью двух палочек, он почитает великой неопрятностью брать пищу прямо в руки, как это делаем мы.

Между тем одна очень хорошенькая четырнадцати- или пятнадцатилетняя дочка короля попросила свою мать [548] позволить ей представить небольшую шутку, которую она хотела разыграть с шестью или семью подругами на предмет, о котором только что шла речь, что королева с согласия короля разрешила. Девочки скрылись в соседней комнате, где на какое-то время задержались, а те, кто не принимал участия в этой затее, развлекались тем временем на наш счет, отпуская в нашу сторону множество шуток и насмешек, заставлявших португальцев изрядно краснеть, по крайней мере, четверых из нас, ибо им это было внове, а языка они не понимали; что касается меня, то еще в Танишума мне пришлось присутствовать при подобной сцене, когда нас, португальцев, поднимали на смех, да не только в Танишума, но и в других местах. Впрочем, когда мы увидели, как искренне веселятся король и королева, шутки, сыпавшиеся на нас со всех сторон, стали казаться нам менее обидными. Но вот из внутренних покоев вышла весьма миловидная принцесса в выдержанном во всех подробностях костюме купца, с подвешенным на поясе мечом с золотой насечкой. Встав на колени перед королем и сделав церемонный поклон, она начала:

— Мужественный король и государь, хотя дерзость моя достойна сурового наказания из-за великого различия, существующего по божьему изволению между вашим величеством и моим ничтожеством, великая нужда, в которой я пребываю, заставляет меня закрыть глаза на все могущие проистечь от того последствия... Поскольку я стар, имею множество детей от четырех жен, с коими состоял в законном браке, а кроме того, крайне беден, я пожелал, как любящий отец, постараться не оставить чад моих в нищете. Движимый этим чувством, я попросил у моих друзей денег взаймы, на что некоторые из них ответили согласием, после чего я вложил мой капитал в некоторый товар, который за грехи мои никак не могу продать во всей Японии, почему я и решил обменять его на любой другой, который бы мне за него дали. Когда я горько жаловался на свою незадачу некоторым друзьям в Миоко, откуда я прибыл, они заверили меня, что ваше величество сможет оказать мне помощь. А посему, государь, умоляю вас, из сострадания к моим сединам, немощи, многочисленности чад моих и крайней нужде, соизволить помочь мне в моем бедственном положении, ибо, пойдя навстречу моей просьбе, вы окажете великую милость как мне, так и шеншико, недавно прибывшим сюда на корабле, поскольку в этом моем товаре они нуждаются более всех на свете из-за некого присущего им недостатка.

Пока произносилась эта речь, ни король, ни королева не [549] могли удержаться от смеха, видя, что этот древний, убеленный сединами купец, имеющий стольких детей и терпящий такую нужду, не кто иной, как их юная и весьма красивая дочка. Но, сдержав на мгновение улыбку, король ответил с отменной серьезностью:

— Принеси образчики своего товара, и если это на самом деле нечто, способное пойти им на пользу, я скажу им, чтобы они его купили.

Принцесса с глубоким поклоном удалилась. Мы тем временем терялись в догадках, чем все это может кончиться. Находившиеся в покое женщины (их, должно быть, было более шестидесяти,— мужчин, кроме нас, пятерых, и короля, в помещении не было) начали было корчиться от приглушенного смеха и подталкивать друг друга локтями, но вот снова появился купец, и все стихло. Он шел впереди, а за ним следовали шесть весьма красивых девушек с образчиками товаров. Они тоже были в роскошных одеждах купцов, с мечами и небольшими золотыми щитами у пояса. Выражения лиц были важные и серьезные. Все они были дочери крупных феодалов, выбранные принцессой для того, чтобы участвовать в этой шутке, которую она затеяла представить перед королем и королевой. Изображали они сыновей старого купца, и каждая держала на плече сверток, увязанный в зеленую тафту. Проделывая движения своеобразного танца, они весьма изящно прошлись под звуки двух арф и одной смычковой виолы. Время от времени они принимались весьма приятно петь нижеследующие стишки, написанные в народном размере:

«Высокий и богатый государь, памятуя, кто ты есть, вспомни о нашей бедности. Несчастны мы на чужой земле, презираемы людьми за наше сиротство, и оскорбления, наносимые нам, велики. А посему, государь, памятуя, кто ты есть, вспомни о нашей бедности».

В том же духе были и остальные куплеты, очень мило написанные и заключавшиеся неизменным: «Вспомни о нашей бедности». Когда окончились песня и танцы, все девушки опустились на колени перед королем, и после того как купец весьма складно поблагодарил государя за милость, которую он собирается ему оказать, свертки были развязаны, и оттуда вывалилось огромное количество деревянных рук, вроде тех, которые дарят друг другу в день святого Амара, причем купец довольно остроумно заметил, что, поскольку природа за наши грехи навязала нам грязную привычку есть руками, отчего от них все время отдает то рыбой, то мясом, [550] такой товар, несомненно, пойдет нам на пользу, ибо, пока мы будем пользоваться одной парой рук, другую можно будет вымыть.

От этих слов король и королева громко рассмеялись, что привело нас в крайнее смущение. Заметив это, король попросил у нас тысячу извинений, добавив, что принцесса, зная, как он любит португальцев, решила позабавить нас этим небольшим представлением 369, видеть которое допущены были только мы, его братья.

На это мы выразили надежду, что господь бог вознаградит его величество за великую честь и милость, которую он нам оказывает и которую мы очень высоко ценим, и заверили его, что будем прославлять его во всем мире, пока будем живы. Король, королева и принцесса, все еще одетая в костюм купца, поблагодарили нас цветистыми речами на свой лад, а принцесса добавила:

— Если бы ваш бог захотел меня взять к себе в служанки, я бы ему представила еще и не такие шутки, и уверена, они бы ему понравились куда больше, чем эта, но буду надеяться, что он обо мне не забудет.

Услышав это, мы опустились на колени и, приложившись к ее одежде, сказали, что мы иного от нее не ожидали и думаем, что когда она перейдет в христианство, то станет со временем королевой Португалии. Слова наши очень развеселили ее мать. Распрощавшись на этом с королем, мы вернулись в дом, где нам была предоставлена квартира. Едва наступило утро, король велел нас позвать и подробно расспросил о прибывших отцах, о намерениях вице-короля, о письме, которое я привез, о наших товарах, о корабле и о прочих разностях, на что потрачено было четыре часа с лишним. На этом он отпустил меня, сказав, что через шесть дней рассчитывает вернуться в столицу, где повидает отца магистра и даст на все ответ.

ГЛАВА CCXXIV

Как король Бунго принял посольство вице-короля Индии

По прошествии шести дней король покинул крепость Оски и отправился в Фушеу в сопровождении многочисленной и весьма знатной свиты, в которую входили шестьсот пеших и двести конных, выглядевших весьма внушительно. Народ встретил его всякими празднествами, ликованием, [551] потешными представлениями и всякими дорогостоящими вещицами, до которых здесь все большие охотники. Остановился он в великолепном и весьма богатом дворце. Уже на следующее утро он позвал меня и велел принести письмо вице-короля, ибо в первую голову хотел ознакомиться с ним, а потом, уже прочитав его, поговорить с отцом магистром Белшиором о самом важном. Я немедленно вернулся домой и приготовился к приему. В два часа дня король прислал за мной куанси Нафаму, коменданта города, с четырьмя знатными сановниками, которые в сопровождении множества людей провели меня во дворец. Путь этот они, я и сорок португальцев совершили пешком, ибо таков у них обычай. Должен, однако, сказать, что все улицы, по которым мы шли, были очень чисты и красиво убраны. Народу высыпало на них столько, что натуронам, или стражам, пришлось немало поорудовать своими окованными железом жезлами, чтобы расчистить нам дорогу. Подарки королю везли трое португальцев на конях, а немного отступя, ехали на великолепных конях еще два всадника с пиками, покрытые доспехами, как на турнирах. Когда мы прибыли на первый дворцовый двор, мы увидели там короля, восседающего на байлеу, или помосте, который он нарочно для этого случая велел воздвигнуть. Кроме короля, там была еще вся знать королевства и три посла чужеземных королей — первый от лекийцев, второй от короля Кочина и острова Тозы, а третий от кубукамы и императора Миоко. Все пространство двора вокруг помоста занимали свыше тысячи стрелков из аркебузов и четыреста всадников о доспехах, на добрых конях, кроме этого, здесь теснилось бесчисленное количество народа. На пути к возвышению, где находился король, мы, португальцы, проделали все церемонии и отвесили все поклоны, которые полагаются в подобных случаях. Потом я выступил вперед и вручил государю письмо вице-короля, он принял его стоя, после чего, вновь усевшись, передал его в руки куанси гритау (нечто вроде королевского секретаря), и тот прочел его громким голосом, так чтобы все могли его услышать. Когда с чтением было покончено, король стал расспрашивать меня в присутствии послов и принцев о некоторых вещах, которые он желал узнать о нашей Европе. Один из его вопросов заключался в том, сколько пехотинцев в полном вооружении и всадников в таких же доспехах, как на присутствующих здесь, может выставить наш король. Опасаясь покраснеть, если я солгу, я, признаюсь, несколько смешался; видя это, стоявший рядом со мной португалец взял слово и, не смущаясь, ответил: от ста до ста [552] двадцати тысяч, чем король был весьма поражен, а я еще больше. Король меж тем, которому, видимо, понравилась грандиозность цифр, называемых моим спутником, потратил на расспросы его больше получаса, приходя вместе с присутствующими во все возрастающее изумление. Наконец, обратившись к своим приближенным, он признался:

— Ничто на свете не доставило бы мне большего наслаждения, как увидеть это великое государство. Сколько чудес говорят мне о его богатствах и о необыкновенном множестве его судов. Истинно говорю вам, это доставило бы мне радости на всю жизнь.

Когда же я собирался удалиться вместе со своими спутниками, он сказал мне:

— Когда тебе покажется удобным, можешь передать отцу магистру, чтобы он пришел повидать меня, ибо я готов его выслушать, равно как и всех прибывших с ним.

ГЛАВА CCXXV

О свидании отца магистра Белшиора с королем Бунго и ответе, который мне дал король как послу вице-короля

Вернувшись к себе, я рассказал отцу магистру Белшиору о приеме, который был мне оказан королем, о разговорах, которые при этом велись, и с каким нетерпением он его ожидает, почему мне кажется уместным, раз уж тут собрались все португальцы и одеты они в праздничные одежды, идти к королю немедленно. Отцу магистру и прочим отцам, присутствовавшим при этом разговоре, предложение мое показалось правильным. Поэтому, облачившись так, чтобы придать себе наиболее внушительный вид, отец Белшиор вышел из церкви и направился во дворец. Вместе с ним шли сорок португальцев в праздничной одежде, с плоеными воротниками и тяжелыми золотыми цепями через плечо, четыре мальчика-сироты, одетые в белую тафту с вышитыми шелком крестами на груди и белые шапочки, и брат Жоан Фернандес в качестве толмача. Придя на первый дворцовый двор, отец магистр встретил нескольких вельмож и был ими со всякими церемониями и знаками приязни проведен в покой короля. Последний, приветливо улыбнувшись, взял его за руку и сказал:

— Поверь мне, отец иностранец, что этот день я [553] действительно могу назвать своим из-за великой радости, испытываемой мною, когда я вижу тебя перед своими глазами, ибо мне кажется, что это вернулся святой отец Франциск, которого я любил, как самого себя.

Проведя отца Белшиора в следующую комнату, он усадил его рядом с собой, оказав также самый ласковый прием четырем мальчикам, ибо наших детей еще здесь не бывало. Отец магистр поблагодарил его за оказанные ему великие и многие милости, используя принятые в Японии выражения, которым его научил брат Жоан Фернандес, а затем приступил к самому главному, ради чего он был послан сюда, а именно — предоставить себя в распоряжение короля и преподать ему самый верный путь к спасению. Тот слушал и выражением лица и кивками головы одобрял его. Отец магистр в заранее приготовленной речи, напоминающей святую проповедь, изложил ему все, что для этого необходимо. На это король ответил:

— Не знаю, какими словами заверить тебя, святой отец, как рад я увидеть тебя здесь и слышать от тебя то, что достигло моего слуха. Если я не даю тебе ответа сейчас, то объясняется это обстоятельствами, о которых ты, верно, уже знаешь. Поэтому прошу тебя, раз уж господь привел вас сюда, отдохнуть от трудов, совершаемых тобою во имя его. Что же до того, что пишет мне король в ответ на письмо мое, переданное через Антонио Феррейру, я и теперь не отказываюсь от своих слов. Но время сейчас такое, что, боюсь, узнай мои вассалы о каких-либо переменах со мной, они последуют советам бонз, и притом тем охотнее, что положение мое здесь, как ты должен был слышать от здешних отцов, крайне шатко из-за происшедших у нас восстаний, во время которых я находился в беспримерной опасности и даже вынужден был, чтобы спасти свою жизнь, казнить за одно утро тринадцать самых главных феодалов страны с шестнадцатью тысячами заговорщиков, их сообщников, я не говорю уже о примерно таком же количестве врагов, которых я сослал или которые бежали за пределы моего государства. Но если господь дарует мне когда-либо исполнение моих желаний, мне ничего не будет стоить последовать советам, которые дает мне вице-король.

Отец магистр ответил, что ему очень приятно слышать о добрых намерениях его величества, но все же ему не следует забывать, что жизнь человеческая коротка и все мы смертны. А если ему случится умереть до осуществления своего замысла, что тогда станется с его душой? Король [554] ответил: «Бог знает». Отец Белшиор, видя, что тот пока что дальше добрых слов и поговорок не идет и не желает принять решения по столь важному для нас вопросу, скрыл свое разочарование и перевел разговор на другие предметы, касаться которых, как он понял, его величеству было много приятнее. Проведя таким образом в беседах с отцом значительную часть вечера, король попрощался с ним в почтительных выражениях, вселив в него надежду, что он хоть и не так скоро, но непременно обратится в христианство, что тогда было понято всеми как ответ, достаточно уклончивый. На другой день через два часа после вечерни у отца магистра произошло второе, свидание с королем. Последний проявил к нему, как и всегда, много радушия, но за все время разговора ни разу не коснулся главного. Впрочем, он скоро перебрался обратно в Оски, приказав передать отцу магистру, что он рад будет, если тот останется и будет навещать его в Оски, ибо ему доставляет большое наслаждение говорить с ним о величии божьем и о совершенстве его религии.

Когда прошло более двух с половиной месяцев, в течение которых король не предпринял никаких решительных шагов, ограничиваясь туманными обещаниями и лишь сопровождая их порой попытками оправдаться, что, разумеется, не могло удовлетворить отца Белшиора, последний пришел к выводу, что ему надлежит вернуться в Индию, куда призывали его возложенные на него обязанности, равно как и некоторые другие причины. К ним прибавилось еще письмо, доставленное ему неким Гильерме Перейрой, которое тот получил из Малакки. Ему писали, что в Индию из Португалии прибыл один из братьев по имени Жоан Нунес, посвященный в патриархи пресвитера Иоанна, что весьма взволновало отца Белшиора, ибо ему показалось, что если он отправится с братом в Эфиопию, то сможет принести там много больше пользы, нежели здесь, где, как он убедился, он только теряет время. Но и этому его доброму намерению не суждено было осуществиться, ибо как раз в это время Эфиопия при содействии турок была почти целиком захвачена королем Зейлы и абиссинскому государю пришлось с небольшим количеством сторонников скрыться в горах Тигремахона, где он был в конце концов отравлен магометанами. Когда же в той небольшой части Эфиопии, которая осталась свободной, воцарился его старший сын Давид, он возвел на патриарший престол некого александрийца, своего бывшего учителя-схизматика, столь упорного в своих заблуждениях, что он открыто высказывал в своих проповедях, будто лишь он является [555] истинным христианином в той религии, которую исповедует, а не его святейшество. Так и прошли бесплодно для святых отцов все пять лет правления Франсиско Баррето и дона Константино, и оба они умерли, один в Гоа, а другой в Кочине, не осуществив своих намерений, и до сих пор для спасения абиссинцев не предпринято ничего, да и вряд ли будет предпринято, если только по воле господней не совершится чудо, так как в Меккском проливе у нас в лице турка уж очень дурной сосед.

Видя, что дела святых отцов в Фушеу идут плохо, а отец магистр Белшиор уже перебрался на корабль, я отправился в Оски повидаться с королем и получить от него ответ на письмо, которое я ему привез. Король мне немедленно его вручил, так как ответ был уже написан, а в благодарность за полученные подарки передал мне богатые доспехи, два золотых меча и сто лекийских вееров. Письмо, написанное им, гласило следующее:

«Государь вице-король прославленного величья, восседающий на престоле тех, кто творит суд властью своего скипетра, я, Яретандоно, король Бунго, оповещаю Вас, что в этом городе Фушеу посетил меня по Вашему повелению посланец Ваш Фернан Мендес Пинто с письмом Вашей светлости и предназначенным для меня подарком, состоящим из оружия и иных предметов, доставивших мне особенную радость потому, что прибыли они с края света, именуемого Шеншикожин, где, благодаря могуществу великих армад и принадлежащих разным народам войск, царствует венчанный лев великой Португалии, слугою и вассалом коего я отныне себя объявляю, обязуясь всегда быть его другом верным и нежным, как пение сирен среди разбушевавшегося моря. Почему я как милости прошу его, пока солнце не перестанет выполнять назначения своего, ради которого оно было создано богом, а морская стихия — приливать и отливать от земных берегов, не забывать о клятве верности, которую я через него приношу его государю и старшему брату моему, благодаря чему мои вассальные обязанности становятся почетными, какими, уповаю, они будут оставаться и впредь. Оружие же и доспехи, кои я посылаю ему, пусть он примет как знак и залог моей верности, как это принято между нами, королями Японии. Совершено в крепости моей Оски девятого мамоко третьей луны тридцать восьмого года моей жизни». [556]

С этим письмом и подарком я вернулся на корабль, стоявший на якоре в двух легуа от города; отец магистр Белшиор и все его спутники уже перебрались на него; отбыли мы из Шеке на другой день, 14 ноября 1556 года.

ГЛАВА CCXXVI

О том, что произошло со мной за время путешествия из Шеке в Индию и оттуда в Португалию

Следуя из Шеке по избранному курсу с попутным северным муссоном большой силы, мы 4 декабря прибыли в Лампакау, где застали шесть португальских кораблей, состоявших под командой одного купца по имени Франсиско Мартине, ставленника Франсиско Баррето, который унаследовал дону Педро Маскареньясу в управлении индийскими владениями. Вследствие того что муссон, пригодный для путешествия в Индию, уже почти кончался, наш капитан дон Франсиско Маскареньяс задержался в Лампакау лишь на время пополнения запасов. Оттуда мы отбыли в рождественскую осьмерицу и прибыли в Гоа 17 февраля, где я немедленно доложил Франсиско Баррето о письме, которое привез ему от японского короля. Он приказал мне принести его на следующий день, и я доставил его вместе с доспехами, мечами и всеми остальными подарками. Вице-король, внимательно осмотрев их, сказал:

— С полной искренностью говорю вам, что эти доспехи и прочие подарки, кои бы ныне привезли, дороже мне, чем моя вице-королевская должность, ибо ими и этим письмом японского короля я надеюсь так умилостивить государя нашего, что он, после бога, избавит меня от лиссабонского замка, куда мы, правители этих земель, за грехи наши в большинстве своем неизменно попадаем.

Чтобы вознаградить меня за мои труды и расходы, которые я понес, он сделал мне много предложений, которые я сразу не захотел от него принять. В оправдание свое я привлек письменные доказательства и свидетельства очевидцев в том, сколько раз на службе государя нашего короля я попадал в рабство, а имущество мое подвергалось ограблению, полагая, что этого одного достаточно для того, чтобы у себя на родине не получить отказа в том, что, как мне казалось, мне обязаны были дать за мои заслуги. Вице-король велел мне [557] составить прошение, перечисляющее эти обстоятельства, присовокупил к нему все свидетельства, которые я ему представил, и сверх того вручил мне письмо к его величеству. После этого добиться награды за свою службу мне показалось делом столь легким, что, уверенный в очевидности своих заслуг и весьма довольный и гордый своими бумагами, кои я считал самым верным капиталом, я сел на корабль и отправился в Португалию, исполненный самых радужных надежд и убежденный, что стоит мне заикнуться, как на меня посыплются милости. Господу нашему было угодно, чтобы путешествие мое прошло благополучно, и сентября двенадцатого дня 1558 года я прибыл в Лиссабон в то время, когда правила страной государыня наша и королева дона Катарина, да восславится ее святое имя, которой я передал письмо вице-короля и изложил изустно все то, что, как мне казалось, могло способствовать успеху моего ходатайства. Она направила меня к чиновнику, ведавшему такого рода делами, который, расточая мне добрые слова и вселяя в меня еще более добрые надежды, которые с его слов я мог с уверенностью питать, продержал у себя мои несчастные бумаги целых четыре года с половиной. Кончилось все дело тем, что я остался при своих хлопотах и огорчениях, которые, не знаю, были ли хуже или лучше описанных мною в этой книге мук и превратностей. Видя наконец, как мало проку приносят мне как прежние мои труды и заслуги, так и теперешние мои хлопоты, я решил удалиться от дел с теми крохами, которые мне удалось скопить ценою величайших трудов и злоключений,— остатком сбережений, истраченных мной на службе своему государству, предоставив определить дальнейшую судьбу мою небесному правосудию и лишь сожалея о том, что не взялся за это дело раньше. Ибо, поступи я так, я сберег бы изрядную долю своих денег. Так вот до чего довела меня моя более чем двадцатилетняя служба, в течение которой я был тринадцать раз обращен в рабство и шестнадцать раз продан, из-за всяких несчастий, о которых я весьма подробно рассказал в истории этих бесконечно долгих странствий.

Но хотя все сказанное мною и справедливо, все же мне кажется, что неуспех мой в хлопотах о награде за великие труды и множество оказанных услуг проистек более от божественного провидения, которое допустило неудачу эту в наказание за мои грехи, чем от небрежности или какого-либо упущения со стороны того, кому небо поручило рассмотреть мою просьбу. [558]

Поскольку во всех королях нашего королевства (кои являются тем чистым источником, откуда проистекают все блага, хотя текут они порой более по трубам чувств, нежели рассудка) я всегда встречал живейшую признательность и величайшее желание не только вознаграждать тех, кто им служит, но также осыпать милостями и тех, кто ничего для них не сделал, из этого явствует, что если я и все такие же неудачники, как я, не получили никакой награды за наши труды, то вина здесь исключительно в трубах, а не в источниках. Или, точнее, причиной всему является божественная справедливость, которая ошибаться не может и распоряжается всем на свете так, как считает лучшим и наиболее подходящим для людей. А посему возношу великие хвалы царю небесному, пожелавшему, чтобы через меня свершилась его святая воля, и не жалуюсь на земных царей, ибо большего, видно, я не заслужил за великие свои прегрешения.


Комментарии

361. Лампакау.— Так Пинто называет один из островов в районе дельты реки Сицзян близ Кантона, где у португальцев в начале 50-х годов была фактория. В 1553 г. португальцы получили во временное пользование полуостров Аомынь близ Кантона, а в 1557 г. перебрались туда окончательно, и торговля в Лампакау прекратилась.

362. Произошло это событие в 1542 году...— В 1545 г., а не в 1542 г., как пишет Пинто, португальцы устроили резню в окрестностях порта Нинбо, и их фактория в этом порту была уничтожена.

363. ...португальцы возмечтали обосноваться в другом китайском порту, по названию Шиншеу...— Имеется в виду португальская фактория близ порта в уезде Чжанчжоу в провинции Фуцзянь, к югу от города Фучжоу. Существовала в 1545—1549 гг. Была закрыта при обстоятельствах, описанных Пинто.

364. Узанге. — Здесь — имя бога, выше — название столицы Вьетнама. В обоих случаях трудно объяснить, что первоначально имелось в виду.

365. ...подойдя к побережью Таноры...— Пинто и его товарищи приплыли к острову Кюсю.

366. ...все жители... восстали против нашего друга короля Бунго и его подданных из-за приверженности их к религии Спасителя...— К 1556 г. (дата у Пинто верная) на Кюсю существовало два конкурирующих объединения феодалов, одно из которых стояло за тесные контакты с португальцами и называлось в португальских источниках даже «христианским» царством. Конфликт между двумя этими группами феодалов и описан Пинто.

367. Амиданшо — будда Амитабха.

368. ...дал им новые, дворянские фамилии.— В Японии, как и в ряде других стран Азии, изменение социального статуса отражалось в новых или дополнительных именах, которые могли принадлежать только высшим слоям общества.

369. ...решила позабавить нас этим небольшим представлением...— Описанная сцена показывает, насколько высок был интерес к португальцам при дворе Бунго. В других странах не происходило ничего подобного.

(пер. И. Лихачева)
Текст воспроизведен по изданию: Фернан Мендес Пинто. Странствия. М. Художественная литература. 1972

© текст - Лихачев И. 1972
© сетевая версия - Тhietmar. 2007
© OCR - Ингвар. 2007
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Художественная литература. 1972

Мы приносим свою благодарность
Олегу Лицкевичу за помощь в получении текста.