Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ФЕРНАН МЕНДЕС ПИНТО

СТРАНСТВИЯ

ГЛАВА CXCI

О том, что произошло со времени коронации сатанского шемина, и об одном отвратительном случае, виною которому был Диого Соарес

Три месяца и девять дней сатанский шемин мирно правил городом и королевством Пегу, но вдруг он стал, не стесняясь и не боясь чьего-либо противодействия, раздавать из казны подарки своим любимцам, нимало не сообразуясь с их заслугами, чем вызвал большое возмущение, ссоры и раздоры среди феодалов, которые из-за несправедливостей, творимых шемином, предпочли разъехаться по чужим землям и королевствам, а кое-кто перешел на сторону Шеминдо, имя которого стало снова приобретать известность, ибо после бегства с поля битвы вместе с шестью всадниками он перебрался в королевство Анседа, где благодаря внушаемому им уважению и могуществу снова приобрел уже немалое количество сторонников, и с помощью последних, а также перешедших на его сторону феодалов собрал войско в шестьдесят тысяч человек, с которым и двинулся в Мейдо, где местные жители приняли его с распростертыми объятиями.

Однако я пока воздержусь говорить о том, что за четыре месяца своего пребывания Шеминдо успел совершить в этой стране, и обращусь к событию, происшедшему за эти немногие дни в Пегу, дабы стало известно, чем окончилось блестящее поприще великого Диого Соареса, бывшего наместника в королевстве Пегу, и какую награду сулит суетный мир всем, кто ему служит и доверяется, неосторожно полагая, что удача, сопутствовавшая счастливцу на первых порах, не покинет его и впредь. А дело заключалось в следующем.

В этом городе Пегу проживал богатый и уважаемый всеми купец по имени Мамбогоа, который еще во времена бирманского короля 342, когда Диого Соарес находился в блеске своей славы и носил титул брата короля, повелевая всеми принцами и феодалами в стране, решил выдать свою дочь за некоего юношу, отцом которого был тоже весьма почтенный и очень богатый купец по имени Маника Мандарин. Родители договорились о приданом, которое они дадут детям, каковое, по слухам, составляло триста тысяч крузадо. Когда наступил день свадьбы, играли ее с превеликой роскошью и пышностью, пригласив на этот праздник много знатных людей города. Случилось так, что в этот день уже на закате солнца Диого Соарес, возвращаясь из королевского дворца с большой свитой, как пешей, так и конной, которая никогда его не [426] покидала, проехал мимо дверей отца невесты. Услышав доносившееся из дома шумное веселье, он осведомился, по какому случаю там пируют, и узнал, что купец выдает замуж свою дочь. Диого Соарес, придержав своего слона, велел передать отцу невесты наилучшие пожелания по поводу предстоящего брака, а новобрачным долгой и счастливой жизни, прибавив к этому много любезных слов в том же роде и предложение оказывать Мамбогоа содействие во всем, в чем оно ему понадобится. Старик, отец невесты, почувствовав себя необычайно вознесенным столь почетным для него вниманием и не зная, чем отблагодарить даже в малой доле за такую честь, ибо положение Диого Соареса было тогда так высоко, что почти равнялось королевскому, взял за руку свою дочь, за которой следовало много знатных женщин, и вышел с ними к воротам, у которых остановился Диого Соарес. Выражая глубочайшее к нему почтение и благодарность за оказанные ему честь и милость, старик простерся перед ним ниц, после чего приказал невесте снять с пальца дорогое кольцо и передать его Диого Соаресу, что она и сделала, преклонив колени. Но последний, вместо того чтобы вести себя так, как подобает дворянину по отношению к дружественно расположенным к нему людям, побуждаемый своей чувственной и похотливой природой, протянул к девушке руку, но не ограничился тем, что взял кольцо, а, пренебрегая всеми приличиями, схватил ее за руку и потянул к себе, сказав:

— Упаси бог, чтобы такая красотка досталась другому, а не мне.

Несчастный отец, видя, как беззастенчив португалец и как оскорбительно обращается он с его дочерью, воздев руки к небу и опустившись на колени, воскликнул:

— Умоляю тебя, государь мой, во имя великого бога, которому ты поклоняешься, зачатого во чреве пречистой и непорочной девы, как я в это уверовал и отныне исповедую после того, что я о нем узнал и услышал, не отнимай у меня дочери, ибо я умру от горя. А если тебе нужно приданое, которое я ей дал, и все то, что у меня есть в доме, да и сам я как раб, скажи только слово, и я сейчас же отдам тебе все, что ты потребуешь, только позволь дочери моей стать женою своего жениха, ибо нет у меня иной радости в жизни и не желаю я иной, пока буду жив,— и с этими словами ухватился за свою дочь.

Диого Соарес, видя, что старик, весь в слезах, не собирается ее отпустить, не ответил ему ни слова, а лишь крикнул турку, начальнику своей охраны: [427]

— Убей эту собаку!

Турок, выхватив свой ятаган, бросился было на старика, но тот успел скрыться, оставив перепуганную, с разметанными волосами дочь в руках Диого Соареса. И так как за невесту со слезами ухватился теперь ее жених, убили его, и его отца, и шесть или семь его родственников. К этому времени вопли женщин, находившихся в доме, стали так пронзительны, что страшно было их слышать,— дрожали и воздух и земля, или, вернее, вопияли к богу, призывая кару на голову того, кто, лишившись страха божия, безрассудно творил такие преступления.

Да простят мне за то, что я не буду описывать подробности всего происшедшего, ибо поступаю я так исключительно из нежелания порочить имя португальца; достаточно сказать, что девушка повесилась на шнурке, прежде чем чувственный галисиец успел удовлетворить свою похоть. Вспоминая об этом, он говаривал:

— Не так мне совестно, что я ее похитил, как досадно, что так ею и не попользовался.

Все четыре года, что прошли с того дня, никто не видел, чтобы отец несчастной девушки выходил из дому, Не скрывая свою великую скорбь, он одевался в рваную рогожу, питался тем, что вымаливал у собственных рабов, и ел на земле, низко склонившись над своей пищей. И так до тех пор, пока не наступило время, когда можно было воззвать к правосудию.

Узнав, что в Пегу другой король, новый наместник и новые суды (ибо все это перемены, которые время неизбежно приносит с собой везде и во всех делах), старец с длинной белой бородой, которая к этому времени доходила ему до пояса, облачившись в жалкую свою одежду и надев на шею толстую веревку, направился в храм Финтареу, бога всех скорбящих. Там, взяв истукана с алтаря, он, держа его в руках, вышел на улицу, и, оказав ему все принятые у этих язычников почести, трижды прокричал очень громко, чтобы собрать вокруг себя толпу, а потом произнес, заливаясь слезами:

— О люди, люди, что с чистым и спокойным сердцем исповедуете истинность сего бога всех скорбящих, коего видите в моих руках, явитесь, как молния в дождливую ночь, и криками и воплями своими пронзите небо, да услышит нас всевышний, склонит слух свой к нашим стонам и узнает, за что мы молим суда его над проклятым чужеземцем,— да не родиться ему вовсе! — захватчиком имущества нашего и [428] поругателем чад наших. А дням того, кто не захочет последовать за этим богом, коего держу я в руках своих, стоная и оплакивая тягчайшее преступление, пусть положит конец прожорливая змея из бездонной пропасти Обители Дыма и растерзает плоть его в час полуночный!

Слова эти привели в такой ужас проходящих мимо и произвели на них такое впечатление, что за каких-нибудь четверть часа вокруг старца собралось более пятидесяти тысяч человек, исполненных неописуемым гневом и жаждой мщения. Все увеличивающаяся толпа направилась к королевскому дворцу со столь страшным ревом, что слушать его, не содрогаясь, было невозможно. Когда подошли к дворцовой площади, люди шесть или семь раз крикнули во весь голос:

— Выйди, государь, из своих покоев и внемли голосу бога твоего, устами бедного люда требующего от тебя правосудия.

Король, услышав голоса и крики, подошел к окну и, изумленный столь необычным зрелищем, спросил, чего хотят эти люди, на что все в один голос ответили криком столь громким, что, казалось, он способен прорвать небеса:

— Суда, суда над проклятым неверным, который, чтобы завладеть нашим добром, убивал отцов, детей, братьев и родичей наших!

А когда король спросил, кто же это такой, ему ответили:

— Это проклятый разбойник, такой же коварный в делах своих, как и проклятый змей, соблазнивший первого человека в прекрасном саду, созданном богом, и принесший ему погибель.

Король, заткнув себе уши, словно не желая больше слушать подобных небылиц, сказал еще:

— Неужто возможно, чтобы было такое, на что вы жалуетесь?

На что все вновь возопили:

— Этот человек самый великий злодей из всех рожденных на земле по низости наклонностей своих и мерзости природной. А посему во имя бога скорбящих просим тебя настолько же опорожнить его жилы от крови, насколько исполнена злодеяньями сокрытая в нем преисподняя.

Тогда король повернулся к тем, кто стоял возле него, и спросил:

— Как вам кажется, как я должен поступить в этом странном и необычном случае?

Все ответили: [429]

— Если ты сомневаешься, удовлетворить ли просьбу бога всех скорбящих, то и он сам усомнится, следует ли поддерживать тебя в царском достоинстве, которое ты приобрел.

Тогда король обернулся к толпе и сказал шумевшему внизу у ног его народу, чтобы все шли на базарную площадь, куда он велит привести преступника, которого он выдаст им, чтобы они поступили с ним так, как им заблагорассудится. С этими словами он отправил ширку правосудия, или верховного судью королевства, за Диого Соаресом под предлогом, что он вызывает его во дворец, и наказал ширке, связав Соареса по рукам и по ногам, выдать народу на расправу, ибо если он, король, не сделает этого, то боится, как бы бог сам не расправился с ним.

ГЛАВА CXCII

О том, что далее произошло с Диого Соаресом

Ширка правосудия немедленно отправился в дом к Диого Соаресу и сказал, что король приказал ему явиться; тот был так смятен и потрясен его приходом, что долгое время не мог вымолвить ни слова, как человек, потерявший рассудок. Наконец, придя немного в себя, он ответил, что очень просит уволить его от посещения короля, так как сейчас у него сильно болит голова, и в благодарность за такую услугу готов подарить ему сорок бис золота, на что ширка ответил:

— Больно мало ты даешь за то, чтобы я взял на себя твою головную боль, а поэтому думаю, что, хочешь ты этого или не хочешь, а придется тебе идти за мной, раз ты вынуждаешь меня говорить правду.

Диого Соарес, видя, что встречи с королем не избежать, захотел взять с собой шесть или семь слуг, но ширка не разрешил ему и этого, сказав:

— Я выполняю лишь то, что приказал мне король, а велел он тебе явиться одному, а не всемером, ибо время, когда ты хаживал, как я сам видел, со свитой, отошло с того дня, когда покончили с тираном Бирманцем, через которого ты, как через трубку, надувался дерзостью и надменностью, как видно из черных дел твоих, за которые ты нынче будешь держать ответ перед господом.

И, взяв его за руку, повел его рядом с собой под охраной более трехсот человек, что всех нас привело в великое смущение. [430]

Пройдя так по всем улицам, он довел его до базарной площади, главной в городе, где торгуют самыми разнообразными товарами, и тут с Диого Соаресом неожиданно столкнулся его сын Балтазар, возвращавшийся из дома одного купца, к которому отец послал его утром получить небольшой долг. Когда сын увидел отца под стражей, он соскочил с коня и, бросившись к его ногам, воскликнул со слезами на глазах:

— Что случилось, отец, и за что вас ведут под конвоем?

На что Диого ответил:

— Спроси о том грехи мои, они тебе ответят, ибо сейчас, сын мой, я как во сне.

Они бросились друг другу в объятия и оставались так, обнявшись, довольно долго, пока ширка не велел Балтазару Соаресу удалиться, но тот не послушался, так как никак не мог оторваться от отца. Тогда конвойные грубо оттянули его и толкнули при этом с такой силой, что он упал и разбил себе голову в кровь. Затем они несколько раз его ударили, отчего отец без чувств свалился на землю. Когда он пришел немного в себя и попросил пить, ему не дали, после чего, воздев руки к небу, он воскликнул:

— Si iniquitates observaberis, Domine! Domine, quis sustinebit? (Если ты, господи, будешь замечать беззакония,— господи, кто устоит? (лат.)) Но, уверенный в бесконечной драгоценности вашей крови, пролитой за меня на кресте, я смогу сказать с великой убежденностью: Misericordias, Domine, in aeterno cantabo (Милости твои, господи, буду петь вечно (лат.).).

И, дойдя в великом сокрушении до пагоды, куда приказал привести его король, и увидев огромное скопление народа, он, как говорят, остолбенел, а потом, после нескольких мгновений нерешительности, обратился к португальцу, которого разрешили допустить до него, чтобы немного его подбодрить и укрепить в вере, и спросил:

— Господи Иисусе! И все эти люди пришли обвинять меня перед королем?

На что ширка ответил:

— Не время тебе теперь думать об этом. Разве нет у тебя ума понять, что такое народ, когда его взбаламутят? Его всегда на дурное тянет, такая уж у него природа.

Тут Диого Соарес заплакал и сказал:

— Ясно вижу и понимаю, что смутили его мои грехи.

— Так знай,— вставил ширка,— что такова награда, которую люди дают тем, кто при жизни так пренебрегал [431] божественным правосудием, как ты. Моли бога простить тебя, и в тот короткий миг, который остается тебе жить, раскайся в совершенном тобой, и, быть может, это тебе пригодится более, чем все золото, которое, возможно, достанется тому, кто послал тебя на казнь.

Диого Соарес опустился на колени, обратил взгляд свой на небо и, заливаясь слезами, произнес:

— Господи Иисусе Христе, во имя священных страстей твоих сочти на правом суде своем достаточным обвинение, возводимое на меня этими десятью тысячами голодных псов, да не останутся втуне великие труды твои во спасение души моей, хоть и не был я их достоин.

После чего, поднимаясь по лестнице, ведущей к площадке перед храмом, он, как уверял меня сопровождавший его португалец, прикладывался губами к каждой ступени, трижды произнося Христово имя. Когда же он добрался до верха, Мамбогоа, державший идола в руках, громко воскликнул:

— Пусть среди ночи изничтожатся мозги у детей того, кто не бросит камня в эту проклятую змею, дабы пороки ее, взывающие к такому возмездию, понесли достойную кару на судилище всевышнего.

Тут на осужденного посыпался такой град камней, что в одно мгновение Диого Соарес оказался засыпан горой булыжников и гальки, которые люди швыряли так безрассудно, что поранили многих присутствующих. Через час несчастного Диого Соареса под страшные крики и вопли толпы извлекли из-под камней и разорвали на куски, которые мальчишки вместе с головой его и кишками долго еще волочили по улицам, получая милостыню в награду за святое и богоугодное дело, как казалось народу.

А когда король приказал немедленно отправиться к Соаресу в дом, чтобы забрать его имущество, погром там из-за алчности этих голодных собак учинен был такой, что даже ни единой черепицы на крыше не осталось. В доме, однако, не было найдено все, что предполагалось, а потому схватили слуг и подвергли их столь жестоким пыткам, что все тридцать восемь умерли, в том числе семь португальцев, безвинно пострадавших за грехи, в которых они не были повинны. Награблено было всего на шестьсот золотых бис, иначе говоря на триста тысяч крузадо, не больше, не считая богатой посуды и мебели, но драгоценных камней не нашли ни единого, а посему стали говорить, что Диого Соарес к этому времени успел все зарыть в землю, но куда, так никогда и не смогли узнать, как ни старались. Между тем, как стало известно [432] впоследствии со слов людей, знавших его в пору его благоденствия, имущество его по местным ценам должно было составлять более трех миллионов золотом.

Таков был конец великого Диого Соареса, которого в этом королевстве Пегу судьба вознесла настолько, что он получил титул брата короля, считающийся там наивысшим, имел двести тысяч крузадо ежегодного дохода, командовал восьмьюстами тысячами людей и был поставлен как правитель выше всех четырнадцати государей, над которыми главенствовал тогда король Бирмы. Но таково свойство всех мирских благ, особливо же дурно приобретенных — всегда являться причиной и источником всяких бед.

ГЛАВА CXCIII

Как Шеминдо пошел на сатанского шемина и что при этом произошло

Но вернемся к Шеминдо, о котором уже долгое время не было речи. С каждым днем тиранический и алчный сатанский шемин умножал насилия и жестокости, которые распространял на всех своих подданных, убивая и грабя всякого, кто, как ему казалось, владеет деньгами или чем-либо, на что можно было позариться. Дело дошло до того, что, как уверяют, только за семь месяцев мирного правления в Пегу он умертвил шесть тысяч купцов и богачей, не говоря о древнего рода дворянах, владевших по праву наследства землей, дарованной их предкам. Все это возбудило к шемину такую ненависть в народе, что большая часть войска передалась Шеминдо, который к этому времени успел занять города Дагун, Мейдо, Далу и Коулан 343, до самых границ Шары, откуда он выступил с двухсоттысячным войском и пятью тысячами слонов, намереваясь окружить шемина в его столице. Подойдя к Пегу, где тиран находился в это время со всем своим двором, Шеминдо велел обнести город со всех сторон рвами и очень прочными валами и несколько раз пытался взять его приступом. Но проникнуть в Пегу оказалось не так легко, как он думал, так как осажденные оказали отчаянное сопротивление. Поэтому, изменив, как человек разумный, свой первоначальный замысел, он коварно заключил с тираном двадцатидневное перемирие на том условии, что по истечении этого срока тот вручит ему сто бис золота (что составляет пятьсот тысяч крузадо), а он откажется от всех прав и [433] притязаний на королевство Пегу. Все это было, как я уже говорил, лишь притворством, ибо этим способом Шеминдо хотел добиться своего с наименьшими для себя потерями. Итак, перемирие наступило, все с обеих сторон успокоилось, и осажденные и осаждавшие стали общаться друг с другом. И вот в эти дни перемирия, за два часа до рассвета в лагере Шеминдо начинали сладкозвучно играть на местных инструментах, отчего все население города высыпало на городские стены, любопытствуя узнать, что эта музыка означает. Но тут она вдруг смолкала, и из рядов осаждающих выходил глашатай. Это был священник, почитаемый всеми за святого; очень грустным и проникновенным голосом он произносил следующее:

— О люди, люди, коих природа наделила слухом, чтобы слышать, внемлите голосу святого военачальника Шеминдо, ясного зерцала, которому всевышний повелел вернуть вам прежнюю свободу и покой ваш. Сей муж от имени Киая Нивандела, бога сражений на поле Витау, запрещает всем вам поднимать руку против священного воинства, радеющего о благе народа пегу и кровного брата самого ничтожного из его бедняков. А если кто из вас выступит против этого войска рабов господних или помыслит учинить ему какой-либо вред, то быть ему проклятым, стать безобразным и черным, как сыновья ночи, которые с ядовитой слюной своего гнева испускают жестокие крики бешенства, пожираемые раскаленными деснами дракона усобицы, коего истинный бог всех божеств осудил на вечное проклятие. Тем же, кто, движимый братскими чувствами, покорно выполнит возвещаемое мною веление, будут дарованы вечный мир в этой жизни и много благ и богатств на том свете, и когда умрут они, души их очистятся и станут столь же угодными богу, как души святых, кои, танцуя в солнечных лучах, уносятся в место небесного упокоения, уготованного им господом.

После этого музыка начинала снова играть, но очень громко, и оглушительные звуки ее вместе со страшными угрозами глашатая производили столь сильное впечатление на осажденных, что только за семь ночей, в течение которых произносили эти речи, на сторону Шеминдо перешло свыше шестидесяти тысяч человек, ибо все слепо верили тому, что слышали, словно это были слова спустившегося с неба ангела. Когда осажденный тиран увидел, какой вред приносят ему увещания священника, способные в скором будущем вовсе лишить его войска, он на тринадцатый день понял, что дольше соблюдать перемирие нельзя, и, посоветовавшись со [434] своими относительно того, что лучше всего предпринять при настоящих обстоятельствах, решил никоим образом не допускать дальнейшего окружения, ибо и десяти дней не потребовалось бы, чтобы окончательно взбунтовать народ и лишить его, шемина, всякой поддержки, а поэтому самое мудрое и разумное — выйти из города и сразиться с Шеминдо в открытом бою, прежде чем он успеет приобрести перевес. К осуществлению этого замысла приступили с возможной быстротой, и через два дня за час до рассвета сатанский шемин выступил из пяти ворот с восьмьюдесятью тысячами воинов, еще сохранившими ему верность, и, напав на неприятеля с великой яростью, под громкие крики и возгласы вступил с ним в бой. Войска Шеминдо, однако, не были застигнуты врасплох и отбивались с большой отвагой. Между противниками завязалась жестокая схватка, в которой и та и другая сторона проявили такое неистовство, что за каких-нибудь полтора часа, пока бой был наиболее горячим, полегло более сорока тысяч человек. Закончился он тем, что сатанский шемин был сброшен со слона выстрелом из аркебуза некоего португальца по имени Гонсало Нето, уроженца Сетубала. После этого все осаждаемые сдались в плен, сдался также и город на том условии, что победители не посягнут ни на жизнь, ни на имущество жителей, после чего Шеминдо вступил в него и в тот же день в главной пагоде был коронован королем Пегу. Произошло это и субботу, 23 февраля 1551 года. Гонсало Нето за его подвиг было дано двадцать бис золота, что составляет десять тысяч крузадо, а остальным восьмидесяти португальцам Шеминдо выдал пять тысяч крузадо, оказал им многие почести, предоставил всякие вольности и снял с них пошлины на товары, каковые привилегии соблюдались вполне исправно и после.

ГЛАВА CXCIV

О том, что совершил Шеминдо после венчания королем Пегу; как Шаумигрен, молочный брат бирманского короля, напал на него с большим войском и какой исход имел происшедший между ними бой

Когда Шеминдо оказался на престоле Пегу мирным властителем всего королевства, он занялся совершенно иными делами, чем его предшественник, сатанский шемин. Ибо первой и главной заботой Шеминдо было приложить все возможные усилия к тому, чтобы обеспечить королевству мир и [435] справедливость. В стране наступило великое успокоение и воцарилась такая законность, что ни один вельможа не дерзал посягнуть ни на кого из малых и беззащитных, сколь бы ничтожен тот ни был. Да и во всем прочем, что касалось управления королевством, Шеминдо соблюдал такую честность и беспристрастие, что все иноземцы, посещавшие в это время Пегу, только диву давались. Ибо в самом деле удивительно было видеть такие мир, согласие и единомыслие во всем народе. Подобное благополучие продолжалось три года с половиной 344, но тут Шаумигрен, молочный брат бирманского короля, которого убил сатанский шемин, как об этом было сказано выше, прослышав, что мятежи и войны, которые произошли в Пегу со времени появления сатанского шемина, унесли самый цвет государства и теперешний король Шеминдо терпит большую нужду во всем, что необходимо для обороны, решил попытаться вторично осуществить то предприятие, которое раз уже потерпело неудачу из-за гибели короля Бирмы. С этой целью он на собственные средства набрал огромное войско из чужеземцев, которым платил один золотой тинкал в месяц, что составляет пять крузадо на наши деньги, и 9 марта 1552 года выступил из своего родного города Тангу с войском в триста тысяч человек, в котором бирманцев было всего пятьдесят тысяч, все же прочие были моэны, шалеу, каламиньянцы, савади, панкру и ава 435. Большая часть этих народов принадлежала к тем, кто живет на внутренних землях к осту и к ост-норд-осту от Тангу на расстоянии более пятисот легуа, как это можно увидеть на карте 346, если только градусы на ней нанесены верно. Когда до нового короля Шеминдо дошли достоверные вести об этой шедшей на него рати, он подготовился выйти ей навстречу и дать противнику бой. Для этого он собрал в Пегу, где продолжал пребывать, большое войско в девятьсот тысяч человек, но все это были пегу, народ вообще от природы слабосильный и притом значительно уступающий всем тем, кого я перечислил. Во вторник четвертого апреля, в полдень, узнав, что неприятельское войско расположилось в двенадцати легуа от него вдоль реки Мелейтай, он потратил весь этот день и следующую ночь на то, чтобы с возможной поспешностью построить свои войска, что потребовало не так много времени, ибо к бою они готовились уже давно и были хорошо обучены своими начальниками. На следующее утро в девять часов вся эта рать снялась с места и под звуки бесчисленных воинственных инструментов, не торопясь, перешла на ночевку к реке Понтареу и там остановилась. На следующий день [436] вечером за час до захода солнца бирманец Шаумигрен показался с таким огромным войском, что оно растянулось почти на легуа с половиной, ибо у него было семьдесят тысяч всадников, двести тридцать тысяч пехотинцев и шесть тысяч боевых слонов, не говоря о тех, на которых перевозилась кладь и провиант. Но так как к этому времени уже почти стемнело, он предпочел переночевать у подножья горы, ибо так было безопаснее. Ночь прошла в бдительном наблюдении за неприятелем, все время и с той и с другой стороны раздавались громкие возгласы и крики. Едва в субботу 7 апреля 1552 года в пять часов утра стал заниматься день, оба войска двинулись к реке Понтареу с совершенно противоположными намерениями. Бирманец хотел перейти ее вброд и подняться на холм, возвышавшийся на другом берегу реки, а Шеминдо решил этому помешать. Завязалась перестрелка, во время которой были убиты и с той и с другой стороны около пятисот человек. Но, несмотря на продолжавшуюся весь день перестрелку, Шаумигрену удалось все же добраться до выбранной им позиции, и он оставался там всю ночь, жег костры и бдительно следил за противником. На следующий день, как только рассвело, король Пегу Шеминдо двинул свое войско на противника, Шаумигрен от встречи не уклонился, и между ними завязался ожесточеннейший бой, разжигаемый взаимной ненавистью пегу и бирманцев. Оба авангарда, в которые входили главные силы противников, бились друг с другом так неистово, что через каких-нибудь полчаса все поле оказалось покрыто трупами. Здесь-то и сказалась слабость пегу. Шеминдо, видя, что его жестоко израненные воины начинают отступать, кинулся к ним на помощь с тремя тысячами слонов, напавшими на семьдесят тысяч конницы с такой неустрашимостью, что бирманцы вскоре утратили все ими завоеванное. Но Шаумигрен, как человек более опытный в военных делах, сообразил, каким образом еще можно добиться победы: он сделал вид, что разгромлен и отступает, а Шеминдо, приняв все за чистую монету и желая добить врага, стал подбадривать своих, преследуя его почти четверть легуа. Но в это время бирманцы повернулись вспять и с устрашающим криком, заставившим дрожать не только людей, но воздух, землю и все остальные стихии, набросились на пегу с сокрушающей силой. Бой завязался вновь, и через несколько мгновений воздух уже пылал огнем, а земля утопала в крови, ибо феодалы и военачальники пегу, увидев своего короля в самой гуще боя и почти побежденного, все устремились ему на помощь. В свою очередь, на помощь Бирманцу пришел его брат [437] Паноусорай с сорока тысячами войска и двумя тысячами слонов. Когда же войска столкнулись, кровопролитное это сражение сделалось таким, что нет слов его описать. А поэтому я не скажу ничего больше, как только то, что за полчаса до захода солнца из девятисоттысячного войска пегу, как потом рассказывали, четыреста тысяч полегло, остальные же были жестоко изранены. Шеминдо по совету приближенных скрылся. И так как победил Шаумигрен 347, он в этот же день засветло короновался королем Пегу теми же самыми регалиями — мечом, скипетром и короной, которыми в свое время был коронован убитый сатанским шемином бирманский король. Однако скоро стемнело, и ничем больше, кроме расстановки наблюдательных постов и перевязки раненых, заниматься было нельзя.

ГЛАВА CXCV

О большом мятеже, вспыхнувшем в лагере нового бирманского короля, о причинах его и о том, чем он закончился

На следующее утро все победители, как здоровые, так и раненые, пошли грабить убитых, ибо язычники, как я это, кажется, уже говорил, идут на войну, надев на себя все свои драгоценности, будь то золото или самоцветы, а многие из павших были богатыми людьми. После того как солдаты удовлетворили свою алчность, новый государь этого злополучного королевства снялся с лагеря и направился в город Пегу, находившийся в трех легуа с небольшим, однако, не желая вступать в город в этот же день по некоторым соображениям, о которых речь будет дальше, он стал лагерем в поле, называемом Сундай-Патир, в половине легуа с небольшим от города, позаботившись расставить у двадцати четырех его ворот по пятьсот всадников стражи во главе с бирманскими начальниками. Тут он простоял пять дней, не решаясь войти в столицу, ибо опасался ее разграбления, чего требовали от него наемные войска, напоминая ему обещания, данные им еще в Тангу. А так как военному люду, живущему на жалованье, свойственно не уважать ничего, кроме собственной выгоды, наемники, видя, что король мешкает и оттягивает вступление в город, пришли в большое возбуждение, и некоторые подняли мятеж по наущению одного португальца из Брагансы по имени Кристован Сарменто, человека надменного, но очень храброго и отличного военачальника. И так как мятеж [438] вскоре принял угрожающий характер, бирманский король укрылся в надежно защищенной пагоде со своими бирманцами до следующего утра, когда в девять часов между королем и мятежным войском начались переговоры. Наступило некоторое успокоение. Выйдя на монастырскую стену, король громко, чтобы все его слышали, объявил о своих намерениях.

— Доблестные военачальники и друзья мои, хоть вы и не слишком строго соблюдаете верность и послушание, в которых вы клялись мне в Тангу, я велел вас призвать в эту священную усыпальницу, чтобы в ней, подкрепив искренность слов моих торжественной клятвой, открыть вам мои замыслы. Преклонив колени и воздев руки к небу, беру в свидетели Киая Нивандела, бога сражений на поле Витау, и умоляю его выступить судьей между мной и вами. Пусть он лишит меня языка, если я солгу в том, что я вам скажу. Я отлично помню обещание, данное вам в Тангу, и то, что я обязался дать вам город на разграбление, как для того, чтобы храбрость ваша послужила орудием моей чести, так и для того, чтобы удовлетворить вашу алчность, ибо к стяжательству вы питаете большую склонность. Обещание это, выполнить которое я поручился своею честью, налагает на меня обязательства, кои я не намерен отрицать. Но когда я думаю о тех последствиях, которые повлечет за собой разграбление города, и вспоминаю о близком отчете в поступках моих, который мне придется дать перед правым судом всевышнего, меня охватывает страх и я не дерзаю брать на себя столь тяжкий грех. Разум подсказывает мне, что лучше погрешить перед вами, чем вызвать гнев божий, ибо несправедливо, чтобы ни в чем не повинные люди расплачивались за виновных, которые уже понесли наказание, пав в минувшем бою от ваших рук. А посему умоляю вас, как чад моих единокровных, уважить мои добрые чувства и не раздувать далее огонь, в котором сгорит моя душа, если пойдет на это преступление, ибо вы видите, как справедливо то, что я вас прошу, и как несправедливо было бы отказать мне в моей просьбе. Но чтобы не лишить вас вовсе обещанной вам награды, постараюсь частично возместить вам то, чего вы лишаетесь, расплатившись с вами по справедливости всем тем, чем богата моя казна, я лично и государство.

Начальники мятежников, выслушав оправдание короля и данные им обещания, согласились принять его условия, попросив, однако, не забывать о требованиях солдат, ибо было необходимо считаться с ними. На это король им ответил, что [439] они правы и что во всем он будет руководствоваться тем, что покажется начальникам наиболее правильным. Чтобы окончательно уладить разногласия, решено было прибегнуть к третейскому суду. Мятежники должны были выставить трех судей, и то же количество должен был выставить и король, так, чтобы в общей сложности их получилось шесть. Далее, для большей беспристрастности сочли, что трое из шестерых должны быть монахами, а остальные трое иностранцами. Договорившись по этому вопросу, стали думать, кого из монахов взять в судьи, и обе стороны остановили свой выбор на трех менигрепо пагоды, посвященной Киаю Хифарону, богу бедноты, а относительно трех других, которые по условию обязательно должны были быть иностранцы, решили бросить жребий между королем и мятежниками, какой стороне избирать одного, а какой двоих. И было господу нашему угодно сделать так, что выбирать двоих выпало королю, ибо по милости господней он назначил обоих из числа ста восьмидесяти португальцев, тогда проживавших в городе, из коих один оказался Гонсало Пашеко, фактор по гуммилаку его величества короля Португалии, дворянин, человек благородный и очень честный, а другой — всеми уважаемый купец по имени Нуно Фернандес Тейшейра, которого новый король знал еще при старом короле и о котором был очень высокого мнения. Военачальники мятежников также избрали иностранца, но кого, я тогда не узнал. Когда состав суда был определен, для скорейшего разрешения вопроса вызвали судей, ибо король боялся покидать пагоду, не покончив с этим делом, так как хотел мирно распустить свое войско еще до торжественного въезда в город, считая, что если впустить туда солдат, они, возможно, не устоят перед соблазном его ограбить. С этой целью в ту же ночь король послал конного бирманца в квартал, где жили португальцы, которые не менее пегу опасались грабежа и поголовного истребления жителей. Подъехав к городу, бирманец громким голосом (ибо так принято у них говорить королевским гонцам) спросил, где живет начальник португальцев, после чего, не зная, что это все означает, гонца проводили туда, куда он был направлен. Когда бирманец оказался перед Гонсало Пашеко, он сказал ему:

— Природе всевышнего, создавшего твердь небесную, столь же свойственно пробуждать в людях добро, предотвращающее зло, как и супостату всевышнего — дракону взращивать в груди их беспокойный, мятежный дух, нарушающий мир, который позволяет нам жить согласно заповедям господним. Некий злой человек из вашего народа высек адскую [440] искру из груди своей, запалил пламя, раздутое дыханием усобицы, и вызвал среди шаланов, мелейтаев и савади, входящих в войско повелители моего, мятеж, вызванный низостью и алчностью бунтовщиков и их главаря. Зло, порожденное им, привело к тому, что рать короля едва не погибла, три тысячи бирманцев поплатились жизнью, а над самим государем нависла немалая угроза, и ему пришлось укрыться в пагоде, где он и поныне пребывает, не решаясь довериться чужеземным наемникам. Для умиротворения этой смуты пожелал господь, отец святого согласия, вселить в сердце короля решение вынести эти невзгоды как подобает мудрецу, дабы благоразумием своим успокоить сердца этих мятежных и крамольных народов, обитающих в самых пустынных пределах Моэнских гор 348. Да проклянет их бог среди всех людей! И вот, для того чтобы воцарились мир и согласие между королем и начальниками бунтовщиков, был заключен договор, соблюдать который поклялись обе стороны, согласно которому государь мой, дабы избавить город сей от потока и разграбления, обещал солдатам выдать из собственной казны все, что постановят своим приговором шесть человек, избранных третейскими судьями в этом деле. Четверо судей уже вызваны и ждут тебя и другого португальца, которых избрал король со своей стороны, чтобы начать обсуждение. Имя его написано в этом письме, которое удостоверит тебя в истинности моих слов.

Тут он вручил Гонсало Пашеко послание бирманского короля, которое тот принял, став на колени и положив его себе на голову со всеми положенными знаками почтения, что бирманцу доставило большое удовольствие.

— Верно, хорошо знал повелитель наш король, кто ты такой,— сказал он,— если избрал тебя судьей его чести и распорядителем его имущества.

Гонсало Пашеко немедленно прочел письмо всем присутствующим португальцам, которые выслушали его с обнаженными головами. Гласило оно следующее:

«Фиолетовая жемчужина перед взором моим, друг капитан Гонсало Пашеко, столь же праведный в безмятежности жизни своей, сколь самый святой менигрепо, живущий отшельником в лесу. Я, прежний Шаумигрен, а ныне венчанный королем четырнадцати государств земли, каковые после смерти святого государя моего и повелителя господь ныне передал в мое владение, посылаю тебе улыбку моих уст, дабы ты стал так же любезен со мной, как и те, кого я в праздничные дни [441] сажаю за пиршественный стол свой. Наслышавшись о тебе, возжелал я в сердце своем избрать тебя в судьи по некоему важному делу, а посему и послал к тебе, равно как и к великому другу моему Нуно Фернандесу Тейшейре, истинному слитку червонного золота, сего гонца, дабы известить вас, что вам надлежит скорейшим образом явиться ко мне и выполнить ту обязанность, которую я вам доверил. Что же касается вашей безопасности, ибо, знаю, недавний бунт должен был исполнить вас страхом, тревоги не имейте, слово мое, подкрепленное клятвой богопомазанного короля, пусть будет тому порукой как вам, так и всем прочим из вашего народа, исповедующим бога вашей веры».

Услышав это обещание, мы были глубоко тронуты и решили, что оно явилось с небес по особой милости божьей, дабы вселить в нас спокойствие и уверенность, что на жизнь нашу никто не покусится, в чем мы до тех пор сомневались. Гонсало Пашеко и Нуно Фернандес с десятью другими португальцами, нарочно для этого выбранными, собрали подарок из многих драгоценных товаров, чтобы отвезти королю, и в ту же ночь, за час до рассвета, отправились к нему вместе с бирманцем, потому что обстановка и нетерпение короля не давали медлить.

ГЛАВА CXCVI

О приговоре, который вынесли шесть третейских судей по этому делу, и о въезде Шаумигрена в город Пегу

Гонсало Пашеко, Нуно Фернандес и остальные португальцы через час после восхода солнца прибыли в лагерь, где их по приказанию короля встретил Жибрайдан, повелитель Мейдо, один из самых главных военачальников бирманского войска, которого король держал при своей особе и которому полностью доверял. При нем было более ста всадников и шести булавоносцев. Все они отправились в пагоду, в которой укрывался король, и были им очень радушно приняты, причем государь оказал Нуно Фернандесу особые почести. Поговорив с португальцами о разных разностях, он перешел к важному делу, ради которого он их призвал, и настойчиво советовал им отстаивать скорее интересы мятежных военачальников, нежели его собственные, ибо, как он уверял, действуя так, они доставят ему удовольствие, и так далее и тому [442] подобное. После чего тот же самый бирманец отвел их в палатку, где их уже ожидали четверо выборных судей, главный казначей и два писца.

Утихомирив толпившихся вокруг палатки, выборные начали обсуждать дело, по поводу которого они собрались. Было высказано несколько точек зрения, на изложение коих потратили большую часть дня. Но в конце концов все пришли к выводу, что, хотя король в Тангу и обещал наемникам отдать на поток и разграбление все населенные места, которые будут захвачены силой оружия, и слово свое ему надлежало бы сдержать со всей точностью, однако, принимая во внимание, что выполнение этого обещания нанесло бы великий ущерб ни в чем не повинным людям и не могло не оскорбить всевышнего, третейский суд приговором своим постановляет, что король во исполнение своего обещания должен из собственной казны выплатить всему войску тысячу бис золота, распределенных по весу и счету между военачальниками каждой страны, а войска, как только они получат свои деньги, должны переправиться на другой берег реки и оттуда беспрепятственно уйти в свои земли. Однако им должно быть уплачено и жалованье по день мятежа, которое им задолжали, а также выдано провианта на двадцать дней пути.

Оглашение этого приговора было встречено ликованием и с той и с другой стороны. Король приказал немедленно выполнить решение, но, не удовлетворившись выплатой указанной суммы, пожаловал военачальникам и офицерам еще всяческие подарки, чем доставил им всем большое удовольствие. Таким образом, был произведен окончательный расчет с мятежниками, и король никогда уже больше не собирался прибегать к их помощи, так как потерял к ним всякое доверие. Он приказал также, чтобы каждое войско разбилось на отдельные тысячи, дабы не возбуждать при проходе подозрений и не дать солдатам возможности, пользуясь своею численностью, грабить селения, через которые им придется проходить. Бывшие мятежники покинули лагерь на следующий же день.

Гонсало Пашеко и Нуно Фернандесу Тейшейре король велел выдать за то, что они представляли его в этом третейском суде, десять бис золота, кои целиком оплатили подарки, которые они ему преподнесли. Кроме этого, португальцам было выдано собственноручно написанное королем разрешение ездить в любое время в Индию и обратно, не платя пошлин за свои товары, что им показалось ценнее всех денег, которые им могли заплатить, ибо уже в течение трех лет [443] правившие в Пегу короли не выпускали португальцев из страны, всячески угнетали и притесняли их, а события, описанные мною выше, нередко заставляли их трепетать за свою жизнь.

В тот же вечер глашатаи на конях объявили, что на следующий день в Пегу должен мирно вступить король, по немалой милости своей за счет великих издержек из собственной казны избавивший город от разграбления, и что всякому, кто покусится на жизнь или имущество жителей, угрожает жестокая казнь. Итак, на следующий день в девять часов утра король покинул пагоду, служившую ему убежищем, и в десять часов прибыл в город через ворота под названием Сабамбайнья, где был встречен пятью тысячами священников всех двенадцати имеющихся в этой стране сект, пришедших приветствовать его торжественной процессией. Один из них, кабизондо, произнес по этому случаю речь, вступление к которой звучало так:

— Благословен и прославлен будь господь, истинно достойный быть признанным всеми за господина, о святых делах коего, свершенных его божественными руками, свидетельствует и ясный день, и украшенная светилами ночь, равно как и все, что милосердие его сотворило в нас самих; его бесконечному могуществу угодно было поставить тебя властелином над всеми царями сей земли, а посему, видя, что ты являешься любимцем его, мы просим тебя, государь наш, не вспоминать о прошлых ошибках и преступлениях наших отныне и впредь, да успокоится печальный народ твой и утешится обещаниями, произнесенными ныне твоим королевским величеством.

И все пять тысяч грепо, простершись пред ним и воздев руки, повторили эту просьбу оглушительным хором голосов:

— Даруй, господин и государь наш, мир и прощение всем народам королевства сего, да не будет терзать их страх за вину свою, в коей они открыто приносят тебе повинную.

На что король ответил, что охотно прощает их и клянется в том головой святого Киая Нивандела, бога сражений на поле Витау.

Услышав эти слова, народ простерся ниц и воскликнул:

— Да дарует тебе всевышний на веки веков победу над врагами твоими, и да возложишь ты стопы свои на головы их.

Тут все в великой радости заиграли на множестве весьма нестройных и варварских инструментов, а кабизондо возложил на голову нового короля богатую золотую корону, напоминающую митру, в которой он и вступил в город весьма торжественно и величественно. Перед ним шествовали взятые им [444] в плен слоны, ехали повозки, волоча по земле сорок отобранных знамен и перехваченную толстой железной цепью статую побежденного Шеминдо 349. Сам победитель ехал на огромном слоне с золотой сбруей, окруженный сорока булавоносцами, всеми феодалами и военачальниками; они шли пешком, держа на плече мечи с богатыми золотыми инкрустациями. Затем следовало шесть тысяч латников королевской охраны, три тысячи боевых слонов с причудливыми башенками на спинах, а также много разных людей, как пеших, так и конных, счета которым я не вел.

ГЛАВА CXCVII

Как был обнаружен и доставлен бирманскому королю Шеминдо и какова была его судьба

После того как бирманский король двадцать шесть дней мирно процарствовал в городе Пегу, он решил, что в первую очередь ему необходимо завладеть главнейшими крепостями королевства, сохранявшими верность Шеминдо, так как там не знали еще о его поражении. Поэтому Шаумигрен послал туда своих военачальников с письмами самого дружественного содержании, называя в них жителей порой даже чадами своей души, даруя им полное прощение за прошлое, торжественно обещая им в будущем мир, спокойствие и справедливость во всем, освобождение от налогов и каких-либо притеснений, мало того — суля им те же милости, что и бирманцам, служившим ему в войне. К этому он прибавлял еще много приличествующих случаю и отвечающих его целям речей, подтвержденных письмами, написанными жителями города Пегу, в которых последние обстоятельно перечисляли все льготы и милости, исходившие от нового государя. Все это, разнесенное молвой, уже повсюду трубившей о благодеяниях Шаумигрена, быстро подействовало, и на сторону короля перешли все военные силы, то же сделали отдельные селения, города, области и провинции королевства. Таким вот образом Бирманец заново завоевал и подчинил себе страну, которую, как мне представляется, можно назвать лучшей, обильнейшей и наиболее богатой золотом, серебром и драгоценными камнями из всех известных мне стран мира.

Благополучно завершив покорение Пегу, бирманский король поспешил разослать по всему королевству множество всадников на поиски Шеминдо, которому, как я уже говорил, [445] удалось, хоть и раненому, спастись. Но, к несчастью для него, он был опознан в деревне Фанклеу в одной легуа от города Потена, через который проходит граница между Пегу и Араканским королевством 350, и с ликованием доставлен бирманскому королю неким простолюдином, который за это получил от короля земли, приносившие ему дохода тридцать тысяч крузадо в год. Король велел привести к нему Шеминдо, и когда тот предстал пред ним в наручниках, с железным ошейником на шее, насмешливо приветствовал его:

— В добрый час, король Пегу, можешь поцеловать этот пол, ибо его коснулись мои стопы. Из этого ты можешь заключить, как расположен я к тебе, раз оказываю тебе честь, о которой ты не мог и помыслить.

А так как Шеминдо не отвечал на это ни слова, король продолжал издеваться над несчастным, простертым у его ног:

— Как это понять? Речи ты, что ли, лишился, увидев меня, или онемел от счастья, что тебе оказали такую честь? Чего не отвечаешь на мои вопросы?

На это Шеминдо, уязвленный оскорблениями или неспособный уже больше владеть собой, ответил:

— Если бы тучи небесные, и солнце, и луна, и все творения, кои создал всевышний на благо человеку, дабы украсить ими величие небес и раскрыть перед нами сокровища его могущества, обрели язык и устрашающими раскатами грома могли выразить тем, кто видит меня так, как ныне я вижу себя перед тобой, великую скорбь, в которой томится моя душа, они бы ответили за меня и изъяснили причины, почему я немотствую в этом месте, куда привели меня мои грехи, но так как ты не можешь быть судьей того, о чем я говорю, ибо ты и обвинитель мой, и исполнитель своего же приговора, я не отвечу тебе, хоть и ответил бы милосердному господу нашему, который, как бы тяжка ни была моя вина, сострадательно взглянул бы даже на единую слезу, пролитую мной в сокрушении.

И, пав ничком на землю, дважды попросил дать ему воды, король же бирманцев, дабы огорчить его еще сильней, приказал, чтобы эту воду принесла Шеминдо его любимая дочь, которую Бирманец держал в плену и после водворения своего в Пегу отдал в жены принцу Наутирскому, сыну короля Авы. Как говорили, молодая женщина, увидев отца, простертого на полу, бросилась к его ногам, обняла его и, трижды поцеловав его, произнесла, заливаясь слезами:

— О отец, господин и король мой, умоляю вас во имя великой любви, которую я всегда к вам питала, не [446] отстраняйтесь от объятий моих и возьмите меня в скорбный свой путь, дабы при вас нашелся человек, способный утешить вас глотком воды, если свет за грехи мои отказывает вам в том уважении, которое принадлежит вам по праву.

На это отец, как рассказывали, несколько раз порывался ответить, но не смог, ибо великая любовь, которую испытывал он к дочери, лишила его языка. Он снова упал ничком и пролежал так без чувств долгое время. Некоторые из присутствующих при этом вельмож не могли удержаться от слез. Это заметил бирманский король и, зная, что вельможи эти пегу и бывшие вассалы Шеминдо, а посему сомневаясь в их верности, приказал им тут же отрубить головы, гневно воскликнув:

— Если вам так уж жалко вашего короля, отправляйтесь вперед и приготовьте на том свете ему покои, он, надо думать, вознаградит вас за верность.

После чего, еще более распалившись, велел убить и дочь Шеминдо, обнявшую бесчувственного отца, совершив зверскую жестокость, ибо не хотел признавать даже естественного проявления чувств. А так как и вид Шеминдо ему тоже опостылел, он велел его бросить в тесную тюрьму, где тот провел последнюю свою ночь под надежной охраной.

ГЛАВА CXCVIII

Как отвели на казнь Шеминдо и как его казнили

Едва наступило следующее утро, по городу было громогласно объявлено о том, что всем надлежит присутствовать при казни несчастного Шеминдо, бывшего короля Пегу. Сделано это было для того, чтобы, убедившись воочию в его смерти, народ потерял всякую надежду вернуть его на престол, чего все желали, предсказывая, что когда-нибудь так и будет. Дело в том, что Шеминдо был пегу, а Бирманец чужаком 351, а все пегу чрезвычайно боялись, как бы вскорости новый король не уподобился последнему, убитому сатанским шемином, бирманскому королю, проявившему у них такую ненасытную жестокость, что не проходило дня, за который он не казнил бы пятисот человек и более, а бывали дни, когда отрубалось и четыре и пять тысяч голов — и все это за самые незначительные проступки, за которые, будь в стране [447] настоящее правосудие, не полагалось бы вообще никакого наказания.

Было уже около десяти часов утра, когда несчастного Шеминдо извлекли из его подземной темницы и повели на казнь. Происходило это следующим образом. Спереди, чтобы расчистить шествию путь, ехало сорок всадников с пиками в руках, а за ними столько же с обнаженными мечами; все они призывали народ, собравшийся в несметных количествах, посторониться; далее следовало множество воинов, по подсчетам очевидцев, не менее полутора тысяч числом, вооруженных аркебузами и держащих зажженные фитили наготове. За этими людьми (которых они называют «тише лакаухо», что означает «подготовители гнева короля») шло сто шестьдесят вооруженных слонов с башнями, покрытыми шелковыми балдахинами, расположены они были по пять в ряд, что составило тридцать две шеренги. Далее таким же порядком, по пять в шеренгу, ехали с черными знаменами, на которых были изображены кровавые пятна, пятнадцать всадников, громко возглашавших:

— Внемлите, несчастные люди, снедаемые голодом, коих непрестанно преследует судьба, властному воззванию десницы возмездия, карающей тех, кто оскорбил своего повелителя, дабы в памяти вашей запечатлелся ужас уготованной им казни.

Затем ехали еще пятнадцать всадников, одетых в ярко-красные одежды, придававшие им страшный и зловещий вид. Под пятикратный звон трех колоколов они громко произносили столь печальными голосами, что вызывали слезы присутствующих:

— Этот суровый приговор велит привести в исполнение бог живой, господин правды, стопы чьих священных ног суть волосы наши, повелевающий, чтобы ныне казнен был Шери Шеминдо, захватчик земель великого бирманского короля, властителя Тангу.

Этим возгласам шествующие впереди громко вторили: «Faxio turque panan acoutamido»,— что означает: «Да погибнет содеявший это, и да не будет ему пощады!» Следом ехало пятьсот бирманских всадников, а за ними пехотинцы с круглыми щитами и обнаженными мечами, некоторые из них в нагрудных панцирях и кольчугах. Последние со всех сторон окружали осужденного на казнь. Его усадили без седла на тощего одра, на крупе которого сидел палач, поддерживавший его под руки. Страдалец был так нищенски одет, что тело его проглядывало сквозь дыры. И как верх унижения на голове [448] его был надет шутовской венец наподобие кольца из соломы, который подкладывают, когда садятся на урыльник. Снаружи венец был весь обвешан раковинами, нанизанными на синие нитки, а на шею осужденному поверх железного ошейника, в который он был закован, накинули заместо ожерелья связку репчатого лука. Но, несмотря на то что Шеминдо ехал в этом унизительном наряде и лицо у него было как у мертвеца, выражение его глаз, которые он время от времени подымал, говорило, что царь — он, и это с такой суровой мягкостью в выражении лица, что нельзя было удержаться от слез. Вокруг осужденного, кроме описанной охраны, ехали еще тысячи всадников вперемежку с боевыми слонами. Миновав двенадцать главных улиц города, на которых собралось бесчисленное множество народа, шествие достигло наконец улицы под названном Сабамбайнья. Отсюда Шеминдо (как я уже, кажется, говорил) всего двадцать восемь дней назад выходил на бой с Бирманцем. Тогда выход Шеминдо был такой торжественный и пышный, что, по словам всех тех, кто был тому очевидцами, а свидетелем его был и я, он представлял собой одно из самых великолепных зрелищ подобного рода, которые когда-либо приходилось видеть людям. В свое время я нарочно воздержался от его описания, как потому, что не дерзнул при своих слабых способностях живописать такую картину, так и потому, что боялся, если бы я изобразил все как было, прослыть лжецом во всем, что я рассказываю. Но так как я собственными глазами видел оба этих события, если я и обойду молчанием великолепие первого, я желаю расписать всю убогость второго, чтобы на примере столь великой перемены, происшедшей всего за каких-нибудь несколько дней, люди уразумели, как мало следует ценить земное благополучие и все блага, которые дарует изменчивая и лживая фортуна. Проходя по улице Сабамбайнья, несчастный осужденный приблизился к тому месту, где стоял наш капитан Гонсало Пашеко с остальными ста с лишним португальцами, среди которых оказался человек низкого происхождения и низкой души. Если верить его словам, два года назад, когда страной правил еще Шеминдо, этот человек обратился к Шеминдо с жалобой на какую-то совершенную у него кражу, но не был выслушан с достаточным вниманием. Этот глупец до сих пор не позабыл своей обиды, и сейчас, едва несчастный поравнялся с местом, где находились Пашеко и прочие португальцы, извергая неразумные и бесполезные слова, решил, что сможет наконец отомстить обидчику, и закричал так, что все его услышали: [449]

— Разбойник Шеминдо, припомни-ка день, когда я пришел жаловаться тебе на то, что меня обокрали. Почему не наказал ты виновных, которых я тебе назвал? Ну что ж, сегодня ты расплатишься по заслугам за все свои дела, а я сегодня еще поужинаю куском твоего мяса, которым поделюсь со своими собаками.

Несчастный осужденный, услышав слова этого безрассудного человека, поднял глаза к небу и после некоторого размышления повернулся к нему и сказал:

— Прошу тебя, друг, во имя доброты того бога, в которого ты веришь, прости мне то, в чем я, по словам твоим, перед тобой провинился, и вспомни, что не христианское это дело поминать былое человеку в столь тяжелом положении, как мое, когда тебе это понесенной тобой утраты не вернет, а меня лишь тревожит и огорчает.

Гонсало Пашеко, услышав слова своего соотечественника, велел ему замолчать, что тот и сделал, после чего Шеминдо, сохраняя серьезное выражение, взглянул на Пашеко с признательностью и, немного успокоившись, видимо, чтобы отблагодарить его хотя бы словами, поскольку сделать это иначе он не мог, произнес:

— Ничего бы больше я сейчас не хотел, будь на то божья воля, как лишний час жизни, чтобы принять ту веру, которую вы исповедуете, ибо вы, как мне не раз говорили, поклоняетесь единственно истинному богу, между тем как все иные ложны.

Услышав это, палач так ударил его по лицу, что кровь потекла у него из носа; но несчастному удалось остановить ее руками, несмотря на стеснявшие его оковы, после чего он сказал палачу:

— Оставь мне, брат, немного крови, чтобы тебе было на чем стушить мое мясо.

Следуя своим порядком, шествие достигло того места, где должна была свершиться казнь. Шеминдо к этому времени был уже настолько плох, что почти ничего не понимал. Он поднялся на высокий эшафот, особо воздвигнутый, и должен был выслушать приговор, который очень громким голосом прочитал с некоего подобия кафедры чиновник суда. Содержание его можно было бы выразить в следующих немногих словах:

«Бог живой глав наших, венчанный короной царей Авы, повелевает предать смерти изменника Шеминдо, возмутившего племена земли сей и бывшего всегда смертельным врагом бирманского народа». [450]

Произнеся эти слова, он сильно махнул рукой, и палач единым махом отрубил Шеминдо голову и показал ее бесчисленному народу, столпившемуся у эшафота. После этого палач разрубил тело казненного на восемь частей, отложив кишки и прочие внутренности в сторону, и прикрыл все куском ткани желтого цвета, считающегося у них траурным. Так тело Шеминдо пролежало почти до ночи, после чего было предано сожжению так, как будет описано ниже.

ГЛАВА CXCIX

О том, как бирманский король вернул казненному Шеминдо отобранное у него государство и каким образом последний был погребен

Разрубленное на восемь кусков тело Шеминдо было выставлено на всеобщее обозрение до трех часов пополудни. Народ валом повалил смотреть на королевские останки, как опасаясь кары, ожидавшей уклонившихся, так и потому, что священники всем побывавшим на месте казни отпускали все грехи (это называется у них «ашипаран»), не требуя, если виновник совершил кражу, никакого возвращения украденного владельцу. В три часа, когда шум и крики смолкли, после того как глашатаи под страхом тягчайших наказаний потребовали тишины, раздалось пятнадцать ударов в колокол с перерывами после каждых трех ударов. По этому сигналу из деревянного дома, находившегося в пяти или шести шагах от эшафота, вышло двенадцать мужчин в черных одеждах, обрызганных кровью. Лица у них были закрыты; все они держали серебряные булавы на плечах. За ними последовало двенадцать талагрепо, о которых я уже несколько раз говорил, что таков у них самый высокий сан среди языческого духовенства и что народ почитает их за святых. Вслед за ними появился шемин Покасера, дядя бирманского короля, которому по внешнему виду можно было дать более ста лет. На его одежде были также траурные эмблемы. Окружали его двенадцать маленьких мальчиков в богатых одеждах с украшенными насечкой мечами на плечах. Последний, в знак величайшего почтения, с множеством церемоний, трижды простершись ниц, со слезами на глазах произнес, как бы обращаясь к покойному, следующие слова: [451]

— О, священная плоть, драгоценнее всех королей Авы, белая жемчужина стольких каратов, сколько частиц движется в солнечных лучах, возведенная всевышним на вершину почестей и скипетром своим повелевавшая ратями могущества царей, я, незначительнейший муравей кладовой твоей, поселившийся в великом изобилии забытых тобою крошек и столь несхожий с тобой в ничтожестве своем, что едва могу быть замечен твоим зраком, прошу тебя, повелитель главы моей, во имя свежего луга, на коем ныне отдыхает душа твоя, выслушать опечаленным своим слухом то, что выскажут тебе перед всем народом уста мои, дабы получил ты удовлетворение за беззаконие, совершенное с тобою на земле. Оретанау Шаумигрен, брат твой, владетель Савади и Тангу, устами недостойного раба твоего просит тебя, прежде чем ты расстанешься с этой жизнью, милостиво простить ему все, чем он мог оскорбить тебя в прошлом, и взять себе во владение сие государство, которое он возвращает тебе целиком и полностью, ничего не удержав, и заявляет через меня, вассала своего, что, добровольно отрекшись от него в твою пользу, он остается чист перед тобою, так что все жалобы на него, которые ты мог бы направить с того света, не будут услышаны, а чтобы наказать себя за те огорчения, которые он тебе причинил, он соглашается в земном изгнании быть надзирателем и опекуном этого подаренного тебе королевства Пегу и клянется всегда исполнять на земле то, что ты прикажешь ему с небес, при условии, что ты разрешишь ему пользоваться плодами ее, словно милостыней, поданной ему на пропитание, ибо иначе он не сможет быть держателем этой земли, менигрепо никогда на это не согласятся и в час смерти не отпустят ему его грехов.

На это одни из присутствующих при этом священников, пользовавшийся, очевидно, большим противу других весом, ответил как бы устами умершего:

— Поскольку, сын мой, ты признаешь прошлые свои заблуждения и перед всем собравшимся здесь народом испросил у меня прощения, прощаю тебя от души и радуюсь, что в этом королевстве оставляю тебя отныне пастырем стада своего при условии, что ты не нарушишь данной мне клятвы, ибо этим ты совершил бы столь же великий грех, как если бы ты наложил сейчас руку на меня без разрешения на то всевышнего.

Тут весь народ принялся кричать:

— Mitay curtarao, dapano, dapano! — что означает: «Да разрешит это господь наш, господь наш». [452]

А священник, поднявшись на агрен, или кафедру, и обратившись к народу, продолжал:

— Дайте мне как благодарственный дар часть слез, пролившихся из глаз ваших, чтобы душа моя могла испить их, услышав радостное известие, что Шаумигрен наш остается на этой земле по воле божьей и не обязан ничего никому возвращать 352. А посему возрадуйтесь и вы, как добрые и верные подданные его.

При этих словах собравшийся народ пришел в такое возбуждение, что радостно захлопал в ладоши, оглашая воздух страшными криками:

— Exirau opaeum! — что означает: «Прославлен будь, господин».

Когда с этим было покончено, исполненные благочестивого рвения священники забрали куски покойного короля вместе с внутренностями и всем, что было из него извлечено, отнесли их со знаками величайшего почтения на место, расположенное несколько ниже, и возложили на костер из драгоценных пород сандала, орлиного дерева и стиракса, после чего три священника подожгли его с трех сторон. Затем, следуя какому-то диковинному обряду, совершили множество жертвоприношений животных, по большей части баранов, которым они отсекали головы.

Тело горело всю ночь до утра; пепел был собран и уложен в серебряную раку и отнесен торжественной процессией, в которой участвовало более десяти тысяч жрецов, в храм Киая Лакаса, бога тысячи божеств, где его поместили в нишу наподобие придела, всю покрытую золотом. Таков был конец короля Пегу Шеминдо, которого те два года с половиной, что он правил, чтили так, как, сдается мне, не чтили никакого другого монарха. Но так уж устроен свет.

ГЛАВА CC

Как из королевства Пегу я отравился в Малакку, а оттуда в Японию и о чрезвычайном происшествии, которое там имело место

Смерть доброго сиамского короля и прелюбодеяние преступной королевы, его супруги, о которых я выше подробно сообщал, положили начало и были первопричиной распрей и жестоких войн, свирепствовавших в Пегу и в Сиаме в [453] течение трех с половиной лет и приведших к великому кровопролитию и разорению, как явствует из того, что я только что рассказал. В конечном счете бирманский король Шаумигрен сделался безраздельным властителем королевства Пегу. Но больше я сейчас о нем говорить не буду и перейду к событиям в других странах, пока этот самый бирманский король Шаумигрен не пойдет походом на королевство Сиам с таким огромным войском, которого даже в Индии не собирал еще ни один король, ибо числило оно миллион семьсот тысяч воинов и шестнадцать тысяч слонов, из коих девять тысяч было грузовых, а семь тысяч боевых. Эта экспедиция, как мне потом говорили, стоила нам гибели двухсот восьмидесяти португальцев, в число которых вошли два монаха-доминиканца, которые в то время проповедовали в этих краях. Но сейчас я хочу вернуться к тому, от чего я уже столько раз отклонялся. После того как успокоились все описанные мною волнения, Гонсало Пашеко отбыл из Пегу вместе со всеми жившими там португальцами, которых, как я уже говорил, освободил новый бирманский король, приказав вернуть им их товары, даровав им некоторые вольности и обласкав многими милостями. Все мы, сто шестьдесят человек, сели на пять кораблей, стоявших в это время в порту Козмин, одном из главных городов этого королевства, и рассеялись, словно паломники в Индии, по разным местам, где каждый рассчитывал повыгоднее устроить свои дела. Я вместе с двадцатью шестью спутниками направился в Малакку и, задержавшись там всего лишь на месяц, поспешил отправиться в Японию с неким Жорже Алваресом из Фрейшо-де-Эспада-а-Синта на корабле коменданта крепости Симана де Мело, который шел туда по торговым делам.

Мы уже двадцать шесть дней плыли с сильным попутным муссоном, когда увидели остров под названием Танишума, в девяти легуа к югу от южной оконечности японской земли и, взяв на него курс, на другой день стали на якорь посреди бухты, являющейся гаванью города Гуанширо, наутакин которого из любопытства и ради того, чтобы увидеть нечто новое и неведомое, сразу же самолично явился к нам на корабль и, изумленный видом его и устройством парусов, ибо это было первое европейское судно, посетившее эти места, выразил большую радость по поводу нашего прихода и всячески уговаривал нас остаться здесь торговать, однако Жорже Алварес и прочие купцы не согласились, так как нашли стоянку недостаточно безопасной в случае шторма. Поэтому на следующий день мы снялись с якоря и взяли курс на королевство [454] Бунго, на сто легуа севернее. По милости господа нашего на шестой день плаванья мы благополучно стали на якорь против города Фушеу, где были хорошо приняты и королем и населением. Нам было оказано много милостей, и мы были освобождены от пошлин. Все шло бы хорошо и дальше, если бы за грехи наши в течение тех немногих дней, что мы стояли в Фушеу, короля Бунго не убил один из его вассалов по имени Фукарандоно, могучий феодал и сам сюзерен многих вассалов, владевший большими землями и получавший с них значительные доходы. Следует сказать, что в это время при дворе здешнего государя находился некий юноша по имени Аширандоно, племянник короля Аримы, который из-за притеснений, учиненных ему дядей-королем, уже с год, как переселился в Бунго и намеревался никогда более не возвращаться к себе на родину. Судьба, однако, оказалась ему благоприятной: дядя его умер, а так как прямого наследника он не оставлял, то завещал корону Аширандоно. Фукарандоно, о котором я только что упомянул, видя, как выгодно было бы ему выдать свою дочь за Аширандоно, попросил как милости у короля Бунго послужить ему в этом деле посредником, на что последний сразу же согласился. С этой целью король как-то раз пригласил принца поехать с ним в находившийся в двух легуа от города лес, где была прекрасная охота, а также и иные развлечения, к которым принц, как говорят, питал большую склонность. Там король поговорил с принцем о женитьбе на дочери Фукарандоно, сказав, что брак этот доставил бы ему большое удовольствие, и принц охотно согласился, чем весьма обрадовал короля. Он вызвал Фукарандоно к себе в город, рассказал ему об успехе сватовства и наказал ему немедленно же отправиться благодарить молодого человека, да и впредь обходиться с ним как с любимым сыном, чтобы больше расположить его к себе, ибо от этого и отец и дочь только выиграют. К этому король добавил, что и он не раз подумывал женить его на собственной дочери. Фукарандоно бросился к ногам государя и поцеловал их, выказав свою признательность в выражениях, сообразных с милостью и честью, которые благодаря посредничеству короля оказал ему господь. От него он немедленно поехал к себе во дворец, где с великим возбуждением и радостью рассказал о случившемся жене, детям и родственникам, чем всех их весьма обрадовал. По этому случаю все обменялись подарками, как это принято у них делать при помолвках важных лиц.

Мать невесты, особенно польщенная предстоящей свадьбой, вне себя от радости, направилась в покой, где молодая [455] девушка занималась в это время рукоделием в обществе нескольких благородных девиц из своей свиты, и отвела ее за руку в зал, где находился ее отец и многочисленные ее братья, дядюшки и прочие родственники. Все принялись ее поздравлять с великой честью, титулуя ее, величеством, как будто она стала уже королевой Аримы. Так прошел этот веселый день в празднествах, пирах и взаимных посещениях дам, причем невесте было преподнесено множество драгоценных подарков. Но так как в делах такого рода благополучие или неблагополучие их определяется не по началу, а по концу, из доброго и радостного начала этой помолвки проистекло в дальнейшем столько бед и несчастий, что сравнить их можно разве с тем, что случилось незадолго до этого в Сиаме, о чем я уже ранее рассказывал. Утверждаю я это с полной уверенностью, ибо был очевидцем и тех и других событий и при этом чуть не поплатился жизнью. Итак, весь этот день прошел в приемах различных знатных персон, но среди всеобщего ликованья лишь невеста не выражала удовольствия, ибо была без памяти влюблена в молодого дворянина, сына некоего Гроже Аруна, титул которого соответствует нашему баронскому, хотя молодой человек этот по родовитости, имущественному положению и весу значительно уступал Фукарандоно, отцу невесты. Доведенная до крайности любовью, которую она к нему питала, молодая девушка, едва стемнело, послала к нему женщину, являвшуюся посредницей в ее любовных делах, умоляя похитить ее из отцовского дома, прежде чем она пойдет на какой-нибудь отчаянный шаг. Молодой человек, также питавший к ней нежные чувства, пришел на свидание туда, где они обычно встречались, и девушка упрашивала его до тех пор, пока юноша не увел ее из дома отца и не спрятал в монастыре, настоятельницей которого была одна из его теток. Там она оставалась девять дней в полном неведении того, что происходит дома. На другое утро ее воспитательница пришла за ней, но, не найдя ее там, где оставила накануне вечером, прошла в покои ее матери, ибо считала, что по случаю торжества она занята своими нарядами или чем-нибудь в этом роде, но так как не нашла ее и там, вернулась в ее спальню и обнаружила, что одно из окон, выходящих в сад, приоткрыто и к решетке прикреплена веревка, сплетенная из разодранной на полосы простыни, а внизу под окном лежит одна из сандалий девушки. Представив себе, что могло случиться, она обезумела от ужаса и, не помня себя, бросилась предупредить мать, которая еще лежала в постели. Последняя, потрясенная этим [456] известием, немедленно встала и бросилась обыскивать комнаты служанок, полагая, что дочь могла в них спрятаться, но, не найдя ее, была так удручена, что упала на пол как бы в припадке и тут же умерла. Фукарандоно, который еще ничего не знал о случившемся, услышав крик и суматоху, поспешил узнать, в чем дело, и, удостоверившись в бегстве своей дочери, немедленно вызвал некоторых своих родственников. Последние, изумленные столь неожиданной и неприятной новостью, поспешили явиться к нему, после чего все стали думать, что надлежит предпринять в этом случае. Решено было прибегнуть к самым жестоким мерам. Начали с пристрастием допрашивать женщин, проживавших в доме, но ни одна из них ничего не смогла сказать. После допроса всем ста женщинам отрубили головы, а некоторых, занимавших более высокое положение, разрубили даже на куски, полагая, что все они соучастницы в этом деле. Высказывались самые разнообразные предположения, где она может находиться, и наконец решили, что дальше действовать не следует, пока не будет поставлен в известность король, что и было немедленно сделано. Фукарандоно очень просил государя отдать приказ обыскать некоторые дома, которые ему указали, но король не захотел пойти на это, не желая оскорблять их хозяев и опасаясь возмущения, которое мог вызвать подобный шаг. Фукарандоно, обиженный на короля за то, что тот не захотел удовлетворить его просьбу, вернулся к себе домой вместе со своими родичами и решил с ними самостоятельно сделать то, что казалось ему необходимым для восстановления своей чести, ибо только слабые и беспомощные люди, неспособные сами постоять за себя, обращались, по его мнению, за помощью к закону. Надо знать, что японцы самый щепетильный на свете народ в вопросах чести, поэтому Фукарандоно решил довести до конца свой замысел, не считаясь ни с какими препятствиями. С этой целью он созвал всех своих родственников, находившихся при дворе, и все они собрались у него в ту же ночь. Он объяснил им свое намерение, и все нашли его правильным и достойным одобрения. Не медля более, они бросились в те дома, где, как им казалось, могла укрыться девушка, но хозяева их, подозревая о возможном вторжении, уже приготовились к отпору. Из-за этого свалка и резня произошли такие, что за короткий промежуток времени, остававшийся до рассвета, и с той и с другой стороны было убито более двенадцати тысяч человек. Король, услышав о побоище, поспешил на место происшествия со своей охраной, намереваясь примирить противников, [457] но последние дошли до такого остервенения, что не только не захотели его слушать и проявили к нему полнейшее неуважение, но даже обратили на него свою злобу. Потеряв значительную часть своих воинов, король вынужден был отступить с уцелевшими и скрыться во дворце, но и это ему не помогло, ибо разъяренные противники ворвались в его покои и перебили там всех, начиная с короля, причем количество убитых, как утверждали, превысило пятнадцать тысяч человек, в том числе двадцать шесть португальцев из сорока, находившихся тогда при дворе. Не удовлетворившись этим чудовищным побоищем, эти слуги сатаны принялись громить дворец королевы, которая в это время лежала больная, и убили ее, трех ее дочерей и пятьсот с лишним прислуживающих ей женщин, после чего, охваченные безрассудной страстью разрушения, подожгли с шести или семи сторон город, и пожар, раздуваемый сильным ветром, принял такие размеры, что за каких-нибудь два часа большая часть Фушеу была превращена в пепел. Мы, семнадцать уцелевших португальцев, с большим трудом добрались до нашего корабля, на котором нам чудом удалось спастись, снявшись с якоря и выйдя в море. Как только рассвело, все мятежники, которых к этому времени оставалось еще десять тысяч, ограбив город, разбились на два отряда и удалились на вершину крутой горы под названием Канафама, где и укрепились. Там они намеревались избрать себе короля, который бы правил ими, ибо к этому времени Фукарандоно погиб от удара копьем, которое пронзило ему горло, и погибли все его родичи — зачинщики этого дьявольского восстания.


Комментарии

342. ...во времена бирманского короля — то есть во времена Табиншветхи.

343. Коулан — видимо, город Канбе, древний Молана, в дельте Иравади.

344. ...благополучие продолжалось три года с половиной...— Смимтхо правил как король менее года.

345. Ава.— Здесь имеются в виду северные бирманцы.

346. ...как это можно увидеть на карте...— Неизвестно, какую карту имеет в виду Пинто, но это лишний раз доказывает наличие у него не только устных, но и письменных источников.

347. И так как победил Шаумигрен...— В 1551 г. в битве близ Пегу Байиннаунг разбил армию Смимтхо, после чего Смимтхо укрылся в дельте Иравади.

348. Моэнские горы — Шанское нагорье в Северо-Восточной Бирме.

349. ...волоча по земле... статую побежденного Шеминдо...— Пинто приписывает бирманцам обычай, которого в Бирме не было.

350. Он (Шеминдо) был опознан... между Пегу и Араканским королевством. — Смимтхо скрывался в сельской местности, пытаясь поднять монских крестьян на борьбу. Он был схвачен на берегах Ситтанга, а не на западной границе, как пишет Пинто. Араканское королевство.— В начале 50-х годов XVI в. Аракан был независимым государством.

351. Дело в том, что Шеминдо был пегу, а Бирманец чужаком...— Пинто тонко почувствовал основную сложность положения бирманских монархов при попытках объединить в едином государстве монов и этнически чуждых им бирманцев. Именно трудностями такого рода объясняется чередование уступок тем монам, от которых можно было ждать лояльности, с жестокими расправами над открытыми противниками. Это, в свою очередь, вызывало недовольство части лояльных, начинались заговоры, подробно описываемые Пинто. Добавим, что те же проблемы вставали перед монами, когда они пытались объединить Бирму под своим господством.

352. ...Шаумигрен наш остается на этой земле по воле божьей и не обязан ничего никому возвращать.— Процедура возвращения страны казненному Шеминдо не совсем понятна, так как ее явно не понял и Пинто. Но идея посмертного примирения с монской королевской династией — вполне соответствует общей политике бирманских монархов.

(пер. И. Лихачева)
Текст воспроизведен по изданию: Фернан Мендес Пинто. Странствия. М. Художественная литература. 1972

© текст - Лихачев И. 1972
© сетевая версия - Тhietmar. 2007
© OCR - Ингвар. 2007
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Художественная литература. 1972

Мы приносим свою благодарность
Олегу Лицкевичу за помощь в получении текста.