Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ИОГАНН ФИЛИПП КИЛЬБУРГЕР

КРАТКОЕ ИЗВЕСТИЕ О РУССКОЙ ТОРГОВЛЕ,

КАК ОНА ПРОИЗВОДИЛАСЬ В 1674 Г. ВЫВОЗНЫМИ И ПРИВОЗНЫМИ ТОВАРАМИ ПО ВСЕЙ РОССИИ.

СОЧИНЕНО ИОГАННОМ ФИЛИППОМ КИЛЬБУРГЕРОМ

KURZER NACHRICHT VON DEM RUSSISCHEN HANDEL; WIE SELBIGER MIT AUS- UND EINGEHENDEN WAAREN 1674 DURCH GANZ RUSSLAND GETRIEBEN WORDEN; AUFGESETZT VON JOHANN PHILIPP KILBURGER

ОБЪЯСНЕНИЯ И ДОПОЛНЕНИЯ
к русскому переводу сочинения Кильбургера.

К ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТИ

К главе I

Архангельский порт, благодаря развившейся в XVI-XVII ст. внешней торговле России с Западной Европой, имел для русского правительства значение, как морская гавань, через которую можно было, ни от кого не завися, вести морскую торговлю со всеми государствами. Впрочем не сразу пал выбор на Архангельск, как на главное место «северных ворот» России, потому что на Ледовитом побережье намечалось несколько таких торговых мест, но устье С. Двины все-таки оказалось наиболее выгодным. Именно иностранцы между прочим пытались завести свою торговлю с Россией в Лапландии и на Печоре.

«Несколько лет» до 1564 г. монах Трифон построил у Печенгской губы монастырь, и монахи ездили отсюда в датскую крепость Вардегус (г. Варде на сев. Норвегии) продавать рыбу, ворвань и пр. сырье, добытое ими за зиму и лето; из Вардегуса же суда Бергена и Дронтгейма отвозили все это к себе. Когда же в 1564 г. в Вардегусе появилось первое судно из Антверпена, фогт Вардегуса арестовал его, обвиняя в нарушении привилегии Бергена и Дронтгейма. Печенгский монастырь, узнав об этом, предложил арестованным приезжать за товарами прямо к нему, и монахи обещались приготовить голландцам рыбу и другое сырье. Поэтому в 1565 г. образовалась нидерландская компания для этой торговли, и первый голландский корабль с товарами явился к Печенгскому монастырю в том же году и отвез оттуда рыбу, ворвань, семгу и другие товары. В то время сами русские ходили на ладьях по Северному морю, перевозили русские товары и торговали таким образом с иностранцами. В этом же 1565 г., но уже осенью, компания послала к монастырю еще два корабля с товарами. Но монахи поспешили один[413] корабль отослать обратно в Антверпен, чтобы известить компанию относительно убийства одного из ее членов с его людьми, произведенного неизвестными русскими с целью грабежа. Другой же корабль монахи отправили зимовать в Колу (Мальмус), где тогда было всего 3 дома, но жители Колы в то время были еще столь дики, что первоначально испугались моряков и убежали; так как в Коле не оказалось товаров, корабль вернулся в следующем 1566 г. к Печенгскому монастырю, куда пришло еще 2 судна этой голландской компании. В этом монастыре в 1565 г. было около 20 монахов, а монастырских служек около 30, но с появлением там голландцев в 1566-1567 г.г. туда стали приходить с товарами многие из Холмогор, Каргополя и Шуи (Suyen), так что в 1572 г. (в этом же году сюда пришли голландские суда), там было уже 50 монахов и 200 служек. «И монастырь и вся торговля в Лапландии вскоре после того стала с каждым годом все больше и больше разрастаться». Сама Кола в 1566-1567 г.г. вновь была посещена голландскими кораблями, но в 1568 г. из-за испано-английской войны «все суда большею частью» сюда не явились, хотя «русские с большим количеством товаров приходили из России в Лапландию и прочее». В 1569 г. сюда опять пришли суда голландцев, также судно бергенцев в Суму, а в 1570 г. даже итальянцев и других. Лапландией, т. е. и Колой, управляли сборщики податей, но с 1582 г. в Коле появился первый воевода, который построил для норвежцев гостиный двор, стал собирать таможенные пошлины и вообще ввел административное управление. В 1588 г. был впервые построен острог, и таким образом Кола стала уже совершенно русским городом. Однако попытка голландской компании пробиться из Колы через Кандалакшу и Каргополь в Москву, чтобы непосредственно торговать в Москве, окончилась неудачей вследствие интриг англичан, ревниво оберегавших монополию двинского пути 828. Тем не менее в Коле производилась небольшая торговля. В 1608-1611 г.г. в 2 посадах Колы и в окрестностях было 94 двора посадских, [414] стрелецких и монастырских; посадских людей было 150, стрельцов и бобылей 56 человек 829. По переписным же книгам 1647 г. (155 г.) в Кольском остроге было 32 двора посадских (67 чел.), 9 дворов крестьянских (17 чел.), 43 двора бобыльских (87 чел.), а всего 84 двора с 171 чел. 830. По архангельским наказам (1649 г. и др.) было позволено кораблям приставать и торговать на севере только в Коле и Архангельске 831. Таким образом эти два города были главными торговыми северными портами, но, конечно, Архангельск имел первенствующее значение. В самом деле, в 1653 г. очевидец Мартиньер так описывает Колу: «Это — неболыыой городок, скорее пригород, очень захолустный, построенный между горами, на берегу небольшой речки, удаленной от Северного моря приблизительно на 10 лье 832; на восток от города — огромные леса и пустыни, на запад — Мурманское море, а на юг — очень высокие горы. Все дома очень низенькие, построены из дерева, крыши очень чисто сделаны из рыбьих костей; наверху, спереди, есть отверстие, через которое и проникает свет; здесь всего одна улица». Тут датчане продавали свое полотно взамен мехов 833.

Устье реки Печоры, по мнению некоторых иностранцев, также могло бы служить местом торговли с русскими. Флетчер, неизвестно почему, определял размер ярмарки на этой реке до 16.000 фунтов стерлингов 834. В 1619 г. несколько копенгагенских граждан хотели даже завязать морские торговые сношения с Печорой, и поэтому датский король просил царя разрешить построить там купеческий двор, но ему было отвечено, что в Печору с моря корабельного хода нет, место там пустынное и пристани «для пустоты и лихаго проезду» быть невозможно, а датчанам лучше всего приезжать торговать в Архангельск 835. [415]

И, действительно, лучшего места на севере для порта, кроме Архангельска, нельзя было тогда найти, потому что сообщение его с Москвой было наиболее удобным, благодаря выгодному направлению Северной Двины, которая могла быстро доставлять товары из Вологды в Архангельск и обратно.

Северная Двина, по характеристике Мейерберга, была «совсем завалена перевозкой: привозят то выделанные воловьи кожи, то следующие еще к выделке лосиные, то коноплю и смолу, то льняное семя и сало, то воск, то приготовляемую на Волге белужью, осетровую и других рыб икру, то липовую, ясеневую, вязовую и ивовую очищенную золу для суконного и мыловарного дела, то медвежьи, волчьи, лисьи, бельи, рысьи, хорьковые, куньи, собольи и др. меха; все для англичан и голландцев, приезжающих каждый год туда морем в известную пору лета. Они берут все эти вещи, да еще слюду, добываемую из гор на берегу Двины и вытопленное из тюленьего жира масло, и, либо уговорившись сначала об обмене на свои товары, либо, тут же сторговавшись в цене, отдают за то привезенные по Средиземному морю и океану разные благовонные вещества: сахар, шафран, соленые сельди, мальвазию, испанские и французские вина, сукна разного рода и цвета, голландское полотно, зеркала, ножи, сабли, пистолеты, ружья, пушки, медь, свинец, олово, шелковые ткани, атлас, аксамит, камку, объярь, золотой, серебряный алтабас, полотняные, бумажные и шелковые чулки, пряденое золото, жемчуг, перлы, рубины, смарагд, сапфиры, хризолиты, аметисты, топазы, наконец, огромное количество золотых и серебряных денег. Все это отвозится вверх по реке, к гор. Вологде, а потом по зимней дороге в Москву в продолжение 8 дней пути» 836.

Англичане, открывшие путь к Белому морю, получили за это, как говорит Кильбургер, право свободной, беспошлинной торговли в России. Они были убеждены, что их «открытие торговли через пристань Святого Николая» дало возможность русским иметь свободный открытый порт, через который всегда можно было получать товары, в то время как через Нарву русская торговля могла быть прекращена «при первом [416] неудовольствии Швеции, Польши или Дании, распоряжавшихся всею торговлею в Зунде» 837. Такое мнение англичан, высказанное еще в начале царствования Бориса, конечно, справедливо, но было бы ошибкой думать, что, не будь англичан, беломорский путь не был бы скоро открыт, потому что в этом же направлении, как мы видели выше, успешно действовали голландцы, но англичане вовремя успели перебить им дорогу и завязать непосредственные сношения с Москвой наиближайшим северным путем. Но еще задолго до иностранцев русские мореходы смело бороздили воды Ледовитого моря, а потом давали объяснения иностранцам во время их северных путешествий. Русские послы в конце XV или начале XVI в. совершили свое путешествие в Данию, отплывши из устья Северной Двины на четырех судах и обогнувши Норвегию 838. Это вполне доказывает, что уже в XV в. беломорский путь в Зап. Европу был хорошо известен русским, раз они этой дорогой решили отправить посольство в Данию, и таким образом «открытие» англичанами северного пути явилось открытием лишь для самой Англии, в заслугу которой нужно только поставить, что она сумела для своей выгоды сорганизовать по этому трудному пути оживленные торговые сношения с Москвой. Голландцы, столь же энергично действовавшие в развитии своей торговли с Россией, начали еще в XVI в. соперничать с англичанами за преобладание в северно-русской торговле. В 1630-1631 г.г. они даже просили русских разрешить всем голландцам торговать по всей России, и русское правительство готово было согласиться допустить их торговать, но только в таком количестве, как и англичан (т. е. в числе 23 купцов, так как английская компания состояла тогда именно из стольких английских гостей); вообще же русские позволяли торговать в России всем тем голландцам и иностранным купцам, которые выхлопотали себе на это за свои заслуги жалованные грамоты 839. Однако английская компания, пользуясь большими льготами и своею [417] сплоченностью, сумела в сильнейшей степени овладеть русским рынком. Английский проект 1612 г. определял ежегодный английский ввоз в Россию в 40.000 фунтов стерлингов 840. Являясь господами положения, иностранцы сильно поднимали цены. В 1641 г. торговые люди жаловались, что прежде «немецкие всякие товары в Московском государстве дешевле нынешняго были вполы», и что немцы таили много товаров от пошлин, записывая товары в проезд, а между тем беспошлинно торговали между собой и т. п. 841. Так в более позднее время, именно в 1668 г., было конфисковано в архангельской таможне у русских и иноземцев «незаписных, неявленых и утаенных товаров и денег и золотых и ефимков по цене на 2.680 р. на 10 а. пол 3 де» 842. Засилье русской торговли английскими купцами вызвали со стороны русских гостей ропот, и в «157-м году ведомо государню учинилось, что англичане всею землею учинили болшое злое дело: государя своего Карлуса короля убили до смерти, и за такое злое дело в Московском государстве им быть не довелось», а было позволено им приезжать только в Архангельск и там торговать, но жить в Архангельске, как и в Москве, было строго запрещено 843. Указ 1649 г., которым объявлялось англичанам о прекращении их льготной торговли в России, приводит убедительные доводы этой меры; именно, согласно указу, царь Михаил разрешил англичанам повсюду торговать в России, но теперь, в 1649 г., многие прежние пожалованные англичане умерли; англичане составили между собой союз, сами скупают у иностранцев товары и перепродают их русским; англичане, постоянно живя в России и действуя сообща, поднимают высоко цены, завели в России много своих собственных промыслов, беспошлинно провозят чужие товары под видом своих, тайно [418] торгуют табаком и иными заповедными товарами, отчего все русские торговцы беднеют, а англичане богатеют. Выставив все эти главные обвинения, грамота только в конце вполне правильно добавляет, что ведь московское правительство дало льготы англичанам по договору с Карлом, но теперь это не имеет силы, потому что они убили этого государя. Торговать в Архангельске англичане могли лишь с платежом обычных пошлин 844. При выселении англичан из Москвы в 1649 г., было позволено остаться только двум англичанам, арендовавшим у казны икру и поташ. Но хотя еще в этом году было решено выселить английских и голландских купцов из Москвы, однако только в 1652 г. было отведено место у Яузы для Иноземной Слободы, и все иностранцы должны были туда переселиться, что и было окончательно исполнено в 1654 г. 845. Однако этим русским не удалось освободить своей торговли от иноземного засилья. Скверно отзывается хорват Крижанич, сторонник русского протекционизма, о вредной деятельности иностранцев, которые дешево скупали на Руси все необходимое и полезное, а продавали лишь предметы роскоши; торговлю вели нечестно, с обманами, захватывали в свои руки все торговые дела в каком-нибудь городе, а русских выживали из него 846. По словам этого же автора, в среде самих иностранцев была в употреблении характерная пословица: «Кто хочет де бездельно хлеб есть, да придет на Русь» 847. Поэтому все русские были враждебно настроены против англичан, и Коллинс считал «единственным покровителем англичан» только Нащокина. «Я слышал от [419] самого Нащокина, рассказывает Коллинс, что царь имеет больше выгоды поддерживать добрые отношения с английским королем, чем со всяким другим христианским государем» 848. Когда просили Нащокина о пропуске английских товаров в Россию, он, показав лондонский отчет о смертности (хотя и небольшой) от чумы, дипломатически заявил, что сами англичане виноваты: «Кто объявляет о чуме, предостерегает других, чтобы не имели с ним никаких сношений». Коллинс особенно жаловался на соперничество голландцев. «Голландцы, как саранча, напали на Москву, и отбивают у англичан хлеб. Они гораздо многочисленнее, богаче англичан, и ничего не щадят для достижения своих видов». «В России их принимают лучше, чем англичан, потому что они подносят подарки боярам и таким образом приобретают их покровительство», а также клевещут и осмеивают англичан. Однако Коллинс не терял надежды на возвращение англичанам их преимуществ 849. Другой англичанин — П. Гордон, не менее жаловался на нидерландцев, которые подкупали англичан возить их товары, отчего голландские товары проходили беспошлинно, но за это англичане едва не лишились привилегий; голландцы даже получили преимущество перед англичанами и стали запутывать их в разные дела, а потом доносить на них; после этого англичане стали осторожнее, вели знакомство с знатными людьми, а бедных купцов и торговцев располагали дачей кредита; однако после отнятия у англичан привилегий дружба с русскими не налаживалась 850. И хотя впоследствии [420]англичанам удавалось заключать выгодные для себя торговые договоры с Россией 851, тем не менее старые привилегии они без возвратно потеряли, и именно монопольный характер английской компании повредил интересам торговли Англии с Россией 852.

История Архангельска есть не что иное, как история русской внешней торговли с З. Европой со времени Иоанна Грозного до преобладания петроградской торговли. В XVI в. русская торговля производилась через Лифляндию. При Герберштейне литовские и польские купцы могли свободно торговать в России, а шведы, ливонцы и приморские немцы только в Новгороде. Но в Холопьем городе, «куда во время ярмарки собирались различные люди из самых отдаленных мест», «бывал самый многолюдный базар изо всех существующих во владении московского государя», потому что сюда сходились шведы, ливонцы, татары, турки и другие восточные и северные народы 853. С половины же этого столетия центр внешней торговли стал перемещаться на далекий [421] север. Ченслор, действительно, случайно заброшенный к устью Северной Двины, возымел счастливую мысль отсюда вести с Москвой торговлю. Здесь уже существовал древний торговый город Холмогоры. Согласно Ченслеру, северные охотники за пушниной и моржовой костью, «привозят свою добычу в Лампожню для продажи, а оттуда ее везут в Холмогоры, где в Николин день бывает большая ярмарка» 854. Англичане же обосновались около монастыря Св. Николая, лежавшего на левом берегу Двины. Однако лифляндская торговля не ослабела, и Грозный упорно стремился получить балтийское побережье в свое обладание. Здесь, в Нарве, бывшей тогда русской, в больших размерах велась торговля, сюда прибывало до 300 и более кораблей, купцы получали большие прибыли, но, как говорится в проекте Энгельстадта 1589 г., после 1581 г., «когда великий князь должен был уступить Нарву шведам, торговля там совсем пала, и теперь царь хочет сосредоточить ее исключительно в Холмогорах». Так началась усиливаться северная торговля. Как уже выше было упомянуто, голландцы еще в 1566 г. завязали торговлю с русскими через Колу, и хотя англичане старались помешать этой торговле, но русское правительство ее поддерживало; в 1578 же году голландский корабль впервые явился в Пудожемское устье, которое было гораздо удобнее для торговли и стоянки кораблей, чем пристань англичан у мон. Св. Николая, и в 1583 г. было приказано построить тут, на правом берегу Двины, Архангельский город, в котором потом и сосредоточилась вся внешняя торговля русских с западными государствами. В 1586 г. французский корабль впервые посетил Архангельск 855. Но Пудожемское устье, через которое ходили к этому городу, было занесено песком, и поэтому голландцы же просили позволения оставить его, а ходить в Березовское устье, что и было приказано в 1647 г. 856. Архангельск первоначально не имел самостоятельного торгового значения. Флетчер, бывший в России в 1588 г., не говорит о пошлинах, взимаемых в Архангельске или Холмогорах, и даже ни разу не упоминает названия Архангельска, а только пристань Св. [422]Николая 857. Ho с развитием внешней торговли Архангельск в XVII в. стал играть большую роль. Некоторые иноземцы ежегодно привозили туда, по словам одного иностранца (1613 г.), товаров на 500, 600 руб. пошлин, а по словам другого (1629 г.), — на 1.000 и даже более рублей 858. При Олеарии, который, кажется, первый из иностранцев сообщил в печати описание Архангельска 859 и дал его вид и карту Белого моря, нарисованные лицом, «не раз туда ездившим», сам Архангельск, по рассказам, был не велик, но зато его посещало много иностранных купцов и голландских, английских и гамбургских судов, а также туда приезжали немцы, жившие в Москве, и русские купцы со всей России. «Нынешний великий князь, пишет Олеарий, подразумевая под князем Алексея Михайловича, перенес сюда большую таможню», и мы, действительно, видим с половины XVII в. удвоенное возрастание сбора архангельских пошлин. Впрочем Олеарий сообщает, что, как полагали, вследствие некоторой обременительности архангельских пошлин, а с другой стороны, вследствие того, что Швеция брала через Лифляндию в Нарве всего 2% пошлины, большая часть архангельской торговли направится в будущем через Лифляндию, тем более, что тут для торговли меньше было опасности; в самом деле, во время англо-голландской войны в Нарву пришло много товаров и из Германии и из России, и Олеарий даже думал, что Ревель по своему торговому значению падет, а Нарва усилится 860. В 1646 г. русские торговые люди даже жаловались своему правительству, что анбурцы, брабанцы и голландцы, сговорясь с шведской королевой, [423] предоставили торговым людям Московского государства беспошлинно торговать в Ивангороде, чтобы перевести архангельскую ярмарку в этот город. При этом жалобщики признавали большое значение Ивангорода и указывали, что при Иоанне Грозном, когда он был русским, в нем собиралось в год таможенных пошлин по 50 тыс. и больше рублей 861, т. е. «пред нынешним, как ныне сбирается у Архангельского города, вдвое» 862. Таким образом сбор Архангельска тогда был равен 25 тыс. руб. Однако усиление в то время лифляндской торговли было лишь временное, в особенности вызванное англо-голландской войной, но стоило ей только прекратиться, а русским увеличить в Новгороде пошлины, сравнив их этим с Архангельскими, как прежней широкой волной товары пошли по северному пути. Сам Родес, усиленно развивавший мысль о перенесении беломорской торговли на Балтийское море, в 1653 г. хотя и заявлял, что балтийский путь выгоднее и удобнее северного, но сознавался, что иностранцы все-таки предпочитают последний, так как при рейсе через Балтийское море им приходилось бы считаться также с пошлинами на Зунде и в Лифляндии, а при рейсе на Архангельск — только с русскими 863. Кроме того, при плавании через Зунд, кораблям могла грозить конфискация товаров или задержка со стороны Дании. Например, при Горсее «датский король остановил и задержал английские купеческие корабли и имущество в Зунде, у Копенгагена, за противозаконный ввоз через его таможню полотен и других товаров, которые при этом были конфискованы. Купцы просили (английскую) королеву письменно требовать от короля удовлетворения» 864. Таких случаев было много. Русские же не хотели торговать через Лифляндию, чтобы не зависеть от шведской политики 865. Сами шведы, конечно, [424] хорошо понимали, что удерживает русских торговать через Балтийское море. В посольство 1673-1674 г., т. е. в пребывание Кильбургера в Москве, шведские послы должны были поднять вопрос и об архангельской торговле; при этом, если бы русские сослались на опасность приезжать во время войны в шведские гавани или выразили опасение произвольных повышений пошлин и тарифов со стороны Швеции, послы должны были ответить, что король готов обещать никогда не увеличивать со своей стороны пошлин выше уже установленной таксы, и что гарантию в этом возьмут на себя Англия, Франция и Германия 866. Конечно, это не могло прельстить Россию, знавшую истинную ценность международных обязательств, но она совсем иначе отнеслась бы к этому предложению, если бы прибалтийские земли были под ее властью. Взгляды русского правительства на этот вопрос нашли себе очень хорошее освещение в частном разговоре, который вел со шведскими послами в Новгороде (в 1655 г.) один важный русский (но из иностранцев) купец — Петр Николаев; именно он им неофициально заявил, что для шведов и для русских было бы, действительно, важно перевести торговлю из Архангельска на Балтику, и это можно было бы осуществить, если бы король уступил царю Ингерманландию, которая королю приносит мало пользы, а царь отказался бы за это от своих притязаний на Литву 867. Конечно, шведы не могли на это согласиться, и русские должны были заботиться о развитии своего единственного северного порта. Насколько тягостно чувствовалось в России отсутствие свободного незамерзающего выхода к морю, ясно сказывается в следующих словах умного печальника о русской земле Юрия Крижанича: «Русь заперта отовсюд. Сие преславное господарство, будучь тако широко и безмерно долго, однакожь от всех стран есть заперто в торгованию. От севера нас пашет Студеное море и пустыя земли. От востока и полудня окружают дивии народы, с коими никаково торгование быть не может. От запада, в Литве и в Белой Руси, ничто ся не родит оных вещей, коих мы потребуем; разве единая медь у Сведов. [425] Торгование Азовское и Черноморское, кое бы сей земле наикорыстнее было, то держат обседено Крымцы. Торгование Астраханское запачают (задерживают) Ногайцы. Торгование с Бухарми в Сибири заседают Калмыки. И тако нам остают токмо три от страхов слободна торговища: по суху Новгород и Псков, а на воде Архангельское прщстание; али к тому путь есть несмерно предалек и трудовен» 868.Тем не менее Архангельск был наиболее оживленным пограничным русским городом. Сюда и в Холмогоры приходили торговцы и промышленники из Устюга, Ваги и других городов с хлебом и всякими товарами, с Мурманского берега с рыбой и салом, из Поморских волостей с разными товарами и деньгами, с Новой Земли с кожей, моржовым салом, рыбьим зубом, так что тут летом и осенью обыкновенно бывало много русских торговых людей 869. Сюда же приезжало много иностранцев из-за моря и из Москвы вместе с русскими купцами, так что во время архангельской ярмарки торговая жизнь самой Москвы ослабевала, вследствие выезда купцов в Архангельск 870. Сама казна посылала в Архангельск свои товары, напр., в половине XVII в. мехов на 10-20 т. р. 871. «Царь, рассказывает доктор Коллинс, отправляет в Архангельск огромное количество мехов, мыла, пеньки, льна, что меняет там на шелковые ткани, меха, бархаты, парчи, атласы, сукна...» 872. Русское правительство к тому же прилагало усилия еще более расширить архангельскую торговлю и призывало [426] иностранцев приезжать в Белое морс. Так в 1667 г. посольство Потемкина приглашало французов торговать у Архангельска, и французы обещали в следующем году послать туда свои корабли 873. Заботы русских об улучшении и увеличении русской торговли были замечены Рейтенфельсом: «В последнее время в Московии обращено большое внимание на распространение торговли», и многие иноземные купцы посещали Архангельск 874.

Архангельская пристань, по донесению Родеса, была бурной и мелкой, так что корабли нагружались вдали от берега; кроме того, они иногда задерживались неблагоприятными ветрами или, вследствие внезапно наступившей зимы, должны были немедленно отплывать, потому что перезимовать в Архангельске они не могли из-за чрезмерного большого тут ледохода 875. Военные суда, сопровождавшие торговые флоты, не смели идти дальше острова Самоедов, отстоящего от Архангельска на хороший пушечный выстрел. На нем англичане имели склад товаров, но суда нидерландцев и гамбуржцев шли к самому Архангельску. В Архангельске было несколько пристаней, напр., немецкая, английская, клинкова, т. е. пристань, принадлежащая фирме Георга Кленка. Самая большая пристань была немецкая 876. [427]

Торговых дворов в Архангельске при Родесе (1653 г.) было три: английский, голландский и русский, все деревянные. Каждый купец имел здесь для себя амбар и комнату для письмоводства, но кухни были вдали, благодаря которым 30 лет до Родеса, пожар уничтожил все три двора и почти все товары. Несколько повыше лежал сам гор. Архангельск, который был невелик и окружен деревянной стеной; в нем только находились дома воеводы и дьяка, несколько хлебных амбаров и маленькая каменная кладовая для казенных товаров, которые гости там же и продавали 877. В мае 1667 г. в Архангельске был опять большой пожар, и немецкие амбары, гостиные русские и немецкие дворы, таможня, кружечный двор и пр. — «все сгорели без остатка и с тем месте того-ж лета начали торговать в городе», а в следующем году прибыли «иноземцы градодельцы Петр Марселис да Вилим Марф», и по чертежам «начаты делать гостиные дворы и город каменной, на месте, где были прежде русской и немецкой гостиные дворы». В 1670 г. пожар повторился, сгорели «немецкие амбары», которые были построены на время после пожара, и «от того пожару Архангельский город и острог, съезжая изба, воеводский двор и государевы житницы с хлебом, и амбары, и лавки, которые были построены в городе и в остроге после пожара на время, все погорело без остатку; и многие пушки медныя... растопилися, и у русских людей тогда многие товары сгорели» 878. В 1674 г. (182 г.) в Архангельске производились постройки каменных гостиных дворов 879. В следующем году, т. е. пять лет спустя после пожара, в Архангельске был Койэт; он говорит, что несколько лет до него был пожар, и поэтому «недавно построен прекрасный четырехугольный каменный двор, снабженный вышками, чтобы можно было ставить туда орудия. Это здание очень велико и высотой в 3 свода, построенные один над другим; все окна и двери из двойного железа. Этот двор называется Немецким Гостиным двором. Недалеко отсюда находится еще другой двор, не столь высокий, куда русские кладут [428] хранить свои товары; он еще не вполне закончен, но его строят с большим прилежанием». Все туземные и иностранные товары «нужно складывать здесь, оставляя вне лишь образчики», а поэтому каждый купец нанимал тут для себя камеру за небольшие деньги. Сама архангельская крепость была из бревен. «Внутри этой крепости находится большая часть лавок и лабазов со всевозможными товарами». Тут пребывал «губернатор», но после ярмарки он жил в Холмогорах. «Город (Архангельск) со стороны суши очень болотист» 880.

Церковь в Архангельске, по свидетельству того же автора, была голландская, небольшая, в которую в торговое время собиралось много молящихся. В 1701 г. тут упоминаются уже две церкви: лютеранская и реформаторская 881.

К главе II

Архангельские рейсы совершались крупными иностранными купцами и компаниями, ведущими мировую торговлю, и ослабевали или прекращались только вследствие войн и других политических осложнений, нарушавших мирный ход жизни.

Торгового морского флота у русских не было. Проекты его постройки 1651 г. Жана де Грона 882 и 1661 г. Густава фон Кемпена 883 остались невыполненными. Однако, несмотря на это, русские совершали недалекие морские путешествия и, например, по Балтийскому морю они плавали в Швецию на своих ладьях, как упоминает сам Кильбургер 884. Двинская летопись между прочим упоминает (1668 г.), что русские на «лодьях» ходили на [429]Соловецкий монастырь 885. Впрочем, как сообщает Рейтенфельс о русских, «для вывоза в разные места морским путем своих товаров, они обыкновенно нанимают за большую цену иностранные суда, так как у них судов, сделанных у себя, немного, да те непрочны» 886. Но зато русские имели возможность деятельно участвовать в перевозке товаров по внутренним речным путям в Архангельск и оттуда. По словам Дженкинсона, русские насады были плоскодонны, широки, закрыты, сидели не выше 4 футов над водой, поднимали до 200 тонн, были целиком из дерева, без железных скреплений, плавали под парусами или, при безветрии, «одни тащат судно, другие на самой барке двигают ее длинными шестами. На Двине много таких барок, большая часть которых принадлежит г. Вологде, потому что здесь живет много купцов, занимающихся перевозкой соли от моря к Вологде» 887. Горсей видал до 20 «больших барок и судов, (только что) построенных в Вологде» для царя иноземцами и украшенных звериными фигурами и раскрашенных. «В скором времени, сказал Грозный Горсею, ты их увидишь сорок и не хуже этих» 888. У Традесканта (1618 г.) мы находим описание нескольких родов судов, виденных им на Двине у Архангельска 889. Также подробные сведения о плавании русских дает Койэт. Он говорит, что у них есть барки, дощаники, а также лодьи, большею частью открытые, с будочкой сзади и обыкновенно с одним парусом. «Я их видел, пишет он, и с небольшой бизанью сзади. На этих судах [430] они переезжают через Белое море, вдоль лапландского берега, до Колы и других мест, лежащих там, и ходят даже в Новую Землю». Кроме этих лодьей (Lotjaas), были еще «карбасы», или иначе «лодки» (Lotke), вырубленные из одного дерева, для одного или восьми человек и легко переносимые с места на место; таких карбасов можно было видеть тысячи, и на них русские ездили вверх и вниз по С. Двине. Дощаники же, как пишет этот автор, служили для доставки тяжелых товаров вниз по течению при высокой воде в Архангельск, где эти дощаники потом дешево продавались на слом, так как «было бы слишком дорого вести их снова вверх по реке» 890. Конечно, это не могло быть общим правилом, потому что дощаники нужны были для доставки европейских товаров из Архангельска во внутренние русские города.

Хотя из вышеизложенного видно, что русские на своих судах совершали плавания не только речные, но и морские, однако они обыкновенно ограничивались побережьем Ледовитого и Балтийского морей. Далекое же морское сообщение Архангельска с западными государствами совершалось самими иностранцами.

Иностранные купцы, производившие эту торговлю и жившие с этой целью в Москве, отчасти перечислены Кильбургером. Крижанич объясняет, что все иностранцы, торговавшие в России, не были самостоятельными хозяевами, а факторами, приказчиками и посредниками своих хозяев, живущих в других странах, пересылавшими им из России много товаров, купленных «найдешевлею ценою, в найдешевлю пору» 891. Когда два года спустя после Кильбургера в Москву въезжал голландский посол Кунрад фан-Кленк, его встретили «голландские и другие иноземные купцы, составлявшие отряд в 60 лошадей»; не было только шведов. Голландская книга перечисляет этих купцов: «Голова: Италианец Франц Карпов сын Гвасконии, у него в сотне: Андрей Бутенант, Данило Артман, Вахромей Меллер, Адольф Гутман, Кондратей Канегитер, Елисей Глюк, Петр Гасениюс, Матвей Розенвинкель, Степан Элель, Кондратей Нондерман, Иван Фарьюш, Корнило Богарт, Еремей фан-Троин, [431] Андрей Кенкель, Андрей Свелингребель, Иван Гутман, Иван фан-Керин, Борис Геин, Захарей Гервин. А с ними молодых детей и братей и племянников 40 человек». Сам автор в своем сочинении о посольстве Кленка по поводу разных обстоятельств упоминает о некоторых иностранных купцах в Москве: о «двух из именитейших немецких купцах» Келлермане и Маргсгофе, о Питере Ла-Дале, Арсениусе, Гартмане, Варнаре Миллере (Warnar Muller), Адольфе Гоутмане, Бутенанте и Каннехитере. В Устюге пришли к Кленку нидерландцы: Sr. Брант, Хиллес Барентсзоон Клук и Клейтинг 892. При Невилле (1689 г.) в Московии торговало более 200 голландцев, а «в предместьях Москвы живет в настоящее время более тысячи купцов английских, голландских, фламандских, гамбургских и итальянских. Они торгуют русской кожей и кавиаром, или осетровой икрой... фламандцы и гамбуржцы покупают у них (русских) воск и железо» 893. Что касается иноземных купцов, живших ради торговли в Москве в конце XVII в., то, по словам Корба, они были «по большей части англичане и голландцы. Только один приехал в Москву из Италии и пребывает в Московии и доселе, именно Антоний Гваскони, из области Великого Герцога Тосканского, католик. Число некатоликов гораздо больше, как например: Миндер, Голль, Вольф, Брандт, Липпс, Попп, Лейден, Гакенбрандт (Hackenbrandt), Изенбрандт, Канненгиссер (Kannengiesser)» 894.

Некоторые иностранцы принимали большое участие в истории экономического развития России. Например, отец часто упоминаемого нами голландского посла Кунрада Кленка, именно Георг Эверард Кленк, или, как его иначе называют русские документы, Юрий (Иванович) Клинк или Клинкин, почти полстолетия вел крупную торговлю с Россией; его имя часто встречается в русских документах с 1608 по 1651 г.; еще в начале XVI века он имел свои дворы в Москве, Вологде, Холмогорах и Архангельске, а в последнем даже свою пристань — Klinke Brug. Его сын Кунрад фан-Кленк «много прожил в [432] Московии, вел с нею торговлю... Много лет тому назад он особой милостью его ц. велич. был сделан гостем (известное почетное звание, которым иногда его ц. в. чтит некоторых именитейших купцов: оно соединено с известными привилегиями)...» 895. Поэтому Голландия и послала его в 1675 г. послом в Россию.

В XVII веке пользовался также большой известностью гамбургский торговый дом Марселисов, который долго и льготно торговал по всей России, однако оптом и с уплатой пошлин. Он имел свои дворы в Коле, Архангельске, Холмогорах, Вологде, Ярославле и Москве 896.

Относительно Генриха Бутенанта, упоминаемого Кильбургером, известно, что в России его звали Андреем, и в 1679 г. он просил царя о высылке русских войск в Лифляндию против шведов и поляков, а в июле того же года приказано его писать приказчиком датского короля; в феврале 1689 г. датский комиссар Бутенант сообщил, что он стал дворянином, с прибавлением к своей фамилии фон-Розенбуш 897.

Число кораблей, пристававших к Архангельску, не поддается точному подсчету и, по неполным данным, выражается в следующих цифрах:

1556 г. — 3 англ. кор. 898

1557 г. — 4 англ. кор. 899

Вообще — «от 8 до 9 англ. судов» 900 [433]

1582 г. — 6 голл. 901 + 9 англ. кор. 902

Вообще — 10 англ. кор. средним числом 903.

1600 г. — 21 кор. (12 англ.+9 голл.) 904.

Вообще — 30-40 голл. кор. 905

1604 г. — 29 кор. 906

Вообще (1607 г.) — 20 и более голл. кор. 907

Смута 908.

1613 г. — 30 голл. кор.

161.4 г. — 35 голл. кор.

Вообще (1617 г.) — 20-30 больших голл. кор. 909

1618 г. — 43 кор. (30 голл.) 910. [434]

1621 г. — 25 (голл.) кор. (по 7 июля) 911.

Вообще (1626 г.) — 14-16 голл. кор. 912

1630 г. — ок. 100 голл. + неск. англ. 913

1631 г. — 38 голл. кор. 914

1634 г. — 54 кор. 915

1647 г. — 22 кор. (14 голл. + 6 англ. + 2 брем.) 916.

1652 г. — более 80 кор. 917

1653 г. — мало кор. 918

1655 г. — 67 кор. 919

1658 г. — 80 кор. (4 англ.).

1668 г. — 37 кор. 920

1669 г. — 47 кор.

1670 г. — 30 кор. 921

1673 г. — 33 кор. (19 голл. + 10 гамб. + 4 брем.) 922. [435]

Вообще (1689 г.) — не более 30 кор. 923

1690 г. — 47 кор. 924

1693 г. — 49 кор.

1694 г. — 40 кор.

1696 г. 925 — 20 кор.

1697 г. — 52 кор.

1698 г. — 54 кор.

1700 г. — 64 кор. 926

Bo II половину XVII в. купцы обыкновенно много привозили товаров также в Ригу, Нарву, даже в Краловец и Гданск, но вследствие продолжительной русско-шведской войны, веденной Петром I, большая часть торговли перешла в Архангельск, так что число кораблей, приходивших сюда, сильно увеличилось. По словам Бруина, обыкновенно в Архангельск приходило 30-35 голландских судов, но в 1701 г. их число увеличилось до 50; тогда же сюда приплыло 33 англ. корабля, также гамбургские, датские и бременские, так что всего было до 103 купеческих кораблей. В 1702 г. сюда пристало 154 купеческих корабля: 66 англ. (с 4 военными), 66 голл. (с 3 воен.), 16 гамб., 4 датских и 2 бременских. «Впрочем из английских было много небольших судов с незначительным грузом». В 1708 г. Бруин наблюдал у Новой Двинки «довольно приятное зрелище, никогда, может быть, в этих местах [436]невиданное»: около нее единовременно прошел торговый флот в 140 судов (68 англ. + 50 голл. + 18 гамб. + 3 датских + 1 русское) 927. В 1711 г. Юль писал, что в Архангельске «ежегодно приходит около 70 английских кораблей, приблизительно столько же голландских и (в совокупности) тоже около 70 гамбургских, датских и норвежских (судов)» 928. В 1716 г. там было 233 корабля 929. Марпергер во II издании своей книги «Moscowitischer Kauffmann» говорит, что в Архангельске «в настоящее время» (Heutiges Tages, т. е., очевидно, принимается во внимание год II издания — 1723) ежегодно прибывает 20-30 английских кораблей, но в прибалтийские русские порты (Нарва, Рига, Ревель) гораздо больше; голландские же корабля ежегодно приходят в Архангельск в числе 30-40 кораблей 930. Общий же ежегодный подсчет кораблей, бывших с 1700 по 1718 г. в Архангельске, находим у Молчанова 931.

Таким образом, уже в начале XVIII в. Белое море посещало такое количество иностранных судов, какое не было известно предыдущему веку, и архангельская торговля, как пишет Фоккеродт, была «в очень цветущем состоянии, так как это была единственная гавань, где русские купцы могли [437] запасаться иностранными товарами, куда стекались все торговые богатства из всей России и Сибири... Но учреждение торговли в Петербурге привело в такой упадок Архангельскую, что ныне привозится в Архангельск мало русских товаров, кроме дерева в деле да еще дегтя, ворвани и прочего, которые добываются на берегах Белого моря и Двины и по их тяжести не перевозятся в Петербург; но еще меньше привозят туда иностранных товаров» 932. Еще лучше говорится о перенесении центра русской внешней торговли с Ледовитого океана в Финский залив в «Торге амстердамском»: «В 1722 году, когда начато приводить торг Санктпетербурской в приращение, с торгом Архангелогородским зделалась великая перемена... Известно, что торг Архангелогородской ныне после построения Санктпетербурга не столь силен, как он был назад лет около сорока», но тем не менее «Амстердам с городом Архангельском еще великую торговлю производит» 933.

Из приведенной выше таблицы кораблей можно видеть ход развития северной торговли. Но число кораблей не всегда может служить показателем размера торговли, потому что некоторые корабли иногда приходили без груза за русскими товарами, напр., в 1670 г. 934, но главным образом потому что вместимость морских судов в то время, как и теперь, была весьма различна, и были суда, привозившие лишь крайне незначительный груз. При Федоре Иоанновиче (1585 г.) у английского гостя Онтона Иванова (Мерша, Мериха), торговавшего в Архангельске и отдававшего корабли в наем, один корабль поднимал 210 ластов, другой 120, а три остальных корабля вместе — 390 ластов, «а ласт по 12 бочек, а приговорены де были те корабли из найму от Архангельска города до Амборскаго города, а найму де были платити ото всякого ласту по 27 ефимков»; у того же владельца были корабли (из Любека) в 100 ластов, [438] (из Амстердама) — 80, а также в 75 ластов 935. Также не всегда можно по кораблям судить о количестве товаров, привезенных отдельными лицами, потому что иностранцы, как заметил Крижанич, когда посылали корабли в Россию или в иное государство, не нагружали всего своего товара на один корабль, «но всякий торговец, колико их есть, разделит свой товар по всех кораблех: да, аще кий корабель пропадет, не весь товар му згинет» 936.

Архангельская ярмарка привлекала большое количество купцов. 15 августа (Успение Богородицы), по словам Павла Алеппского, происходило в России 4 больших ярмарки: «Первая — в области Серкас; сюда приезжают купцы Барса; эта ярмарка называется Долян; вторая — в знаменитом монастыре Печерском, в стране казаков; третья — в монастыре, в городе, называемом Синска (Свинск), в управлении московитов... четвертая — в Архангельске». Из Архангельска купцы уезжали не раньше зимы, выезжая в праздник Св. Димитрия и приезжая в Москву в празднику Св. Николая 937. Бруин и Перри подробно описывают, чем торговали в Архангельске 938. До 1663 г. архангельская ярмарка начиналась и оканчивалась в течение августа, а в этом году и впредь, по челобитью иноземцев, она была назначена московским правительством на 3 месяца, с 1 июня до Семена дня, т. е. до 1 сентября, а после 1 сентября «у города Архангельского всяких чинов людем никому никакими мерами не торговать и не записывать». Но, когда русские торговцы съехались в 1663 г. в Архангельск, «из-за моря многие торговые иноземцы к Архангелскому городу на своих кораблех, меж себя заговорясь, августа по 15 число не бывали», почему русское правительство в 1664 г. «велело для поздного корабелного приходу, по челобитью торговых людей, у Архангельского города торговать и после Семена дни, против [439] прежнего, и до приходу последних кораблей» 939. Таким образом, тонкий замысел иностранцев — купить перед самым закрытием ярмарки русские товары — не удался, а достигнутое ими выгодное для них ограничение срока ярмарки было уничтожено, благодаря ходатайству русских купцов, сумевших тем защитить свои интересы. Тем не менее иностранцы прибегали к другим средствам дешево приобрести товары. В 1669 г. гости и торговые люди говорили, что «в прошлом году много кораблей пришло после Семена дня, которые пришли и до этого времени, и те торговали до Семена дня малыми торгами, а большими торгами всегда они торгуют на последних днях, нарочно, чтоб у русских взять товары дешево, а свои поставить дорого, и чтоб в позднем и скором времени русским людям заморских товаров высмотреть было некогда» 940. Иностранцы же в свою очередь жаловались на непродолжительность архангельской торговли, потому что они «бывали вынуждены в короткий срок скорее спешно, нежули основательно, покончить свои дела и поторопиться, как можно скорее, возвращением к себе, дабы они могли совершить свой длинный путь при благоприятной еще погоде и избежать неприятной задержки суровой зимой» 941. В 1669 г. и 1670 г. были посланы грамоты в Архангельск, чтобы иноземцам и русским, приехавшим в последних числах августа, было позволено торговать и после Семена дня. В 1674 г. новому таможенному гостю было велено таким же образом поступать, пока корабли ходят, но приказано спрашивать сказки у русских, почему они поздно приехали, и запретить им это в будущем делать, «чтобы впредь к Архангельскому городу для торгу приезжали рано, не испустя доброго времени» 942. Отсюда видно, что русские, переняли у иностранцев способ посредством позднего приезда заставлять их дешево продавать товары. Вследствие того, что торговля происходила даже в октябре, голландцы в 1676 г. просили оканчивать архангельскую ярмарку до сентября месяца, а в сентябре и в октябре месяцах [440] отнюдь не торговать, потому что корабли замерзали по дороге, да и русские дощаники и суда тоже не доходили до Вологды и замерзали в пути; гости на это ответили, «что то де дело, чтоб ранее быть у города ярманке, надобное» 943, но это, очевидно, тем и ограничилось, а в 1679 г. для выгоды русских ярмарка была объявлена без срока 944, и при Корнилии Бруине корабли отплывали обыкновенно в октябре 945.

Свобода торговли, как доносил в 1653 г. Родес, была сильно стеснена, и воеводы, напр., в Новгороде и Пскове, «задерживали шведов нередко 3-4 недели и более, так что многие из них должны были возвращаться обратно 946. Очевидно, под влиянием этих слов Родеса Кильбургер, 20 лет спустя, счел нужным заметить, что воеводы «в нынешнее время» не смеют задерживать иностранцев, как только в случае уголовного преступления.

Времени для доставки товаров через Архангельск требовалось много. Русские товары шли зимой из Москвы в Вологду, где лежали до весны, когда по воде спускались к Архангельску. Там их грузили на корабли, которые приходили в Гамбург или Голландию редко раньше конца октября, а чаще в ноябре, и значит, по подсчету Родеса, продолжительность доставки товаров из Москвы на место назначения равнялась свыше 9 месяцам. Наоборот, товары, закупаемые в Голландии, шли в Архангельск в июне и июле, но в Москву прибывали только через 6 месяцев, т. е. не ранее приблизительно Рождества. Таким образом, капитал купца, ведущего торговлю через Белое море, едва мог сделать в год один оборот 947. [441] Плавание из Голландии до Архангельска совершалось при благоприятных обстоятельствах обыкновенно в 35 дней 948. Из Архангельска же в Берген переход длился 15 или 20 дней 949. По данным же Павла Алеппского, при попутном ветре от Архангельска до Англии было 15 дней пути 950.

К главе III

Гости, как пишет Кильбургер, имели в своей среде нескольких иностранцев, из которых только один Томас Келлерман жил в Москве, а остальные в Амстердаме: Клинк, Бернгард 951 и Фогелер.

Марк Фоглер и Юрий Клипкин, голландские гости, получили в 1608 г. жалованную грамоту приезжать с товарами в Россию. В 1614 г. им же была дана грамота с будущим третьим компаньоном свободно торговать в России. В 1645 г. Голландские Статы просили, чтобы их гостей, давно уже живущих в России, Марка де Фоглера, Юрья Иванова Клинка, товарища их Петра Деладала государь содержал в особой милости, подтвердив вольности, данные им царем Михаилом 952. В 1651 г. были в России голландские гости Фоглер, Клинк и Сван с просьбой не брать пошлин за вывезенную ими золу. В 1659 г. голландские гости Фоглер и Клинкин просили возобновить их прежние жалованные грамоты. В 1675 г. Голландия просила [442] дозволить гостью Конраду Юргенсону фан Кленку купить в России хлеб 953.

Юрий Кленк (настоящее имя — Георг Эверард Кленк), родился в 1581 г., а в 1656 г. его уже не было в живых. Он имел 7 сыновей и одну дочь 954; четвертым сыном был Кунрад, родившийся в 1628 г. В России его звали Кондратием Юрьевичем Клинкиным. Койэт, говоря об его назначении в 1675 г. голландским послом в России, упоминает, что он много лет тому назад получил от царя звание «гостя», был очень сведущ в русском языке, пользовался уважением царя и много лет прожил в Московии. Схельтема из голландских источников сообщает, что он сначала торговал в России, но потом переселился в Голландию, не прекращая торговли с Россией; известно, что в 1672 г. он занимал государственную должность в Амстердаме. Умер в 1691 году 955.

Фамилия Келлерманов оказывала разные услуги России. При царях Михаиле и Алексее Андрей «Келдерман» трижды ездил с поручениями в Англию, а его сын Томас Келдерман — в Голландию, Австрию и Венецию. Как доверенное лицо царя, он надзирал за продажей шелка в Архангельске, покупал царю товары. В 1671 г. Алексей Михайлович назвал его почетным именем «поверенного московского государя и чести достойного», и в 1685 г. этот титул внесен в его жалованную грамоту 956. Как уже сказано, при Кильбургере только один Келлерман из гостей-иностранцев жил в Москве, и, действительно, автор описания посольства Кленка в Россию упоминает, и при том часто, лишь одного Томаса Келлермана, причем видно, что он по влиянию был первым среди [443] московских иноземных купцов и занимал ближайшее место возле посла Кленка. Т. Келлерман имел сына Андрея, который в 1684 г. был отправлен за границу учиться медицине и в январе 1688 г. вернулся, как доктор, в Россию 957.

Русские гости, число которых при Котошихине, по его словам, было «блиско 30 человек», между прочим заведывали архангельской таможней. Нам известны фамилии гостей, бывших в Архангельске в корабельную пристань, т. е. ярмарку, 1649-1655 г.г. 958. С 1667 же года в Архангельске были следующие гости:

1667 г. (175 г.) — гость Аверкей Кирилов.

1668 г. (176 г.) — гость Алексей Суханов.

1669 г. (177 г.) — гость Федор Юрьев.

1670 г. (178 г.) — гость Иван Климшин.

1671 г. (179 г.) — гость Семен Потапов.

1673 г. (181 г.) — гость Алексей Суханов.

1674 г. (182 г.) — гость Степан Горбов.

1675 г. (183 г.) — гость Василий Грудцын.

1676 г. (184 г.) — гость Андрей Лугин.

1677 г. (185 г.) — гость Иван Панкратьев.

1678 г. (186 г.) — гость Степан Горбов.

1679 г. (187 г.) — гость Алексей Юрьев.

1680 г. (188 г.) — Василий Грудцын 959.

Гости в 1667 г. (175 г.) должны были заранее распределить между собой службы по пятилетиям и чередоваться в них по этим периодам, а не переходить из одной службы в другую. Тогда было пять служб: в Московской большой таможне, в Архангельской таможне, в Сибирском приказе у соболиной оценки, на Денежном дворе и у соляного промысла Соли-Камска. Но гости распределили эти службы только на один 176 г., а с 177 г. — «как у них напередь сего бывало». Поэтому в 1675 г. этот указ был вновь повторен, и тогда гости расписались по полным пятилетиям, чтобы при следующем пятилетии быть [444] по той же службе; при этом в этом году была прибавлена новая, шестая, служба, именно по шелковому промыслу, который был учрежден, вследствие договора с персидским шахом о шелке. Что же касается в частности Архангельска, то гости так распределились на службу «у Архангельского города у таможенного сбора»:

183 г. — гостиной сотни Василий Грудцын.

184 г. — гость Иван Панкратьев.

185 г. — гость Яков Кирилов.

186 г. — гость Степан Горбов.

187 г. — гость Алексей Юрьев.

В действительности же из предыдущего мы видим, что в 184 г. был в Архангельске Андрей Лугин, а не Ив. Панкратьев, срок которого был перенесен на следующий год (вместо Як. Кирилова). Так как для распределения по всем 6 службам не хватало гостей, 5 марта 1675 г. некоторые лица из гостиной сотни и торговых людей были пожалованы в гости, среди них Вас. Грудцын.

До 5 же марта 1675 г. были гости:

Иван Гурьев.

Семен Потапов.

Алексей Суханов.

Афанасей Федотов.

Аверкей Кирилов.

Василий Шиловцов.

Яков Кирилов.

Алексей Юрьев.

Федор Юрьев.

Василий Филатьев.

Иван Панкратьев.

Семен Сверчков.

Степан Горбов.

Иван Сверчков.

Остафей Филатьев.

Иван Климшин.

Иван Антонов.

Аврам Черкасов.

Кипреян Климшин.

Никифор Веневитов.

Василий Шорин.

Аеанасий Веневитов.

Всего, таким образом, было 22 гостя, из которых первые 13 подписались под распределением служб, т. е. они тогда были в Москве. С 5 марта прибавилось 11 следующих новых гостей:

Василий Грудцын.

Михаил Иванов Гурьев.

Семен Лузин.

Фома Григорьев Гурьев.

Андрей Лузин.

Дмитрий Казаков.

Иван Кипреянов Климшин.

Иван Федоров Юрьев.[445]

Григорий Шустов.

Максим Воскобойников.

Максим Шустов.

(новгородец) 960

В списке же 2 апр. 1674 г. дворян московских, дьяков и гостей, которые должны были быть на конференциях со шведскими послами, перечислены (числом тоже 22) следующие гости в последовательном, очевидно, по значению, порядке:

Василий Шорин.

Иван Гурьев.

Федор Юрьев.

Иван Климшин.

Матеей Антонов.

Алексей Суханов.

Михайло Гурьев.

Яков Кирилов.

Иван Антонов.

Алексей Юрьев.

Степан Горбов.

Иван Панкратьев.

Иван Худяков.

Кипреян Климшин.

Остафей Филатьев.

Семен Сверчков.

Семен Потапов.

Василий Филатьев.

Афанасей Федотов.

Иван Сверчков.

Аверкей Кирилов.

Василий Шиловцов 961.

Отсюда видно, что в этом списке 1674 г. упомянуты гости Матфей Антонов, Михайло Гурьев и Иван Худяков, которых уже нет в росписи 1675 г. до 5 марта, но зато в последнем есть трое гостей, не находящихся в списке 1674 г.: Авр. Черкасов, Никифор и Афанасий Веневитовы.

Гости, по словам Кильбургера, имели повсеместно право первой покупки для царя, чем пользовались для своей выгоды. Еще Герберштейн писал, что все иностранные купцы первым делом должны были показать свои товары великому князю, если он пожелает что-нибудь из них купить, и только потом имели право продавать, а русские покупать 962. О «постоянном» [446] праве царя на первую покупку и продажу, от чего он получал большие барыши, упоминает и Рейтенфельс 963. Согласно Мейербергу, «при продаже великий князь пользуется гораздо высшей ценой против дешевой цены других продавцов, потому что всякий, привезший в Москву товары, обязан объявить о них таможенным приставам для назначения цены и никому не предлагать этих товаров на продажу, пока царь не объявит о своем намерении купить их. А когда пожелает купить что-нибудь, никто другой уже не допускается набивать цены» 964. Такая торговая политика привела к тому, что английский доктор Коллинс, долго проживший в России, решил, что «казна — главный торговец в России, ибо ей принадлежат исключительно многие отрасли торговли» 965. Действительно, в XVII в. всякое лидо, доказавшее царю, что он может учреждением монополии известного товара приобрести выгоду, заслуживало царскую милость и благоволение 966. По мнению Крижанича, царь должен был целиком монополизировать только внешнюю торговлю, чтобы быть в состоянии вести ей учет и вывозить товары, которые России не нужны, а ввозить лишь необходимые, но внутреннюю торговлю этот автор советовал вполне предоставить всем русским (но не иностранцам), чтобы их обогатить 967. Но московское правительство [447] прибегало к единичной монополизации наиболее ходких и дорогих товаров, как для внешнего вывоза, так и внутреннего потребления. Гости, принимавшие в этом прямое участие, конечно, притесняли других торговцев. Впрочем замечание Кильбургера, что гости — вредная коллегия, также в значительной степени навеяно противодействием гостей осуществлению шведского проекта перенесения беломорской торговли на Балтийское море.

Кроме корыстолюбия гостей, в то время отрицательным явлением в русской торговле были скупщики. Крижанич предлагал принять решительные меры против них: «Житны прекупцы и хлебны дражители да будут казнены без всякого пощадения» 968. Но «барышничество» тогда считалось вполне законным промыслом, и было развито в архангельском порту. Оно заключалось в том, что барышники, бывшие жителями разных русских городов, устраивали торги между русскими и иноземцами. Этот промысел был зарегистрирован правительством и с 1654 г. отдавался на откуп по 85 рублей в год 969.

Что касается капиталов гостей и вообще торговых людей, следует указать на наличность в XVII в. громадных [448] капиталов у отдельных лиц подобно тому, как это было в древний период русской торговли 970. Котошихин удостоверяет, что гости «торги своими торгуют в году всякой человек тысечь на 20 и 40.000 и на 50.000 и на 100.000 рублев» 971. Павел Алеппский рассказывает с обычным преувеличением об одном весьма богатом купце, что, когда царь объявил войну Польше, «говорят, этот купец представил царю от избытка своего богатства 600 тысяч рублей... Купец этот — важнейший из купцов столицы. Нам рассказывали о нем, что он вносит ежегодно в казну царя 100 тысяч динаров (рублей) пошлины со своих товаров, получаемых из стран франкских, из страны кизилбашей и Индии и со своих торговых оборотов: так велико богатство, которым он владеет и которое бессчетно! Здешние купцы обыкновенно считают свое состояние миллионами, по причине громадности своих богатств. Мы видели в Москве роскошное жилище этого купца, которое обширнее, чем палаты министров». «Нам говорили, что он платил ежегодно в царскую казну сто тысяч динаров пошлины с товаров, вывозимых им из Европы, Персии и Сибири. В такое время, когда соболи были очень дороги, в его складах находилось обыкновенно более тысячи сороков самой высокой цены» 972. В Устюге посольство Кленка встретило богатого старого крестьянина Строганова, получившего от царя много владений; он один за себя должен был платить подати 20.000 рублей и доставил царю власть над Сибирью. В Тотьме жил русский купец Иосиф Андреевич, очень богатый, получающий со своих 8 солеварен ежегодно 8.000 рублей. В Ярославле был русский купец Димитрий Иванович Боровский (Boraski), обладающий капиталом более, чем в 100.000 имперских талеров, т. е. 50.000 рублей 973. О величине капиталов в XVII в. также можно [449] судить по делу приблизительно 1620-1622 г.г. о краже гостем Андреем Котовым из казны 20.000 рублей, причем другие гости и торговые люди украли меньшие суммы. У Третьяка и Смирнова Судовщиковых после смуты оказалось 40.000 рублей капитала 974. Но при всем своем богатстве, русские должны были бояться, чтобы государство в трудные минуты финансового кризиса не прибегло к их помощи. Благодаря финансовой политике правительства в XVII в., а также при Петре I, купцы естественно должны были скрывать свои капиталы, избегать компаний, особенно правительственных, чтобы не лишиться при неблагоприятных обстоятельствах своих денег; это было главной причиной неудачи образования больших русских компаний не только в XVII в., но и при Петре. Поэтому совершенно правильно заметил Рейтенфельс, что русские были «принуждены наслаждаться своим богатством лишь в тайниках, среди сундуков, ибо в Московии можно безопасно хвастаться всем иным, кроме богатства» 975. Перри подтверждает, что русские скрывали свое богатство, чтобы правительство не заставило их расстаться с деньгами, и среди них считалось «безопаснее всего казаться бедным» 976.

К главе IV

Медные рудники только в XVII в. стали усердно разрабатываться русскими, хотя попытки к их открытию были уже в предыдущих столетиях. Еще в конце XV в. двое русских и иностранцев открыли, по летописным известиям, серебряную и медную руды на реке Цыльме, не доходя реки Космы за полднища, а от реки Печоры за 7 днищ, но в XVII в. они были оставлены или слабо разрабатываемы. В. Н. Латкин упоминал в своем дневнике о нахождении приблизительно в 250 в. от устья [450] Цыльмы медноплавильного завода 977. По запискам Петрея, которые были изданы в 1620 г., в Твери находились «лучшие и искуснейшие по всей земле кузнецы, которые ковали железо и медь» 978. О какой тут говорится меди, добываемой в России или привозной, неизвестно. Главинич, бывший в России в 1661 г., писал, что в России не было никаких рудников, кроме железных, и Крижанич тоже говорил, что «не имает земля злата, сребра, меди, олова, свинца, ртути и добра железа», но все эти известия являются чрезмерно обобщенными. Сам Крижанич слыхал, что в Кузнецке туземцы ковали «меденики малые и великие» 979. Рейтенфельс же прямо заявляет, что «близ В. Новгорода недавно, несколько лет тому назад, найдена медь» 980. Кильбургер (1674 г.) еще точнее определяет срок открытия меди возле Олонца: 5-6 лет тому назад 981. Но Рейтенфельс сообщает, что иностранцы добывают «близ Новгорода медь с большой выгодой для государства» 982, Кильбургер же говорит о большой убыточности разработки возле Олонца меди 983. Христиан Петрович Марселис (сын Петра Гаврииловича Марселиса, умершего около 1670 г.) с Андреем Бутенантом получил жалованную грамоту на рудокопство в олонецком уезде, а после его смерти в 1690 г. заводы перешли к боярину Л. К. Нарышкину 984. Об Андрее Бутенанте и идет речь у Юля (1711 г.), когда он рассказывает о Бутенанте де Розенбуске: «Отец его (родом) голландец, [451] нашел близ одного города, называемого Олонецким, в местностях, расположенных недалеко одна от другой, (чугунную и медную руды) и, получив (надлежащую) привилегию и разрешение, открыл там на собственный счет, с большими затратами, два завода, чугунный и медный. Затем он стал, однако, получать значительные барыши», но скоро умер, а у его сына — Boutenant-а de Rosenbusk-а Меньшиков отнял все привилегии и самые заводы отчасти потому, что новый владелец не имел средств их содержать, а также оттого, что заводы должны были изготовлять разные военные принадлежности 985. При Петре I также упоминаются медные руды в казанской губернии 986.

К главе V

Железные рудники в России особенно стали развиваться в XVII в. В XVI же в. Герберштейн сообщал, что в. кн. Василий «овладел городом Серпуховым, расположенным в 8 милях от Коширы на реке Оке, где даже и на ровном месте добывается железная руда» 987. В половине этого столетия кузнечное мастерство было до того распространено в окрестностях Дедилова (Дедиловская слобода, тульской губернии, богородицкого уезда, в 26 в. от уездн. гор., по дороге в Тулу, при оз. Белом и р. Шивороне, притоке р. Цны), что там выделывали пищали, самопалы, копья и пр., и правительство, поощряя этот промысел, давало мастерам льготы 988. Барберини (1565 г.) определенно писал, что «в Кошире... находятся большия железныя и стальныя рудокопни» 989. Однако Флетчер об этом не упоминает, а говорит, что русское железо, которое несколько ломко, «весьма много добывается в Корелии, [452] Каргополе и Устюге Железном. Других руд нет в России» 990. Маржерет тоже говорит, что железо — очень мягкое, а других металлов в России нет 991. Как уже выше упоминалось, по словам Петрея, лучшие и искуснейшие в России кузнецы жили в Твери 992. Также при Рейтенфельсе, если его свидетельство является самостоятельным, Тверь славилась кузнечеством, которым занималась больше всего 993. В XVII в. железную руду добывали и в Сибири, в Кузнецком остроге. Пленный поляк из Кузнецка рассказывал «чудеса об обилии железа доброго у оных людей», что туземные жители Кузнецка (татары и другие орды) «копают железо и куют железные горны, котлы, меденики, малые и великие. Како коли кто запросит, хочь бы с найвяшую кадь, а куют за малу цену: дай му ячмена мех, и он ти дает железен горн или меденик. А железо оно есть предне добро». При Красном Яре не только туземцы, но и русские ковали белое железо и приготовляли конские изделия и пр. 994. По показанию Главинича, в России, кроме железных рудников, не было никаких других 995. Наибольшей известностью пользовались рудники около Тулы. Однако, несмотря на все это, иностранцы были того мнения, что, «хотя в России встречаются рудники, но в малом числе» 996.

Кильбургер вовсе не указывает всех тех заводов, которые в его время были в России, например, Звенигородские, Обушковские, Ростовские и др.

Из дел Тайного приказа узнаем, что на железных заводах на Городище у иноземца Петра Марселиса были мастер и плавильщик новокрещеный иноземец Дементий Иванов сын Буди со своим сыном Андрюшкой, но в сент. 1668 г. (177 г.) они были посланы «для досмотру железные руды и для железных заводов в Звенигородцкой уезд и на пустошь [453] Сумороково» 997. Также в дек. 1672 г. пушечному мастеру Тульских железных заводов Максимку Кузмину и подмастерью Ваське Мокееву было «велено им быть на Звенигородских железных заводах у пушечного литья» 998. Эти же Звенигородские заводы упоминаются и в 1674 г.; на них возили руду из Ивакина, где она ломалась; дрова же для этих заводов рубили на пустоши Сумарокове. Уголь летом 1673 г. привозился на Звенигородские заводы крестьянами деревни Обошковы и села Павловского «от четырех сот коробов, по осьми денег с короба, и того восемь рублев» (!) 999.

Обушковский (Абушский) завод строился в 180 г.; он также упоминается в февр. 1674 г. 1000

В февр. 1674 г. «в селе Степановском на Брадынках» был «молотовой завод новой», т. е. железный завод 1001.

Был еще завод в Брязгине. В янв. 1669 г. голландцу «Фимону Акеме» было уплачено за 181 пуд железных снастей, «что взяты у него с Тротовских (должно быть: Протовских) заводов Лисковского уезду села Павловского в деревню Брязгино на новые железные заводы». Брязгинский завод в то время строился, и поэтому тогда же были подряжены крестьяне «поставить к новым железным заводом Московского уезду села Павловского в деревни Брязгине камени брусяного таково, которой ломают к Тульским и на Ростовским заводом...». В мае этого же года было заплачено за «двои кузнечные мехи» в Брязгино, и в июне посылалось жалованье плотникам, печникам, кузнецам и каменщикам «в Брязгино на железные заводы». Руду копали (177 г.) на пустоши Покровской 1002.

Но из всех русских железоделательных заводов и рудников прославились Тульские, история которых неразрывно связана с именами Марселиса и Акемы.

В феврале 1632 г. было велено голландскому гостю Андрею Денисьеву сыну Виниусу, брату его Аврааму и Елисею Вилькенсу [454] всякое железное дело делать в тульском уезде 10 лет,. устроить его прочно, научить ему русских людей и не принимать к себе никого в товарищи; ему дано казенное вспомоществование в 3.000 руб. Но в 1639 г. Виниус взял себе в товарищи Петра Марселиса и Филимона Акему 1003. Петр Марселис был сын Гавриила Марселиса, который завел при Годунове в Москве контору и более 30 лет торговал в России железом. П. Г. Марселис приехал в Москву в 1629 г., чтобы вести торговые дела отца. В 1638 г. он был пожалован царем именем гостя. Он был женат на дочери Филимона Филимоновича Луса-Акемы и со своим зятем присоединился в 1639 г. к Тульским и Каширским заводам. В апр. 1644 г. царь «пожаловал гостя анбургского города Петра Гаврилова, сына Марселиса с детьми с Гаврилом да с Леонтием, да Галанския земли торговаго человека Филимона Филимонова сына Акаму... велеть из железной руды на реках на Шексне и на Костроме к на Ваге и где впредь в нашем рос. государства такие места приищут на их проторях мельнячные заводы делать, пушки и ядра лить и прутовое железо и доски и белое железо ковать и проволоку железную и всякие стволы и иное железное дело, что мочно, делать на 20 лет без оброку и за море вывозить безпошлинно». При этом поставлено в условии научить русских всякому горному ремеслу и доставлять в казну железо «в пушках по 20 алтын пуд, а в пушечных ядрах по 10 алтын пуд, стволы мушкетные и карабинные по 20 алтын ствол, прутовое по 13 алтын по 2 деньги пуд, а дощатое по 26 алтын по 4 деньги пуд, а проволочное и белое и всякое железо перед торговой ценой с убавкой». В то же время Марселис и Акема продолжали владеть Тульскими заводами и работали там вместе с Виниусом. По их просьбе, им было выдано из казны 3.000 рублей, и, кроме того, к этому заводу была приписана дворцовая Соломенская волость в Каширском уезде. Однако они не исполнили договора: не делали стволов [455] мушкетных и карабинных, дощатого и листового железа и проволоки, лат, шишаков, наручей и иных условленных грамотой вещей, а пушки делали для казны не согласно договору и гораздо хуже немецких. Вследствие этого заводы были у них отняты, и в 1647 г. (ноября) приказано ведать заводы в приказе ствольного дела боярину и оружейничему Григ. Гавр. Пушкину и дьяку Крылову. По этой причине и была составлена опись заводов. К этому времени относится донесение шведского резидента в Москве Померенинга от 15 сент. 1647 г., где он пишет, что русские стали недавно усердно делать мушкеты, и «так как Петр Марселиус доставляет довольно хорошее железо из Тулы и Востуги (Vostuga), а помянутый (окольничий Григорий Гавр.) Пушкин заставляет преступников и пленных ковать за 1 ½ коп. в день, немецких мастеров за 4 коп. в день, то он хвалится, по словам лейтенанта артиллерии, что теперь может иметь мушкетный ствол за 27 коп., мушкетную ложу за 10 или 12 и ружейный замок с кремнем за 10 или 12 коп. Русские отвергают бандели (bandelerna) и имеют вместо того ладунки, или патронные коробки. Они более любят мир, чем войну, и говорят: ”Это, конечно, должно быть сумасшествие — бросить свою собственную землю, ехать в другие земли, терпеть там нужду и насилие и, наконец, дать себя убить”». После московского бунта, как доносил Померенинг в июле 1648 г., Г. Г. Пушкин был выслан из Москвы, и мушкетный завод, которым он заведывал, запустел; «железный завод в Туле тоже некоторое время стоит без дела, и шведские кузнецы несколько месяцев проживают здесь» (в Москве). Померенинг пытался (донес. 18 окт. 1648 г.) воспользоваться этим обстоятельством и удалить из России не только шведских кузнецов, но и других иноземных, с целью лишить русскую железную промышленность опытных мастеров и прекратить ее существование, в надежде, что «Тульский и другие русские заводы не в состоянии будут вредить горным заводам... Швеции», и значит снова увеличится русский спрос на шведские железные изделия. Это было время, когда русские горные заводы переживали кризис, и еще в янв. 1649 г. Померенинг сообщал, что «Тульские и Вятские горные заводы... большею частью лежат в запустении». За обладание Тульскими заводами в то время спорили с одной стороны Марселис и Акема, а с другой — [456] Виниус. В апр. 1648 г. они были отданы Марселису и Акеме, но в августе — Виниусу. Однако Марселис и Акема добились пересмотра дела и выиграли его: тульский железный промысел был отдан им, считая с 1 сент. 1648 г., безоброчно и беспошлинно на 20 лет. Но все-таки только в 1651 г. этот спор был окончательно решен, и заводы остались за ними. В 1656 г. Марселис с тем же Акемой взяли у боярина Даниила Милославского Протвинские заводы на 15 лет. Кроме того, за Марселисом и Акемой были Угодские заводы на р. Угодке в Малоярославском уезде, и в 1659 г. им была дана к этим заводам Вышегородская волость с крестьянами. В 1662 г. половина заводов была взята от Марселиса «за его вину» на государя, а Ф. Акеме были оставлены заводы Протвинский и Угодский с Вышегородской волостью беспошлинно на 20 лет, начиная с 1664 г.

П. Г. Марселиса в марте 1674 г. уже не было в живых, а Ф. Ф. Акема умер в 1676 г. У П. Г. Марселиса ко дню его смерти было три сына: Петр Старший, Гавриил и Петр Меньший. Сын Леонтий умер еще в 1670 г. Петр Старший умер в 1675 г., оставив сына Христиана, посланного учиться в Данию, и умершего в 1690 г. У Ф. Ф. Акемы был сын Елисей Филимонович Акема, а у последнего Филимон Елис. Акема, который умер прежде деда. В 1676 г., 12 февр. (по новому стилю) Койэт присутствовал на похоронах Тильмана (Филимона) Акемы, причем «двое из именитейших немецких купцов, Келлерман и Марсгоф, повели старую вдову Акема, а двое других, именно Питер Ла-Даль и фан Асперен — молодую вдову Тильмана Акема» 1004.

Из иностранцев довольно полные известия о Тульских заводах находим у Олеария. По его словам, раньше «шахтовых копей эта страна (Россия) не имела; однако немного лет тому назад на татарской границе, у Тулы, в 26 милях от [457] Москвы, открылась таковая. Ее устроили несколько немецких горнорабочих, которых, по просьбе его царского величества, его светлость курфюрст саксонский прислал сюда. Эта копь до сих пор давала хорошую добычу, хотя преимущественно железа. В 7 верстах и в 1 ½ милях от этой копи находится железоделательный завод, устроенный между двумя горами, в приятной долине, при удобной реке; здесь выделывается железо, куются железные полосы и изготовляются разные вещи. Этим заводом по особому контракту с ним, заключенному великим князем, заведует г. Петр Марселис. Ежегодно он доставляет его царского величества оружейной палате известное количество железных полос, несколько крупных орудий и много тысяч ядер. Поэтому он, как был и у прошлого, так состоит и у нынешнего великого князя в большой милости и почете. Он же ведет еще и иные крупные торговые дела в Москве» 1005. Марселис именно и был, по выражению Невилля, «первым основателем железных заводов в Московии, приносящих ныне царям ежегодно доход до 100.000 экю» 1006. Также и Корб считал «некого Марселиуса, голландского купца,» лицом, первым открывшим железную руду в России; «его потомство владело некоторое время рудником на вассальных правах, а когда все поколение Марселиуса вымерло, то рудник перешел к царю и был отдан в качестве леннаго владения Нарышкину» 1007.

Тульский завод также заинтересовал Павла Алеппского, который передает рассказ священника о Туле, где был открыт немцами «превосходный железный рудник... Они имеют удивительные печи, в кои кладут (руду) по вынутии ее из земли, затем разводят огни. В печи руда плавится, делается как вода и течет из отверстия со всей печи в желоба, выкопанные в земле, с формами для пушек, ядер и иных предметов; в каждом желобе 40, 50 ям (форм) с той и с другой стороны. Когда они наполняются, вынимают (предмет), даже не употребляя молота, без труда и хлопот. Таким способом ежедневно выделывают тысячи предметов. Множество пушек вывозят зимой на санях и везут на расстоянии 1.700 верст в течение около 40 дней, к пристани Архангельска, где море-океан, и продают франкам, которые увозят их в свою страну. Они из чистого железа» 1008. О Тульском заводе не преминул упомянуть и Котошихин; именно он писал, что в приказе Большой казны «ведомо железного дела завод, от Москвы 90 верст, под градом Тулою: и делают железо, и пушки, и ядра льют про царя. И те пушки и ядра посылаются по всем городом, а железо, которое остаетца от мушкетного и всякого царского дела, продают всяких чинов людем; и то железо в деле ставится жестоко, не таково мяхко, как свейское; а для чего понадобитца царю свейское железо, и то железо покупают у торговых людей. A у промыслу того железного дела бывают иных государств люди; а работники того города торговые люди и нанятые» 1009. Правда, Котошихин не говорит, как Павел, о вывозе за границу русского железа, но этот вывоз подтверждается Рейтенфельсом, от которого узнаем, что железные руды разрабатывались немцами, что в Кашире и Туле добывалось железо в большом количестве и употреблялось для приготовления военных орудий и домашних вещей, и что русские руду также «вывозили в необработанном и совершенно сыром виде за пределы государства, а оттуда получали железные изделия» 1010. Впрочем в самих грамотах Марселису и Акеме говорится об их праве вывозить за границу русское железо.

В XVII в. главным образом пользовались тульским железом, но розыски новых руд продолжались все время и между прочим в год пребывания Кильбургера в Москве. Как узнаем из одного дела 1674 г., из Пензы в предшествующие года посылались люди для сыска руд на Макшинские вершины и в Степь. В 1674 г. вологжанин Яков Галкин, который с товарищами тоже отыскивал руды, заявил, что ему выдана подорожная грамота из приказа Тайных Дел для сыска руд, но [459] она оказалась недостаточной, и Галкин просил, чтобы ему дали грамоту на всех людей, а не только на его имя, потому что его задерживают при его разысканиях; кроме того, он просил, чтобы государь обещал свое жалование изветчикам, объявившим руды, «чтоб имели они в том надежду и рудные месты обявили безо всякого опасения и боязни». Царь велел выдать ему с товарищами подорожную грамоту (она была выдана уже из Посольского приказа за отворчатой печатью на красном воску 31 ноября 183 г.) во все города, приказал всем властям оказывать им помощь, способствуя розыску руд и изветчиков о них, а самих изветчиков велено отпускать во все места, куда они поведут Галкина с товарищами; в случае же нахождения руды, «безо всяких споров, на чьей земле ни прилучится», разрабатывать ее; власти должны были давать искателям руды подводы, лодки и т. п., а на окраинных степных местах военную охрану для бережения «от воинских и от ыных всяких людей» 1011. С этим интересно сопоставить рассуждение Крижанича, почему в России не находят руд. По его мнению, это между прочим оттого происходило, что, если селянин найдет руду, он боится, «дабы ся его нива не сказила, или дабы он и суседи его на рударския работы не были принуждены», иногда же нашедший руду «сам отайно изъемлет корысть, и молчит» 1012. Тем не менее в России все больше и больше разрабатывали руду. При Петре Великом много железа было близ Венева (Venize), Москвы и Онежского озера, но сибирские руды быстро завоевали себе первенство, и сибирское железо ценилось втрое дороже всякого другого 1013. По отзывам Плейера, сибирское железо было «такое хорошее и мягкое, что даже и шведскаго не отыщешь лучшаго», а железо в Туле и Олонце было самое лучшее для бомб и гранат, потому что оно было твердое и в то же время хрупкое, что было необходимо для разрыва этих снарядов 1014. В результате разработки при Петре I сибирских рудников, «особенно благодаря стараниям одного кузнеца Демидова», как пишет Фоккеродт, «вместо того, чтобы получать железо и медь [460] из Швеции, как бывало в старые годы, Россия может отправлять и то и другое, особенно железо, в чужие края» 1015.

Относительно положения железной промышленности России в бытность Кильбургера в Москве, этот иностранец сообщает, что Тульскими заводами, как наследственными, владел Петр Марселис. Этот Петр был, несомненно, сыном Петра Гаврииловича Марселиса, который к тому времени уже умер. 31 июля 1674 г. (182 г.) Петр Большой Петров сын Марселис бил челом: в 175 г. царь пожаловал его отца с детьми Тульскими и Каширскими заводами и Соломенской волостью с крестьянами, а потом они построили в Алексинском уезде, на р. Вепре железный завод; но в 182 г., 15 марта была дана им после смерти их отца жалованная грамота, и он де, Петр, с мачехой своею Анною и с братьями своими меньшими, Гавриилом и Петром ж Меньшим, полюбовно договорились об отцовском наследстве и разделились, что только ему одному, Петру Большому, владеть Тульскими, Каширскими, Алексинскими заводами и Соломенской волостью, и поэтому он просил грамоту у царя, которая закрепила бы за ним, его женой с детьми и наследниками эти заводы. В другом документе находим упоминание о тех же трех братьях. Именно согласно ему, если около Тульского, Каширского и Алексинского железных заводов на пустошах, которые по указу «к тем заводом даны», а также в Дедиловском уезде найдется железная руда, и на монастырских, боярских, дворянских и всяких землях найдется место для железных заводов, то Петру, Гавриилу и Петру Меньшому позволено брать все эти земли в наем или на оброк погодно, смотря по уговору, и искать там и копать руды, но только нельзя покупать земли или брать ее в заклад. С этих заводов и с крестьян Соломенской волости, данной этим заводам, не велено, согласно прежнему указу и подобно Вышегородской волости, которая была дана «Поротовскому и Угодцкому железным заводом на урочные годы Филимону Акеме», брать подати, кроме стрелецких, ямских и денежных хлебных поборов, которые будут указаны со всей земли. Но оброк с плавильных печей следовало платить, и если только заводы, за недостатком руды, [461] остановились бы, велено оброк сложить и принять все заводы с их волостями, угодьями и пустошами в казну. Заводы были отданы на 20 лет, «и Петру и Гавриилу и Петру ж Меншому в те урочные 20 лет и после урочных лет, в которое время те заводы за ними будут, и тех заводов и пустошей и Соломенской волости со крестьяны на сторону иноземцом и всяким людем не продавать и не заложить и на откуп не отдавать и волостных крестьян не разогнать». Велено на Поротовские, Угодские и другие заводы без письменного отпуска не принимать мастеров, которые пойдут из Тульских, Каширских и Алексинских заводов, а также и обратно нельзя делать 1016.

В 1674 г. Петр Петрович Марселис с братьями также просил выдать ему из казны деньги за взятое из Тульских заводов его отца для церковных и городских строений в Архангельске железо, а также за ратные запасы, отпущенные в 181 г. в малороссийские города и в Воронеж. Именно в марте 181 г. он послал в Воронеж гранаты, бердыши, железо прутовое и окопные снасти (т. е. лопаты, заступы, кирки, ломы и пр.), в Киев, кроме того, он послал еще пушки, а также в Переяславль, Остер, Чернигов и Кадак. Всего было послано в 181 г. 10 пушек железных весом 228 п., 241 граната приступная на прутьях, 374 гранаты ручных, 15 п. дроби и т. д. По договору же 177 г. Петру Марселису нужно было за это дать: за литые пушки по 30 коп. за пуд, прутовое железо — 40 коп. за пуд, бердыш — 21 коп., заступ и лопату — 18 коп., но в уговорной записи не было написано цены «приступным гранатам на прутях и дроби и пушечным ядрам на чепях и на раздвижных прутях и киркам и ломам и топорам и молотам и напарьям», почему П. Марселис сейчас назначил им цену только за их изготовление и всякие проторы и между прочим за кирку по 18 коп., топор — 21 коп., напарье (бурав) — 12 коп. Кирки и топоры были сделаны из прутового железа, «а на концех наваривано сталью», ломы и молоты тоже из прутового железа, а напарья из тонкого железа с навариванной на концах сталью. Всего за железо, взятое в малороссийские города [462] и в донской отпуск в 181 г. и «в нынешнее 182 г.», нужно было уплатить 7.505 р. 94 ½ к. П. Г. Марселис поставлял железо и в другие годы 1017. В февр. 1670 г. он обязался поставить в Москву для церковных и других построек связного и решеточного железа 19.050 п., а дощатого, сколько нужно, по цене: пуд связного и решеточного — 60 к., дощатого — 1 р., топоры же по 15 к. В 1671 г. П. Марселис тоже поставлял в Москву железо. В 1673 г. у Марселиса было взято железо в Архангельск. Всего П. Марселису следовало дать за связное, решеточное и дощатое железо 18.914 р. 61 к., но он уже в 179 г. и 181 г. получил за него деньгами и соболями 10.563 р. 46 к., так что ему следовало додать только 8.351 р. 15 к. Впрочем П. Марселис еще брал у казны деньги взаймы 1018.

Нам также известно, что П. Марселис в феврале 1674 г. поставил к строению стругов 3.150 пудов 30 гривенок, 3.145 п. 5 гр. прутового железа, 5 п. 25 гр. дощатого. По договору 18 сентября 177 г. ему следовало уплатить за пуд прутового железа 50 коп., дощатого — 90 коп., а всего 1.595 р. 62 ½ к. В феврале же 1674 г. велено доставить из Тульских и Каширских заводов в Измайлово на церковное строение несколько тысяч п. связного и прутового железа, в Муром — для стругов тоже несколько тысяч п. прутового. За все железо (7.150 п. 20 гр.) приходилось П. Марселису уплатить по уговорной цене 3.095 р. 62 ½ к. 1019

В 1674 г. П. Марселис подал государю челобитную, в которой указывал, что, согласно указу, ему дан казенный поташ Сергачских буд в счет должных ему казной денег за его железо, «весом на голо 4.530 берковцев, ценою по 13 ефимков за берковец»; но так как указ о поташе был дан в последний зимний день, «к Архангельской ярманке всего того поташа поднять» было невозможно вовремя, и поэтому он просил дозволить везти поташ с Сергачских буд [463] «в нынешнем» 182 г. и 183 г. к Архангельску и за море без задержания и беспошлинно 1020.

Кильбургер перечисляет, какое железо делалось у Марселиса 1021. Прутовое железо шло для скреп в зданиях и на окна. На окна же шло и листовое железо. Слюдяные оконницы делались из белого или красного железа, в сетку, основанием которой служили 4 железных прута, составлявших собственно раму. Стекольчатые оконницы устраивались почти также, как и слюдяные, т. е. из железных прутовых рамок и свинцового переплета, куда закреплялось стекло. Кроме оконниц, вставлялись еще «вставни» или «ставни», что соответствует нашим вторым, зимним рамам; их размер был разный: 1 ½ арш. на 1 арш., 2-219/32 арш. на 1⅞ арш. и т. д. Окна снаружи могли также закрываться «затворами» или «притворами», и в каменных зданиях наружные затворы всегда делались железными 1022. Еще Дженкинсон заметил, что в Москве были дома «некоторые каменные, с железными рамами для лета» 1023. Паерле во время московского восстания (1606 г.) защищался в доме с железной дверью 1024. «Чтобы предохранить, объясняет Олеарий, каменные дворцы и подвалы от стремительного пламени во время пожаров, в них устраивают весьма маленькие оконные отверстия, которые запираются ставнями из листового железа» 1025. То [464] же самое повторяет Кильбургер, но он еще указывает на обыкновенную длину и ширину железа, которое специально ковалось для дверей и окон (Fensterplatten), в 2 ½ пяди (Spanne, пядень = 8 дюймам); при этом оно было довольно толстое. По мнению Павла Алеппского, тульское железо «очень дешево, и поэтому все двери каменных домов, дворцов, церквей, складочных подвалов и створы лавок в г. Москве, равно и все окна сделаны по большей части из чистого железа»; об этом же он и в другом месте пишет: «Ставни лавок из чистого железа, и даже двери складов (железныя) 1026. Подобные же известия дает Лизек 1027. По рассказу Таннера, в обширном прекрасном каменном посольском подворье, выстроенном еще Алексеем, «все окна были скорей железные и каменныя, чем стеклянныя и прозрачныя, а выходившие на улицу имели еще и глубоко вделанныя в стену решетки толщиной в человеческий кулак; затворялись они также и железными ставнями» 1028.

Иностранцы, как разъясняет Кильбургер, прежде также выделывали сталь и гвозди, но они терпели убыток в этом производстве, вследствие успешного состязания с ними мелких крестьянских заводов, выделывавших эти предметы и дешево их продававших. Гвозди продавались колодками, сотнями и десятками. Они были разнообразны: лубяные, носковые и луженые, горошетые, кружальные (для пришивки мостов в палатах), тесовые (для прибивки лубья), однотесные, двоетесные, прибойные, полускаловые, скаловые и т. д. 1029. В самой Москве было много кузнецов. При Герберштейне дома кузнецов и других ремесленников, действующих огнем, были вытянуты длинным рядом в конце Москвы, для предохранения от пожара 1030. В 1638 г. [465] в Москве было не менее 98 кузнецов 1031, а по росписи 1641 г. была 151 кузница. Они находились в Белом-городе, в Земляном, за Москвой-рекой и в других местах. Иногда «кузница стоит пуста, никто в ней не кует» или «не делает». Имена владельцев кузниц русские; впрочем встречаем и кузницу Никифорки Немчина. Кузнецами были крестьяне, стрельцы и пушкари. Обыкновенно сам хозяин кузницы работал в ней, или же ковали крепостные крестьяне. Хозяева также нанимали работать кузнецов. Кузнецы делали подковы, топоры, скобы сапожные, ножи, мельничные снасти, сабельное, оружейное и замочное дело 1032. Заказы посылались из Москвы даже кузнецам других городов, и, например, в 1679 г. была прислана «грамота холмогорским кузнецам сделать 2.000 замков шкотского дела, половина карабинов, а другая мушкетных, а за работу им давано от замка по 5 алтын» 1033.

Оружие и вооружение в большом количестве делалось из русского железа. В 1676 г. люди кн. Мих. Як. Черкасского «все были вооружены по старинному в кольчугах и в шлемах», а у других отрядов были «шлемы с железными на них наконечниками» 1034. Рейтенфелс тоже свидетельствует, что в его время большинство воинов одевалось в железные кольчуги 1035. Но, разумеется, у них было также огнестрельное оружие, и его выделывали в России разных родов. Забелиным изданы росписи вооружения, сделанного в течение 171 и 183 г.г., с упоминанием, кто его делал; тут встречаются пистоли, пищали, карабины, пушки, копья, латы, наручи и пр. В росписи 183 г. между прочим упоминается «пищаль ствол винтованной красного железа тульского дела наводной» 1036. От Павла Алеппского узнаем, что, по словам Никона, «у царя в Кремле мастера изготовляют для него ежегодно по семидесяти тысяч ружей»; при испытании этих ружей их заряжали порохом и, положив по склону [466] кремлевского холма по направлению к реке, зажигали порох, и «непрочныя тотчас разлетались в куски от большого количества пороха» 1037. Кроме того, русские «ежегодно отливали пушки в большом количестве и весьма ловко управляли ими» 1038. Эти орудия также испытывались, и Олеарий (1634 г.) видал в Москве на поле много пушек и слышал сделанные из них выстрелы, причем пристав объяснил ему, что царь «сам глядел на эту пробу из окна» 1039. Но, конечно, русские не могли выработать достаточного количества и хорошего качества оружия для снабжения своих войск, и им приходилось выписывать громадные транспорты оружия из-за границы, и, например, при Павле Алеппском пришел из Швеции, по сообщению Никона, транспорт ружей в 50.000 штук 1040. Пушечную медь тоже привозили из Швеции или из других государств через Архангельск, «а иные пушки подряжаются делать голанцы и любченя и амбургцы и привозят к Архангельскому городу» 1041. Любопытно отметить, что даже автор Торговой книги счел нужным поместить в своем руководстве стоимость «пушки, в курячье яйцо ядро» 1042.

Еще при Иоанне Грозном один англичанин говорил, что «У русских прекрасная артиллерия из бронзы всех родов» 1043. Р. Барберини (1565 г.) даже писал, что русские «уже льют у себя и пушки и колокола и сами делают пищали и другие вещи наподобие тех, какие захватили у пленных за 30 лет назад» 1044. Понятно, что в XVII в. пушечное производство уже было сильно развито. Шведские послы в 1674 г. говорили русским, что «о пехоте и о пушках выдивится они не могут, понеже никоторые монархи лутчи тех пехотных войск иметь не могут» 1045. «А как в город в Кремль приехали и увидели, где построены пушки, и они, послы, на те пушки прилежно [467] смотрили и потому ж похваляли» 1046. В числе этих шведов, конечно, был и Кильбургер, и это происходило 30 марта 1674 г. Тут же присутствовал и Пальмквист, который, очевидно, запечатлел вид этих пушек на одном из своих великолепных рисунков, изображающем большое количество пушек, поставленных в ряд 1047. Но еще более интересны для нас чертежи и рисунки отдельных орудий, помещенных Пальмквистом в своем альбоме. Так фиг. XI изображает орудие, у которого казенная часть вращается на шарнире; вероятно, это и имел в виду Кильбургер, когда писал, что русские куют пушки различной длины и калибра с казенниками (mit Schwanzschrauben — буквально: с винтовыми хвостами, т. е. пушки, имеющие заднюю часть, сделанную на винтах, шарнирах); недаром Кильбургер указывает, что такие пушки были редкостью, и пара их, длиной в 7 пядей (Spannen), т. е. 56 дюймов, стоила 150 рублей. Автор описания посольства Кленка в 1676 г. тоже заинтересовался русской артиллерией. «У каждой роты, пишет он, было полевое орудие (Veststukje), очень аккуратно отлитое и искусно выработанное, или умело выкованное из железа при помощи молота»; «в замке (т. е. Кремле) по левую сторону мы... увидели около двадцати железных орудий, которые, как нам сказали, все были выкованы, а не отлиты; некоторые из них были совершенно гладки и в различных местах вызолочены; лежали они на роскошно расписанных и вызолоченных лафетах» 1048. Таннер же в 1678 г. видал перед царскими палатами 200 пушек, поставленных рядами, и некоторые из них имели по три отверстия и были расписаны 1049.

Для производства пушек русское правительство призывало иностранных мастеров, от которых русские учились их мастерству. При переговорах 1649 г. состоящий у шведов секретарем некий Петр Коет (Койэт) говорил, что русские не доплатили его покойному отцу, Юлиусу (Юлнусу) Коету, который был пушечным мастером в Москве. Но русские послы ответили, что [468] из 104 пушек, сделанных Ю. Коетом, «всего 32 пушки отстоялось», а другие не выдержали: «на первой стрельбе разорвало». Этот Ю. Коет получал в месяц 25, потом 50 и даже 100 рублей. «А ныне у ц. в-ва пушечный мастер Фалк емлет ц. в-ва жалованья по 15 рублев на месяц, а пушки льет лучше отца ево (Петра Коета), а отец (Юлий Коет) его ничему не умел» 1050. Действительно, об «очень опытном (пушечном) мастере, по имени Ганс Фалькен из Нюренберга», который прославился своим искусством в Голландии, и от которого русские научились лить пушки, сообщает Олеарий 1051.

«Цренныя доски» (Salzplatten) также делались на русских заводах. Кильбургер не обратил внимания на их величину, но зато измерил цирены (Salzpfannen) на р. Мшаге, которые были размером в 9 на 8 на ¾ шведского локтя. Вместе с ним был Пальмквист, который в своем альбоме поместил рисунок и чертежи этих солеварен, откуда видно устройство этого предприятия. Цирены четырехугольной формы, со стенками под большим тупым углом, т. е. они сильно наклонены наружу; вышина их равна ½ шведского локтя; если считать по верхнему краю, длина равна 9 шв. л., ширина = 8 шв. л., а если считать по нижнему краю, длина = 8 шв. л., а ширина = 7 шв. л. (согласно измерениям по приложенному к чертежу масштабу). Для начала же следующего столетия имеем описание солеварен гостя Грутина, находившихся в нескольких десятках верст от Устюга. Это описание дал нам Корнилий де Бруин 1052.

Кроме упомянутых предметов, в России приготовляли из местного железа другие железные изделия. Для них существовал в Москве особый железный ряд, где продавались принадлежности для окон, дверей, большие котлы, уполовники, сковороды и т. п. 1053. Впрочем железной посуды в домашнем быту русских было мало. Во время обеда ножи и вилки никому не клались, [469] кроме знатных; блюда только у знатных и богатых были оловянные; обыкновенно же посуда была деревянная 1054. Рейтенфельс прямо заявляет: «Домашняя утварь у них вся деревянная, да и та немногочисленна. Железнаго же у них почти что ничего нет» 1055. Из других предметов обихода русские пользовались в своем несложном хозяйстве лишь немногими железными предметами. Крижанич сильно раскритиковал русское хозяйство: «Телеги круто неудатно и неспособно ся делают на Руси; топоры есуть все едного обличия и едные меры», между тем как в других странах разной формы и веса, отчего ими было легче работать; русские не имели пил для пиления досок, а делали доски топорами (из одного бревна всего 1-2 доски), на что уходила масса времени, труда и материала, в то время как пилой можно было сделать быстро и легко всевозможные доски; Крижанич в России также не видал «оскордов и скоблев выправнеих», т. е. плотничьих инструментов; русские также не имели кос с греблем, а жали серпом; сено же они хотя и косили, но у них «сенные косы в некоих местех есуть тако малы, да ся мало что разлучают от житных серпов» 1056.

К главе VI

Соболиный промысел был одним из важных источников дохода Московского государства. Кильбургер об этом промысле почти повторяет то, что находим в сочинении Котошихина 1057. Также несомненно, что автор опровергает басню о ссылке в Сибирь для ловли соболей под влиянием Котошихина, который говорит, что ссыльных в Сибири распределяют на государственные должности, но ведь Котошихин не говорит, [470] что ссыльным не приказывали убивать соболей, а так как ловля соболей была для казны большим доходом, то понятно, что сибирские власти могли заставлять ссыльных охотиться за соболями подобно тому, как теперь ссыльные производят разные казенные работы. Таким образом, Кильбургер напрасно все-цело опровергает мнение, что ссыльные занимались ловлей соболей, потому что это было вполне возможно в тех сибирских городах, в которых не было нужды в ссыльных для исполнения других государственных обязанностей. Наиболее подходящими для соболиного промысла были пленные, на которых не всегда можно было возложить иные обязанности, вследствие незнания ими русского языка и их вероисповедания. Так, например, Мартиньер со своими спутниками в 1653 г. встретил около городка Ляпина несколько ссыльных саксонцев, и среди них некоторые оказались старыми знакомыми путешественников-датчан. Их стали расспрашивать, и «один саксонец отвечал, что он сослан великим князем охотиться на соболей, что считается в этой стране, как во Франции, ссылкой на галеры; одни остаются здесь по 10 лет, другие по 6, иные по 3, кто больше, а кто меньше, а затем, по миновении ссылки, они свободны... если они не добудут того количества, которое им назначено, их жестоко наказывают плетьми из толстой и грубой кожи и бьют по всему обнаженному телу» 1058. Другие иностранцы подтверждают, что ссыльные должны добывать соболей, но эти иностранцы даже чрезмерно обобщают это явление, потому что соболи добывались главным образом туземцами и добровольными промышленниками на этого зверя, а не только ссыльными. О ловле соболей ссыльными упоминает Коллинс, Рейтенфельс 1059, Невилль 1060, Корб 1061 и Сердерберг 1062. По словам Коллинса, «торговля соболями приносит большие сокровища, которые доставляются ссыльными» 1063. Этот же англичанин дает описание [471] соболиного промысла. Сибиряки всегда ранили из арбалета куницу (соболя) в нос, а потом предоставляли собакам схватить ран-ного зверька. «Если куницу ранить в другое место, животное, будучи сильным и крепким, может спастись, даже когда его пронзят стрелой насквозь, а если и не спасется, шкура ее считается испорченной» 1064. На охоту обыкновенно отправлялись партиями на 6 или на 7 недель 1065. Мартиньер встретил у г. Печоры одного московского воеводу, возвращающегося с охоты с 2 спутниками, «при чем каждый из них был нагружен дюжиной шкур медведей, волков, белых лисиц (песцов), несколькими горностаями и соболями очень хорошего сорта; под этими шкурами у каждого были, кроме того, отрезанные медвежьи окорока, еще со шкурой»; сам же вельможа «нес только дюжину белых воронов да семь соболей, подвешенных к поясу» 1066. В Сибири «меха, и преимущественно куньи, которых нигде в свете более не встречается, составляют главный предмет торговли жителей» 1067. Но продавать соболей (куниц) можно было только в казну, и русские боялись их открыто сбывать частным лицам и продавали их тайком, или же иностранцы опаивали туземцев, чтобы скупить эти меха. Воевода г. Печоры продал датчанам в 1653 г. из царского магазина два наилучших сорока совсем черных соболей за 500 дукатов, а 3 сорока за 400 дукатов. В Пустоозерске датчане тогда купили 5 сороков царских соболей, а у частных лиц (всего за 400 дукатов) 2.000 белок, 4 дюжины горностаев, 500 лисиц (большею частью песцов), 120 белых волков, 200 куниц серо-пепельного цвета. Таким образом датчане скупили в Пустоозерске все меха. В Ляпине-городке они тоже купили «порядочное количество» всяких мехов 1068. [472]

«Сибирь сему (русскому) царству есть несмерно нарядна и пригодна», писал Крижанич 1069, но неизвестно, как много она доставляла мехов. Флетчер сообщает, что «прошлогодний сбор» (т. е., очевидно, 1588 г.) царской подати в Сибири равнялся 466 сорокам соболей, 5 сорокам куниц и 180 черно-бурым лисицам, не считая других произведений 1070. Котошихин определял, очевидно, на основании личного соображения, ежегодный размер сибирских доходов с мехов в 600.000 рублей, и вслед за ним эту же цифру повторяет Кильбургер. Но из донесения Родеса 1653 г. мы узнаем, что «Их Ц. В-ство получают ежегодно в свою казну 20.000-30.000 рублей с мехов, которые собираются частью из десятины и иначе», причем больше всего и лучшие меха добывались в Сибири 1071. По показанию Койэта, одна Лена «ежегодно доставляла налогов соболями на 90.000 рублей 1072. Но в это время уже находим известия, что количество дорогих пушных зверей уменьшается, вследствие применения русскими для их ловли обмётов (сеть вроде тенет) и кулёмов (западня в виде дворика из кольев), и даже на далекой Лене уже в половине XVII в. промышленники жаловались, что «соболь весь в Якуцком уезде на ближних реках» был сильно истреблен, и добыча его сократилась раз в десять 1073.

Для позднейшего времени можно привести точные данные о размерах пушного прихода из Сибири. С 200 г. по «нынешний» 206 г., согласно таможенным книгам, присланным из приказа Большие казны в Сибирский приказ, было в привозе из сибирских городов у торговых людей соболей, вообще мехов и китайских товаров 1074: [473]

 

200 г.

201 г.

202 г.

203 г.

204 г.

205 г.

Соболей

428 сороков

454 coр. 11 соб.

513 coр. 35 соб.

412 coр. 22 соб.

158 coр. 9 соб.

313 coр. 17 соб.

Хвостов собольих

12.397

5.594

7.645

4.100

2.700

5.569

Пупков собольих

313 пупк.

6 coр.

61 coр. 11 пупк.

12 coр. 26 пупк.

150 пупк.

29 пупк.

Лисиц

2.682

1.997

1.407

1.170

676

337

Горностаев

5.890

Подскоров шапочных собольих

81

Песцов

4.283

1.768

1.758

5.798

929

Белок

91.680

8.560

188.212

314

15.053

2.300

Камок китайских

3.107 ½ подст.

11.991 ½ подст.

832 косяка

14.347 кос.

5.273 ½ кос.

618 ½ кос.

Гаек

22

318 1075

505 1075

341

12

Китаек однопортищных, концов

73

1.778

26

3.325

1.938

371

Китаек, тюмов

170

672

172

2.143

2.623 ½

251

Шелку китайского

39¾ фунта

Всего по московской цене на

53.050 р.

104.100 р. 53 к.

40.193 р. 20 к.

141.264 р.28 ½ к.

74.926 р. 51 ½ к.

38.201 р. 88 к. [474]

Колебания в общей стоимости товаров следует, очевидно, отнести главным образом на счет разного количества камок, которые в 203 г. стоили по 6 р. 60 к. и 8 р. подcтав 1076.

К главе VII

Суконная промышленность фабричного производства стала прививаться в России со второй половины XVII в. Русское же сукно кустарного изделия было простое, и хорошие сорты приходилось привозить из-за моря. В 1674 г., например, было указано купить у Архангельска на царский обиход сукон стоимостью в 1.078 ½ р. 1077. Много сукон привозили англичане, но при Коллинсе, как он пишет, голландцы стали привозить к нам «массу безделушек (всякую всячину), которые они сбывают еще лучше, чем сукна, которые начинают выходить из моды в России» 1078. Об уменьшении спроса на сукно, как видим, сообщает и Кильбургер.

Русские, по словам Рейтенфельса, употребляли сукно всякого цвета, кроме черного, который носили монахи, и пестрого, употребляемого драбантами и персами 1079. Этого отзыва Рейтенфельса, конечно, нельзя принимать целиком. Каждый стрелецкий полк имел свой цвет: зеленый, желтый, серый, белый, синий, красный, фиолетовый, пестрый и др. 1080.

Первые попытки иностранцев завести в России выделку материи были неудачны. В 1667 г. (176 г.) Сведен, не ограничившись устройством бумажного и стеклянного производства, заявил, что он вывез из-за границы суконных мастеров и просил «к тому суконному делу волость Иванковскую». И, действительно, в том же 176 г. «в каширском уезде государева дворцовая Иванковская волость отдана иноземцу Ивану [475] Фансведину для суконных заводов, а доходы всякие, вместо той Иванковской волости крестьян и бобылей, велено ему, Ивану, платить погодно по окладу сполна на те ж сроки, как платили крестяне и бобыли. И во 177 году он, Иван, умре, а тою волостью владела жена его, вдова Марья», и с 176 г. по «нынешний» 183 г. следовало взыскать все прошлогодние сборы с волости натурой и деньгами. Кроме того, ее муж в 174 г. и 176 г. взял у казны взаймы 2.255 р. 65 к. Все эти годы Марья пользовалась даровым крестьянским трудом, заставляла крестьян на себя пахать, варить пиво, возить в Москву дрова и т. п., так что в конечном результате крестьяне разорились и подали челобитную, прося их волость снова отдать в приказ Большого Дворца, чтобы им врознь не разбрестись. Это было исполнено царским указом 30 ноября 1674 г. 1081. Долги же Сведенов были впоследствии (1676 г.) с них сложены 1082.

В 1681 г. (189 г.) была дана жалованная грамота иноземцу Захарию Павлову на бархатные заводы, чтобы делать бархаты, объяри, атласы, камки и байбереки по лучшим итальянским и китайским образцам, а также «какия дела он из шелку, шерсти и из лну завесть может». Для этого ему было дано взаймы 2.000 рублей с десятилетней льготной рассрочкой выплаты. В 1684 г. Илья Тарбет просил разрешения устроить в Москве суконные заводы и дать ему их на 20 лет беспошлинно ими промышлять. Вследствие этого, по словам упомянутого иноземца, была бы «прибыль и слава им, великим государям, что в их в. г-ей российском государстве станут делать сукна, саржи и стамеды и всякое шерстное дело, чего искони в российском государстве не было». Но Тарбет при этом просил позволить «из-за моря привозить к тому делу всякая шерсть баранья и овчинья и иная беспошлинно». Жалованная грамота на заведение этих заводов ему была дана в апреле этого года с правом беспошлинно ими промышлять в течение 10 лет 1083. Как рассказывает один иностранец, Петр Великий устроил суконную фабрику, построив для этого несколько каменных зданий на берегу р. Москвы, но оказалось, «что русская шерсть (которая весьма короткая, жесткая и [476] почти такая же, как шерсть собаки) не могла годиться, чтобы прясть ее в нитки для сукна», и приходилось подмешивать к ней голландскую шерсть 1084. Кильбургер тоже указывает, что «русская шерсть плоха», и еще Флетчер заметил, что русские овцы малы, и их шерсть груба и жестка 1085. Но заведенная Петром I большая прекрасная фабрика, как доносил Плейер в 1710 г., шла хорошо 1086.

К главе VIII

Гостиные дворы в Москве всегда находились около Кремля, в Китай-городе, а прежде тут был только один двор 1087. По словам Петрея (1608 г.), в Китай-городе был «главный рынок москвитян и гостиный двор (Handelplats), выстроенный из кирпичей в виде четвероугольника, на каждой стороне которого 20 улиц (рядов), где купцы имеют свои лавки, погребки и лавочки» 1088. Царь Михаил, по рассказу одного хронографа, построил в 1641 г. «Таможню и Гостиный двор каменный, в нем полаты двукровныя и трикровныя». Алексей в свою очередь построил в 1664 г. в Китай-городе возле отцовского гостиного двора новый, более обширный двор, который стал называться Новым, а прежний — Старым 1089. Спутник Кленка, которому очень понравилось великолепное посольское подворье, где могло поместиться почти 400 человек, сообщает, что «недалеко отсюда находятся Старый и Новый гостиные дворы, где торгуют [477] немецкие и персидские купцы; их товары для защиты от пожара запрятаны в сводчатых камерах, или подвалах» 1090. Подробнее говорит о торговых дворах Рейтенфельс; по его известиям, в Китай-городе был греческий двор и три обширнейших каменных гостиных двора. «В первом (Старом), более древнем, продаются дешевые товары для ежедневного употребления, во втором, Новом, взимается пошлина по весу и хранятся главным образом товары немецкие, в третьем, или Персидском, армяне, персы и татары содержат около 200 лавок с различными товарами, расположенных по порядку под сводами (sub porticibus) и представляющих красивое пестрое зрелище» 1091. Шведские послы 1674 г. обратили внимание на эти здания: «Послы, едучи в город (т. е. Кремль) и ис города, спрашивали про строение гостина двора и про дворы боярина Бориса Ивановича Морозова и князя Михаила Яковлевича Черкаского, сколь давно они строены. И послам говорено: ”Те дворы строены при в. г-е ц-е и в. князе Алексее Михайловиче всеа в. и м. и б. России самодержце”» 1092. Таннер, четыре года спустя после этого посетивший Москву, только упоминает о стоящем на большой равнине «некотором обширном здании, полном лавок купцов из Персии, где продаются персидские товары, богатейшие золотом и серебром, драгоценные камни и многое другое; в середине его висят большие весы для взвешивания товаров. Там также продаются собольи меха, которые принадлежат царю» 1093.

К главе IX

Царская казна, по словам Кильбургера, была сосредоточена в Сибирском приказе, но вообще почти все, что автор здесь сообщает о приказах, заимствовано им у Котошихина 1094. По подсчету последнего, приказов было 42. Мейерберг [478] говорит о 33 приказах 1095, очевидно, на основании сочинения Олеария, который подробно останавливается на приказном строе России и упоминает 33 царских приказа и 3 патриарших 1096. Котошихин дает приблизительный перечень доходности каждого приказа, и общий подсчет этих данных согласуется с заключительными словами этого же автора: «И всего денежных доходов, на всякой год, в царскую казну приходит во все приказы, со всего государства, кроме того, что исходит в городех, з десять сот с триста с одиннадцать тысечь рублев, окром Сибирские казны» 1097. А так как Сибирский приказ, по Котошихину же, приносил дохода с мехов — 600 тыс. р., то весь государственный доход России равнялся 1.911 тыс. рублям, т. е. почти 2 миллионам. С данными Котошихина совпадает показание Рейтенфельса, что у царя «ежегодный его доход, по достоверному подсчету, в общей сложности превышает два миллиона рублей» 1098. Но автор описания посольства Кленка уже преувеличивает размер царских доходов: «Они составляют, как говорят, более 200 тонн золота...» 1099.

Что же касается в отдельности доходов Сибирского приказа, они слагались не только из стоимости мехов, но и других разных товаров и главным образом китайских. В 203 г. в этом приказе был целовальником Афанасий Гусятников с [479] 3 другими целовальниками. «А всяких г-ей соболиные казны и мяхкои рухляди и всяких товаров у них из 202-го году от казенных целовальников и ис Купецкие полаты от гостя да в 203-м году ис Сибирского приказу от подьячих и ис Купецкие из Скорняшные полат и ис Сибирских городов в приходе на 109.771 р. 20 а.» Всего из сибирских городов в приходе было соболей и всяких мехов на 80.525 р. 41 к. Из всех товаров Сибирского приказа в расходе было в разные приказы и по памятям мехов и других товаров на 45.024 р. 61 к., а было продано соболей, мехов, товаров и пряностей всего на 14.150 р. 39 к. 1100

О внутреннем устройстве Сибирского приказа Кильбургер рассказывает на основании сочинения Котошихина. Московское правительство всегда старалось платить иностранцам мехами и другими товарами, и только небольшие суммы, по сообщению Маржерета, не более 4-5 тыс. р., уплачивались серебром 1101. При Родесе правительство тоже платило, если не было условия, мехами, но если случалось, что не приезжали греческие купцы 1102 и ювелиры, которым обыкновенно сбывались казенные меха взамен их товаров, а в казне накоплялось много мехов, их оценивали и раздавали гостям большими партиями, гости же должны были в течение года продать их и уплатить правительству казенную стоимость мехов; при этом гости иногда получали прибыль, иногда убыток 1103. Котошихин тоже говорит, что, если мехов было много, их продавали всем желающим, даже давали купцам в долг для продажи; если же мехов было мало, тогда соболей не продавали и ценили их выше 1104. Меха также выдавались иноземным послам и др., причем, как узнаем от Рейтенфельса, принималось во внимание, на какую цену они сами доставили подарки, для чего приношения иностранных государей «оценивают мастера серебряных дел и купцы [480] для того, чтобы царь мог сделать подарки, которые стоили бы не меньше полученных» 1105. Кроме того, служилые получали свое жалованье из Сибирского приказа мехами и другими товарами. С этой целью, объясняет Коллинс, «на поташ, воск и мед царь выменивает бархат, атлас, камку, золотые материи (парчу) и тонкое сукно, которыми награждает своих чиновников за службу» 1106. Рейтенфельс в свое пребывание в Москве около 1672 г. обратил внимание, что прежде иностранцы получали «громаднейшее жалованье, но несколько лет тому назад оно, по завистливому ревнованию неких купцов, было сильно урезано и сокращено»; русские же военные люди получали жалованье значительно меньше, но зато им выдавали казенную одежду, провиант и снаряжение 1107. О размерах военного жалованья очень подробно писал Маржерет 1108, также Померенинг 1109, Котошихин 1110, Пальмквист в своем альбоме, Койэт 1111 и др.

Текст воспроизведен по изданию: Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича // Сборник студенческого историко-этнографического кружка при Императорском университете Св. Владимира, Вып. VI. Киев. 1915

© текст - Курц Б. Г. 1915
© сетевая версия - Strori. 2013
© OCR - Андреев-Попович И. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Университет Св. Владимира. 1915