Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:
Ввиду большого объема комментариев их можно посмотреть здесь (открываются в новом окне)

ЮЛИАН ТОЛЕДСКИЙ

ИСТОРИЯ КОРОЛЯ ВАМБЫ

Название «История короля Вамбы», предпосланное настоящему переводу, является сокращенным. Оно было дано издателем наиболее распространенной версии текста, В. Левисоном, подобно тому как с легкой руки Т. Моммзена применительно к сочинению Иордана вошло в обиход наименование «Гетика». Полное же название, приводимое Левисоном, таково: «Книга об истории Галлии, написанная во времена светлой памяти правителя Вамбы Юлианом, епископом Толедской кафедры» (Liver de historia Galliae, quae tempore divae memoriae principis Wambae a domino Iuliano Toletanae sedis episcopo edita est). В некоторых рукописях встречаются и другие версии названия, под одним из которых («История мятежа дукса Павла против Вамбы, короля готов») текст был опубликован Э. Флоресом в серии «Espana Sagrada», a позднее воспроизведен в «Латинской патрологии» Ж.-П. Миня.

«История...» является одним из важнейших памятников раннесредневековой историографии. Несмотря на ограниченный объем, она может быть поставлена в один ряд с такими выдающимися памятниками раннесредневековой латинской исторической прозы, как «История франков» Григория Турского, «Гетика» Иордана или «История лангобардов» Павла Диакона. Правда, в этом ряду она не занимает почетного первого места, однако интересна уже самим местом и временем своего создания. «История короля Вамбы» возникла на территории Вестготской Испании и представляет собой один из последних памятников историографической традиции, восходящей к «Истории королей готов, вандалов и свевов» Исидора Севильского (ок. 570-636). Она написана в самом конце VII в. (вероятно, между 70-ми и 80-ми годами этого столетия), т.е. в тот период, который единодушно характеризуется историками как кризисный. То было время глубоко упадка римских культурных традиций, одним из последних очагов сохранения которых стала Вестготская Испания. В период, когда на всей [204] территории бывшей Западной Империи хроника или даже краткие анналы оставались единственным видом историографических сочинений, «История короля Вамбы» представляет собой блестящее исключение.

Сведения об авторе «Истории...»-Юлиане Толедском – сохранились довольно фрагментарно. Известно позднее «Житие св. Юлиана», датированное Х в. и написанное Феликсом, епископом Севильским и Толедским. Судя по данным Феликса, Юлиан родился в начале сороковых годов VII в. в еврейской семье. Приняв крещение, он получил образование в Толедо под руководством епископа Евгения II, занимавшего Толедскую кафедру в 646-657 гг. Сам Юлиан был рукоположен в толедские прелаты в 680 г., после государственного переворота, в результате которого Вамба был свергнут, а к власти пришел ставленник епископата Эрвигий (680-687). Судя по косвенным данным, Юлиан являлся епископом-митрополитом Толедо приблизительно до 690 г. (вероятно-до времени своей смерти): в качестве толедского епископа он председательствовал на четырех толедских соборах (XII (681 г.), XIII (683 г), XIV (684 г.) и XV (688 г.)), три из которых (за исключением XIV) носили характер национальных. Его считают также инициатором принятия (или даже автором) целого ряда жестоких антииудейских законов, вошедших в состав двенадцатой книги «Вестготской правды», а также соответствующих соборных постановлений.

Строго говоря, «История...» не является единым текстом, а представляет собой комплекс, состоящий из четырех частей, различных по жанру, но объединенных одной общей темой. Так или иначе, все они касаются событий, связанных с мятежом, поднятым в 672 г. вестготским магнатом герцогом (дуксом) Павлом. Мятеж вспыхнул на территории бывшей римской Нарбоннской Галлии и примыкавших к ней испанских провинций. Его подавление законным королем Вамбой (672-680) и находится в центре внимания автора

Комплекс открывается коротким «Письмом неверного Павла» (полное название: Epistola Pauli Perfidi, qui tyrannice rebellionem in Gallias fecit Wambani principis magni), адресованным от имени мятежника королю, власть которого узурпатор признавать отказывается. Он демостративно присваивает себе королевскую титулатуру и фактически объявляет Вамбе войну, предлагая «достойно сразиться». Трудно сказать, является ли это письмо подлинным, или же представляет собой сочинение, составленное Юлианом (пусть даже и восходящее к каким-то реальным посланиям узурпатора).

Далее следует основной текст, давший нзвание всему комплексу. Он охватывает период от восшествия на престол короля Вамбы и начала мятежа до полного разгрома сил мятежников и последующего суда над ними. Задем идет «Инвектива скромного историка против галльского мятежа» (Insultatio vilis storici in tyrannidem Galliae)-уникальное в своем роде произведение, чисто риторическое по своему характеру, в котором автор выступает с обвинениями всех принадлежащих Вестготскому королевству галльских областей. При этом Галлия выступает в тексте как гнездо непрекращающихся мятежей и «кормилица измены». [205] Жанровые, композиционные и риторические истоки «Инвективы» до настоящего времени остаются практически неизученными. Возможно, ее корни уходят в традицию римской судебной риторики. Наконец, завершает комплекс «Приговор, вынесенный бунтовщиками за измену» (Indicium in tyrannorum petfidia promulgatum). В данном случае, вне всякого сомнения, перед нами- подлинный судебный приговор, вынесенный в результате процесса над вождями мятежа и являющийся ценным источником по истории судопроизводства в вестготской Испании и королевских полномочий в этой области.

Важной особенностью комплекса (разумеется, прежде всего-основного текста «Истории») является ее четко выраженная идеологическая окраска. Юлиан несомненно ставил своей задачей создание определенного образа королевской власти. При этом он выступал как новатор не только в масштабах вестготской Испании, но и всего современного ему западного мира. Мы видим королевскую власть, значительно дистанцировавшуюся по своему характеру от римских традиций, столь явно проявляющихся в первой книге «Вестготской правды». На место короля-верховного магистрата встает король-монарх, власть которого носит четко выраженные средневековые черты. Показательна также трактовка Юлианом взаимоотношений короля и Церкви. Уже подробное описание коронационного ритуала (уникальное в своем роде!) подчеркивает зависимость королевской власти от толедской митрополии.

Вместе с тем высокая степень риторичности текста, специфика образного строя и латинского языка Юлиана делают памятник интересным не только для историков-медиевистов, но и для специалистов в области истории латинской литературы.

Настоящий перевод выполнен по изданию: Liber de historia Gallie, quae tempore divae memoriae principis Wambae a domino Iuliano Toletanae sedis episcopo edita est / Ed. W. Levison // MGH: SRM. T. 5. P. 500-535.

И. М. Никольский, O. B. Ауров

Перевод с латинского И. М. Никольского под редакцией О. В. Аурова и К. И Тасица, комментарии И. М. Никольского, О. В. Аурова [206]


ИСТОРИЯ КОРОЛЯ ВАМБЫ

Письмо неверного Павла,который собираясь захватить власть, поднял мятеж в Галлии против Вамбы, великого толедского правителя

Во имя Господне Флавий 1 Павел, помазанный на правление король Востока – Вамбе, королю Запада 2. Если ты уже преодолел тернистые и непроходимые ущелья гор; если ты уже, подобно могущественнейшему льву, грудью проломил бушующие деревья в лесах; если ты уже совершенно укротил бег диких серн, прыгучих оленей, прожорливых вепрей и медведей; если ты выжал яд из ужасных змей,-повелевай нами, воитель 3, повелевай нами, господин, друг лесов и скал. Ведь если это все пало пред тобой, и ты спешишь прийти к нам, чтобы лишить нас пения соловья, тогда, славнейший муж, твое сердце вознеслось к мощи; спустись же к пограничным укреплениям; ведь там ты найдешь великого богатыря 4, с которым мог бы достойно сразиться.

Во имя Господа начинается книга об истории Галлии, составленная в правление божественной памяти 5 короля Вамбы Юлианом, епископом Толедской епархии 6

Во имя святой Троицы начинается история славнейшего 7 короля Вамбы, о походе и победе, которую он с триумфом одержал, подавив восставшую против него провинцию Галлию.

1. Каково бы ни было [содержание повествования] о славе прошлого, рассказу о победах свойственно быть защитой добродетели и возносить к ней юные души. Ведь состояние человеческих нравов отстает от достоинств души, ибо оно стремится не столько к добродетели, сколько к порокам, и, если не возбуждается чередой полезных примеров, то остается холодным и цепенеет. И, дабы исцелить развращенные души сообщением о прошлых подвигах, я расскажу о том, что произошло в наши времена, взывая к доблести будущие поколения.

2. Был в наши дни преславнейший 8 правитель Вамба, которому Господь предначертал достойное правление, который был провозглашен епископским помазанием 9, которого избрали народ и родина 10, который был отмечен любовью подданных, которому было предназначено царствовать многими откровениями еще до того, как он занял престол. Когда этот светлейший муж совершал погребальные обряды и оплакивал короля Рекцесвинта, тут же все [там собравшиеся] пришли к согласию, как в душе, так и на словах, и заявили, что хотят видеть его правителем; они единодушно кричали, [требуя], чтобы готами правил только Вамба и никто другой, и всей толпой бросились к его ногам, дабы он не отказал [207] умоляющим. [Достойный же] муж, избегая этого, как мог, плача [сам], [но] не внимая никаким рыданиям, не уступал просьбам народа. [Отказываясь,] он то заявлял, что не справится со столь тяжкими испытаниями, то утверждал, что слишком стар. Поскольку он настойчиво сопротивлялся, некто из полководцев-дуксов 11, действуя как будто от лица всех, поступил следующим образом. Дерзко обратив на Вамбу угрожающий взгляд, он сказал ему прямо в лицо: «Если ты не дашь нам своего согласия, то узнаешь, что значит быть заколотым мечом. Мы не уйдем отсюда, пока либо наше войско не провозгласит тебя королем, либо кровавая смерть не настигнет [тебя], перечащего, тут же и немедленно».

3. Сломленный не столько мольбами, сколько угрозами 12, Вамба перестал противиться и, приняв королевскую власть, [отринув негодование] примирился с собравшимися 13, и назначил помазание на девятнадцатый день, чтобы не быть провозглашенным правителем вне древней кафедры. Происходило это в небольшой вилле, в древности именовавшейся Гертикос, находящейся в ста двадцати миллиариях от столицы и расположенной в области 14 Саламанки. Там, в один и тот же день, а именно, в сентябрьские календы, и наступил конец жизни предыдущего короля и громогласными народными криками состоялось избрание следующего. И ведь, хотя сего мужа уже окружали великие почести, приличествующие королю, и по Божьей воле, и по мнению, проявившемуся в возгласах толпы, и по подчинению ему как правителю, он решил, что будет помазан рукой епископа не раньше, чем явится на столичную кафедру и потребует себе древний престол отцов. [Лишь] там Вамба считал возможным принять знамение святого помазания и, как только мог, долго и терпеливо поддерживал согласие в среде участвовавших в его избрании, чтобы не считалось [впоследствии], что, движимый стремлением к королевскому престолу, он скорее узурпировал или украл знаки своей власти, чем получил их от Господа. И потому, отличаясь основательностью, как это свойственно мудрым, он вступил в Толедо на девятнадцатый день своего правления.

4. Прибыв туда, где он должен был принять помазание, [а именно-] в церковь свв. Петра и Павла при претории 15, окруженный королевскими почестями, стоя перед священным алтарем, по закону он принес клятву народу. Затем, когда преклонил он колени, на темя его святой рукой и епископа Квирика 16 был излит благословенный елей, [и так] передалась ему сила благословения. Тут же Вамба получил следующее знамение, говорящее о его грядущем благоденствии: немедленно с его макушки, помазанной елеем, пошло испарение, подобно столбу вставшее над его головой, и было видно, как с этого места на его голове слетела пчела 17, возвестившая о благополучии, которое должно было быть в будущем. И можно было без труда уверенно предсказать именно такой ход событий: [208] ведь потомкам известно, каким добродетельным правителем был Вамба – человек, который не только не желая, но и пытаясь избежать своего назначения, положенного по закону, получил престол чуть ли не по принуждению со стороны всего народа.

5. В его славные времена земля галлов 18, кормилица вероломства 19, имела дурную славу: охваченная всеобщим мятежом, подобным лихорадке, она пожирала порожденных ею самой предателей. И что может быть более гнусным и скверным? В каком же месте, как не там, где собрались мятежники, проявились знаки жестокого и подлого вероломства, непристойность в поступках, обман в делах, продажность в судах и, что хуже всего этого, порочность иудеев 20, поносящих Господа и Спасителя нашего? Та земля, как я уже сказал, своим порождением сама приготовила свой конец и извергнутым из чрева змеиным потомством вскормила свою погибель. И, когда уже долго металась она в приступах лихорадки волнений, вдруг, с грехопадением одной мятежной головы, поднялся вихрь восстания, и предательский заговор распространился с одного на многих.

6. Роль зачинщика мятежа молва приписывает Ильдерику, который управлял городом Нимом в должности комита 21. Он использовал для дела вероломства не только собственное имя, но и должность, и привлек в сообщники злодеяния Гумильда, нечестивого епископа Монпелье, и аббата Ранимира. Итак, став главой мятежа, Ильдерик, разжигая вокруг огонь неверности, возжелал привлечь на свою сторону известного своей благочестивой жизнью Арегия, епископа города Нима. Тот же, узнав о его замыслах, выступил против них и целомудренными речами, и твердостью духа. Тогда его, лишенного сана и кафедры, закованного в тяжелые кандалы, на границах Франции 22, Ильдерик передал на поругание в руки франков. Затем он поставил на место свергнутого епископа своего сообщника аббата Ранимира. При его выборах не следовали установленному порядку, не ожидали согласия ни короля, ни митрополита 23. Превысив пределы гордыни духа, вопреки постановлениям предков, Ранимир был рукоположен в сан двумя чужеземными епископами. Когда же сие безрассудство свершилось, эти трое, отравленные семенами предательства (т. е., Ильдерик, Гумильд и Ранимир), утвердили границы территории, подвластной их заговору, и разделили Галлию от места, известного под названием «Верблюжья гора», вплоть до округа Нима включительно; эти пределы отделили неверность от верности. Затем, собрав войско, они стали истреблять горожан 24, отнимать плоды их трудов. И вся провинциия Галлия подверглась разорению.

7. Молва об этом достигла правителя и, в скором времени, он отправил в Галлии для подавления восставшего народа армию во главе с полководцем Павлом. Этот Павел, вяло передвигаясь с войском, сделал привал, длительной задержкой надломив дух своих людей. Он [209] воздерживался от сражания и первый не торопился атаковать врага, лишив, таким образом, юношей 25 страстного желания ринуться в битву.

Итак, Павел, [душой] обратившись в Савла 26, не захотел сохранить преданность и решил действовать вопреки [ей]. Развращенный стремлением к королевской власти, он тотчас же воровским образом попрал узы верности. Он презрел обет, данный благочестивому правителю, позабыл о верности Отечеству и, как сказал некто 27, тайно организовал быстро созревший заговор, [а затем] стал открыто готовиться к войне. Он создал тайное сообщество, чтобы достичь королевского престола. Для того чтобы добиться страстно желаемой им королевской власти, раньше, чем это могло бы раскрыться, Павел стал действовать путем тайного сговора, переманив на свою сторону и сделав своими сообщниками Ранозинда, дукса Тарраконской провинции 28, и Хильдигиза, в тот момент занимавшего должность гардинга 29. Стремясь, как я уже сказал, как можно быстрее оформить этот союз, [движимый] порочным желанием, он, созвав отовсюду ополчение, ложно объявил ему, что якобы будет противостоять узурпаторам. Он установил день и назначил место, куда они должны были явиться, чтобы дать сражение галлам. Из-за этого благочестивейший муж, достойный высочайшего почтения, предстоятель Нарбоннской кафедры Аргебальд, нежно любимый многими, сделал все возможное, чтобы до прихода узурпатора закрыть ему доступ в город. Однако это не укрылось от Павла. Прежде чем епископ привел в исполнение свой замысел, Павел с войском быстро подошел к городу, опередив расставленные против него засады, и приказал занять ворота воинам, назначенным стражниками. Там-то, когда, окружив со всех сторон [защитников города], собралось все многочисленное войско, змеевласый главарь восстания, Павел, встал между сообщниками, порицая и браня упомянутого епископа за то, что последний приложил все усилия, дабы затворить городские ворота до его появления.

8. После этого, вознамерившись воплотить свой грязный замысел, подрывая верность людей разного рода лживыми доводами, воспломеняя сердца против короля Вамбы, Павел первым из всех поклялся, что не может больше считать его своим правителем и служить ему как верный раб. Вот что он сказал, кроме изложенного: «Выберите себе правителя из числа вас самих, такого, которого сочтет достойным большинство собравшихся, и пусть будет править нами» 30. Один из злоумышленников, участник этого заговора Ранозинд, от своего имени предложил в короли Павла. Он высказал пожелание, чтобы именно Павел, и никто другой, был немедленно провозглашен правителем. И когда этот Павел узрел [подобную] поспешность своих сподвижников, тотчас он призвал всех и каждого к объединению под своей рукой и заставил 31 принести ему клятву верности. После этого он захватил власть, расположив к себе не силой оружия, [209] но вовлечением в число заговорщиков эту толпу людей, давших втянуть себя по недопустимому легкомыслию. Ведь он без труда сделал своими сообщниками по мятежу Хильдерика, Гумильда и Ранимира. Что тут скажешь? Тут же вся земля галльская принесла присягу на оружии 32 в пользу возмущения; причем не только Галлии, но и некоторая часть Тарраконской провинции склонилась к участию в этом кошмаре. И стала тут вся Галлия местом сборища неверных, гнездом бунта и предательства. И тогда, поскольку Павел желал увеличить число своих сообщников, он обещаниями и дарами привлек себе в союзники полчища франков и басков и расположился в Галлиях вместе с множеством [наших] врагов, ожидая удобного момента и случая, чтобы напасть на Испании и потребовать себе королевский престол.

9. В то самое время, когда это случилось в Галлиях, благочестивый правитель Вамба, напав на неистовствующий народ басков дабы поразить [его], расположился в Кантабрии. Когда до правителя дошла весть о происшедшим в Галлиях, приматы дворца 33 тут же поняли, что предстоит разрабатывать [план] кампании. [Следовало решить], либо им стоит немедленно направиться в Галлии для сражения, либо, вернувшись обратно [в центральные области Испании] и собрав повсюду ополчение, двинуться с [более] многочисленным войском, обеспечив себя продовольствием для тигельного марша. Сам правитель, видя, что многие колеблются между двумя вариантами решения, обратился к ним с такой речью: «Вот,-сказал он, люди мои 34,-вы услышали о возникшем зле и узнали о том, как зачинщик этого восстания основательно вооружился. Стало быть, необходимо опередить врага, встретить его оружием прежде, чем разрастется пожар мятежа. Было бы постыдно для нас при таких обстоятельствах не выступить немедленно и вернуться в наши дома, прежде, чем противник будет истреблен. Нам должно стыдиться [самой мысли], что не сумевший усмирить мятежников силой оружия, смеет противостоять столь славным мужам, [как вы]. Позорно [уже то], что неспособный одержать верх над презреннейшей шкурой одного мятежника 35 ради спасения Отечества, посмел выступить как враг своего народа. Он полагает, что мы женоподобны и мягкотелы, и для сопротивления его возмущению нет у нас ни оружия, ни воинов, ни планов. Но какую доблесть стяжает он, обреченный на гибель, если будет сражаться с нами с помощью франков? Нам прекрасно известно, каковы они в бою,-в этом нет загадки. Стало быть, для вас было бы позором испугаться их войска, их, чья доблесть всегда была ниже нашей. Если даже он опирается на галльских заговорщиков, дабы захватить власть, постыдно думать, будто этот народец стоит до крайних пределов земли, и что те, на кого распространяется ныне королевская власть, будут обескуражены действиями людей, для которых всегда были стражниками. И пусть это [211] будут галлы, пусть франки, и пусть замышляют они, если им угодно, преступный мятеж. Нам же следует восстановить свое достоинство мстительным оружием нашего величества. Ведь нам предстоит сражаться не с женщинами, но с мужами. Впрочем, известно, что ни франки никогда не способны противостоять готам, ни галлы без нашей помощи не могут проявить сколько-нибудь доблести. Что, если вы, в противоположность им, ограничите себя в продовольствии и транспорте, то это лишь придаст нам больше славы: преодолеть все трудности, пребывая в стесненном положении, и завоевать триумфальную победу [почетнее], чем с тщательностью вести войну, будучи перегруженными лишними вещами. Ведь всегда более достоин тот, кто известен своим терпением, а не достатком. Так вознеситесь же к победе, уничтожьте [само] имя неверных. Пока есть пыл в душе, не стоит медлить. Пока гнев по отношению к врагам тревожит души, никакое промедление не должно помешать нам. И даже лучше, если есть возможность отправиться в поход без задержки: так гораздо легче разгромить лагерь наших врагов. Ведь, как сказал некий мудрец 36, гнев, присутствующий [в душе], преисполнен силы, но по прошествии времени слабеет. Стало быть, не следует препятствовать воину, которого делает победителем успешный приступ. Не надо делать напрасных маршей. Давайте изгоним басков прочь отсюда, принесем им беду, а затем поспешим искоренить само имя мятежников».

10. Произнесенная им речь воспламенила души [собравшихся], и пожелали они, чтоб было так, как он приказал. Вскоре он вступил с войском в пределы Басконии, где за семь дней настолько разорил их поля, и с такой силой разгромил их лагеря, и сжег столько их домов, что баски, укротив в душах своих необузданность, дав заложников, пожелали, чтобы им подарили жизнь и мир, [подтвердив это желание] не только мольбами, но и дарами. Оттуда, захватив с собой заложников, собрав дань и заключив мир, Вамба направился прямо в Галлии, пройдя по пути через Калаорру и Уэску. Затем, назначив полководцев, он разделил войско на три отряда; так, что одна его часть отправилась в Каструм Ливии, главный город области Карритана, вторая-через город Авзон двинулась к центральному хребту Пиренеев, а третья последовала по римской дороге, [проходящей] близ морского побережья. Сам же благочестивый правитель с многочисленным отрядом воинов двинулся за идущими впереди. Но, поскольку некоторых из наших не только обуяла неумеренная жажда добычи, но они стали даже вершить насилие и сжигать дома, муж достославный строго указал, что эти и подобные им злодеяния есть недопустимое преступление; так что он карал за подобные дела более сурово, чем за открытую вражду. Свидетельствует об этом обрезанная крайняя плоть некоторых насильников, которым за их преступление он присудил понести такое увечье 37. Вот что сказал Вамба: «Его закон войны, [212] стоящий превыше всего, так можно ли развращать душу? Я знаю, что вы испытаны в сражениях. Смотрите же, как бы ни была участью вашей погибель. Ведь если я не буду за это наказывать, меня следует выдворить отсюда. И уйду я по справедливой Божьей воле, если, видя среди люде несправедливость, не покоряю ее лично. Примером здесь может послужить священник Илий 38, о котором известно по Священному Писанию, что он не захотел наказать своих сыновей за жестокие злодеяния и узнал, что они все погибли. И сам он, последовав за сыновьями, испустил дух, когда ему сломали шею. Вот этого-то нам и стоит опасаться, и если мы очистимся от вины нашей, то несомненно одержим триумфальную победу над врагом». После этого, как он и обещал, правитель восстановил порядок и со славой повел за собой войско, следя за тем, чтобы поведение каждого соответствовало Божьему закону. [Тем самым], он обеспечил будущий успех, окончание войны и завоевание победы.

11. Первой из всех восставших городов под власть благочестивого правителя сдалась Барселона, затем подчинилась Жерона. Епископу этого достопамятного города, благочестивому мужу Аматору, все тот же Павел, сеятель чумы измены, направил письмо такого содержания: «Я узнал, что король Вамба готовит войско, чтобы двинуться на нас, но сердце твое да не смутится. Я думаю, этого не произойдет. Но того, кого из нас двоих твое Преосвященство увидит первым, идущим с войском, пусть считает для себя господином и пребывает в его власти». Несчастный, он написал это, не ведая, что [тем самым] вызвал против себя законное осуждение. Говорят, что впоследствии, благочестивый 39 правитель, мудро истолковав это письмо, изрек: «Не сказал ли Павел в этом письме о себе самом? Полагаю, что здесь он пророчествует, хотя бы и по неведению». Покинув затем Жерону, преисполненный воинственных намерений, подошел он к цепи Пиренейских гор. Там, после двухдневной остановки, Вамба разделил войско на три части, о чем уже было сказано, распределил их по пиренейским хребтам и, чудесным образом добившись победы, захватил укрепления на Пиренеях, которые зовутся Кавколиберы, Вультурария и Каструм Ливия. Великое обилие золота было найдено войском в этих лагерях и взято в качестве трофея. [Затем], отправив вперед войско [во главе] с двумя полководцами, он вторгся в крепость, называемую Клаузуры. Там были схвачены Ранозинд и Хильдигиз, которые вышли на защиту крепости с толпой прочих изменников. Так, со связанными за спиной руками, они предстали перед правителем. Другой же из заговорщиков, Виттимир, был поставлен [управлять] в Сардонье. Он тотчас бежал, как только наши войска вступили в крепость, и отправил гонца к Павлу в Нарбонн, чтобы сообщить о столь великом [для него] несчастье. Это известие ввергло мятежника в великий страх. А благочестивый правитель, сломив защитников означенной крепости, перейдя [затем] [213] Пиренеи, вышел на равнину и пребывал два дня в ожидании, пока не воссоединится [его] войско.

12. Когда войско собралось, и число воинов возросло, без всякой задержки правитель тотчас же отправил для взятия Нарбонна авангард во главе с четырьмя полководцами, приказав другому [специально собранному] отряду вести войну на море. Прошло всего несколько дней, и мятежник Павел по-рабски, бегством, покинул Нарбонн, узнав, что счастливейшим образом [туда] спешит войско благочестивого правителя. Приведя этот город под свою власть, Павел разместил в нем гарнизон из множества мятежников, а военное командование передал дуксу Виттимиру. Когда наши воины стали уговаривать того отдать город без кровопролития, он отклонил это предложение: затворив городские ворота и выйдя на [городскую] стену, Виттимир высказал решительный отказ войску благочестивого правителя. Он повторил и для самого правителя свои грязные слова, и угрозами попытался прогнать наше войско. Наши люди не вынесли этого: тотчас воспылал гнев в их сердцах, [лица их] побелели. Силой оружия они потребовали голов изменников. Чего же более? Между теми и другими началась жестокая битва, и обе стороны бились, поочередно пуская друг в друга стрелы. И, [наконец,] мятежники пришли в отчаяние от наших действий: ведь сражающиеся не только перебили стрелами бунтовщиков на стенах, но и запустили в город такой дождь камней, что казалось, будто он тонет в воплях и свисте снарядов. И на том месте приблизительно с пятого и до восьмого часа дня воины жестоко бились друг с другом. Но когда воспылал дух наших, не могли они более медлить с победой, но подошли ближе к воротам, чтобы биться там. Затем они подожгли ворота и, наделенные Господом победоносной силой, взобрались на стены и победителями вошли в город, где подавили восставших. Тогда же, как говорят, Виттимир, напуганный нашим появлением, вооружившись, устремился в церковь; стоя за алтарем святой Девы Марии, он хотел спасти себя не святостью сего места, но острием клинка: очевидцы передают, что в правой руке он держал меч, грозя смертью некоторым из наших. Чтобы немедля раздавить опухоль этого безумия, один из наших, отбросив оружие, взял доску и отважно бросился к нему. И когда он мощным броском смело обрушил доску на Виттимира, тот, задрожав, туг же пал на землю, был немедленно схвачен, а меч вырвали из его рук. И с презрением потащили его, согбенного под тяжестью кандалов, и хлестали бичами вместе с сообщниками, с которыми он пытался оборонять город.

13. После того как Нарбонн была захвачен и подчинен, наше войско бросилось в погоню за Павлом, который обосновался в Ниме и собирался держать там оборону. Следом сдались города Биттеры и Агаф. В городе же Магалоне предстоятель местной кафедры Гумильд, обнаружив, что [214] королевское войско собралось для осады и город окружен не только теми, кто прибыл, чтобы сражаться на суше, но и подошедшими со стороны моря – чтобы вести бой с кораблей,-испуганный этим несчастным для него известием, избрал краткий путь и, вместе с товарищем своим Павлом, направился в Ним. Когда же испанское войско обнаружило, что Гумильд ускользнул, оно тут же овладело Магалоном, действуя так же, как и ранее. Оттуда наши отправились прямо на Ним, чтобы завоевать его. Впереди было приказано идти авангарду во главе с четырьмя полководцами. Из него был выделен отряд молодых воинов, который шел примерно в 30 милях впереди. Это войско славно обрушилось на Ним, где Павел готовился к сражению, вместе с отрядами галлов и собравшимися там франками. Упредив засады расставленные мятежниками, и совершив быстрый марш, проделанный в течение одной ночи, наши боевые порядки, являвшие готовность к битве как оружием, так и духом, показались, как только забрезжил рассвет. [Враги], заметив их из города, решили сразиться с нападавшими на открытой местности, в поле, потому что думали, что им предстоит сражаться с немногими. Но, заподозрив хитрость и засаду, они посчитали [для себя] лучшим вести сражение изнутри города, со стен, нежели за его пределами встретиться с неожиданной опасностью. Они стали поджидать, когда на помощь к ним придут чужеземцы. Тем не менее, когда над землей взошло солнце, наши вступили в сражение. Сначала все увидели тучу камней, полетевшую тогда, когда раздались звуки труб. Ведь как только запели трубы, наши немедленно стеклись отовсюду и с громогласными криками устремились к городским стенам, бросая камни. Они смяли поставленных на стены (для обороны) воинов всеми возможными метательными снарядами, копьями и стрелами; хотя, впрочем, и враги, сопротивляясь, поразили многих наших брошенными дротиками. Ну что я могу сказать еще? Жестоко с обеих сторон велась битва, ни в чью сторону не склонялась чаша весов, и те и другие бились на равных. Но не мы, а они уступили в завязавшейся схватке. Итак, весь этот день шла битва под обоюдоострым мечом победы.

14. Один из зачинщиков восстания, видя ожесточенность сражения и желая оскорбить наших воинов, высказался следующим образом: «Зачем,-крикнул он,-вы яростно сражаетесь? Чтобы умереть? Почему не вернетесь вы в ваши дома? Или вы хотите встретить смерть до [естественного] заката вашей жизни? Почему бы вам лучше не найти расщелины в скалах, где вы могли бы укрыться-тогда, когда появится войско, пришедшее к нам на помощь? Поверьте, я сочувствую вам, зная, что [к нам] придет подмога. Ведь мне прекрасно известно, насколько многочисленно то войско, что движется к нам на помощь. Уж третий день, как я поспешаю оттуда. Зная об этом, я ожидаю его подхода, с печалью сочувствуя вашему великолепию. А этого вашего правителя, за которого вы [215] пришли биться, я покажу вам связанным, подвергну насмешкам и издевательствам. Так что несподручно вам с таким упорством сражаться за того, кто, возможно, уже пал от нашей засады. И, что еще хуже [для вас]: когда мы одержим победу, вам не будет никакой пощады». Однако его слова не только не смутили дух нашего войска, но [лишь] разожгли в сражающихся еще большую ярость. С неистовством возобновив сражение, они пробились к стене и бились еще ожесточеннее, чем в начале.

15. Так продолжалось на протяжении целого дня; ночь положила конец сражению. В начале же следующего утра, когда наши [воины] с неутомимой доблестью и упорством продолжили битву, они дали знать о происходящем правителю и попросили, чтобы он направил им подкрепление. [При этом], проявив прозорливость, они заботились о собственном спасении, чтобы на исходе сил не погибнуть от коварства чужеземцев или от рук противостоящих им врагов. И эта просьба была в полной мере исполнена. Ведь когда правитель узнал, что Павел, глава мятежа, сражается с нашими воинами, он стал действовать без промедления. Отдавая распоряжения с поразительной быстротой, Вамба отправил в помощь сражающимся отобранных из войска почти десять тысяч воинов, поручив командование дуксу Вандемиру. Они поспешно проделали марш, целую ночь не смыкая глаз, и своим внезапным появлением не столько сломили врагов, сколько, скорее, вдохновили наших воинов. Уже потеряв надежду, что утомленные бессонницей дозоры еще сколь-нибудь долго сумеют сдержать врага в осаде, наши внезапно увидели посланную им помощь. Тут же слетел сон с их глаз, они воспряли духом, к ним вернулись силы, и сражение было [успешно] завершено атакующей стороной.

16. Уже на рассвете, когда местность озарилась сиянием ярко-желтого солнца, враги, заглянув за стену, при ясном свете [дня] увидели, что то многочисленное войско, которое они наблюдали накануне, выросло [еще более]. Тогда уже сам глава мятежа, Павел, поспешил взойти на некое высокое место, чтобы лично видеть столь значимое событие. Едва взглянув на расположение наших войск, он тут же, как говорят, пал духом, произнеся такие слова: «Я знаю,-сказал он,-что все так сложилось из-за моей неуступчивости: полагаю, [виновна] лишь она, и ничто другое. Она проявляется в моих распоряжениях». Говоря подобные слова, взывыя дух к доблести, он поднимал своих на битву: «Не поврегайтесь в ужас,-молвил он,-ведь эта достославная "доблесть" готов, которая привела к победе над нами, проявилась просто по недоразумению. Смотрите же: ныне здесь находится правитель, здесь все его войско, и более бояться уже нечего. Даже если их хваленая доблесть и существовала ранее при защите своих и запугивании чужих народов, то ныне пыл сражения в них угас; да и нет у них никакой военной мудрости. Нет у них ни военных обычаев, ни опыта в боях. И если они и ввяжутся в какое-нибудь [216] сражение, то вскоре же бросятся в специально приготовленные убежища, ибо их развращенные души не в состоянии выдержать битвы. И еще более вы убедитесь в [правоте] моих слов, в том, сколь они близки к истине, как только начнете сражаться. Право, нет более ничего, чего вам стояло бы бояться: и король, и все его войско уже здесь. К тому же, большинство подтвердит: не может быть короля без регалий 40». А замыслил Павел вот что: появиться [с отрядом воинов], развернув знамена, для того, чтобы противники подумали, что у него еще одно войско, с которым он подойдет позднее-еще большее, чем то, которое он привел ранее. Но говоря так, он плел козни, измысливал ложь, чтобы с помощью хитрости вселить ужас в тех, над кем не мог взять верх доблестью.

17. Не успел он произнести эту речь, как с нашей стороны прозвучали трубы, и, вступив в сражение, воины возобновили военные действия, начатые днем ранее. Враги же, надеясь скорее на стены, чем на живую силу, действуя изнутри города, вступили в бой и стали бросать через стены дротики и все, что попадалось под руку. Итак, с каждой стороны было стремление к битве, но наша доблесть оказалась сильнее в сражении. И поскольку все наши силы были брошены в бой, враг был побежден всеми возможными способами ведения военных действий. Многие чужеземцы, жестоко израненные нашими людьми, поражаясь как нашей доблести, так и стойкости, бросились к Павлу [со словами]: «Мы поняли, что нет в готах безволия в бою, о котором ты говорил нам. Мы увидели в них великую храбрость и упорство в достижении победы. Нам стало это ясно, и, между прочим, о том говорят наши раны. Они настолько сокрушительно атаковали неприятеля, что натиск испугал нас прежде, чем удары их мечей отняли жизни». Придя в ужас от их слов, Павел был [окончательно] сломлен отчаянием.

18. Между тем наши, продолжая сражение, волновались, как бы их победа не была отсрочена. Они бились еще более ожесточенно и чувствовали себя побежденными уже тогда, когда не могли мгновенно взять верх. Оттого, движимые все большей яростью, они около пятого часа того дня, в непрерывном натиске проломили ударами стену города, со страшным грохотом накрыли его тучей камней, подожгли ворота и ворвались внутрь через небольшие проломы в стенах. Затем, со славой вступив в город, они расчистили себе дорогу оружием. А поскольку враги не могли противостоять нашей отваге, то скрылись, стремясь защитить себя, в амфитеатре 41, окруженном крепчайшей стеной и древними сооружениями. При этом, как только замечали, что кто-то из наших преследует нагруженных добычей, их тут же, еще до того, как они достигали амфитеатра, догоняли и закалывали. И из наших людей многие, в жажде наживы устремившиеся к добыче, были изрублены ударами мечей: [ведь] они действовали, не стремясь публично проявить свою доблесть, но [217] словно разбойники. Их, которых заставали приближающими к амфитеатру для грабежа, было убить тем проще, что враги встречали их разобщенными, и [атаковали их] не один на один, а вдвоем против одного.

19. Возникла и распря среди самих мятежников, и во время нее жители города и окрестностей, подозревая друг друга в предательстве, бежали друг к другу и мстительным мечом убивали тех, на кого пало подозрение. Так что сам Павел, увидев вдали некоего своего человека, убиваемого на его глазах своими же, закричал, что это его раб, но так ничем и не помог погибающему. Говорят, что, побледневший и дрожащий, он был презираем уже самими своими сообщниками, так что можно было подуть, что он скорее молил окружающих, чем приказывал им. Ведь Павел и сам уже был заподозрен жителями вместе с другими, с кем он ушел из Испании, в том, что измышляет предать их для своего освобождения. Испанцы же, чтобы не быть приговоренными к смерти, перешли на сторону правителя. Что же более? Город представлял собой печальное зрелище сражения. С обеих сторон пало множество убитых, с обеих сторон рубились, и один резал другого, так что те, кто избежал нашего меча, погибали от меча соратников. Итак, город преисполнился сплошным убийством и телами павших. Куда ни падал взгляд, везде виднелись горы людских трупов и мертвой скотины, [будто] ее резали целыми стадами. Перекрестки были завалены мертвыми телами, земля-густо залита кровью. Безжалостная смерть свирепствовала в домах, и там, где двери были открыты, виднелись трупы. На улицах города лежали тела, страшные обликом, с выражением свирепости на лицах-такие, какими они были во время самой битвы. Изменился их цвет, бледно-желтой стала кожа, неудержимый ужас был в [их глазах], нестерпимый смрад [исходил от них]. Некоторые же из брошенных умирать, получившие смертельные раны, притворялись мертвыми, чтобы избежать гибели. Но и они не могли уйти от смерти, погибая от ран или голода, кроме одного, который удачно притворился павшим и сохранил себе жизнь.

20. Об этом и о подобных вещах горевал Павел, тяжело вздыхая, когда была свергнута дерзкая тирания, и не мог он ни сопротивляться врагу, ни помочь своим каким бы то ни было образом. Поднялся же к нему какой-то муж, из числа зависимых 42. «Что же ты,-сказал он, -стоишь здесь? Где же твои советники, которые привели тебя к этому бедственному заблуждению? Что заставило тебя подняться против своих, в то время как теперь ты ничем не можешь помочь ни твоим людям, ни самому в столь великой беде, несущей смерть?» Так говорил он, подойдя в Павлу, движимый не столько стремлением бранить, сколько горечью. С ласковой речью обратился он к господину, чтобы избавить его от страдания и не приумножать смятение, стоя на мраморных ступенях, на которые взошел, дабы обратиться к Павлу. [Затем] он быстро сошел вниз, и [218] так, на глазах самого Павла, окруженный соратниками, yпал, зарезанный ими же. Павел крикнул: «Что вы трогаете его? Он мой – и да не погибнет 43!» Тот же жалобно возопил, чтобы его пощадили. Но на него уже не обращали внимания: обреченный на скорую смерть, он уже не мог быть услышан. Тогда, совсем впав в отчаяние, Павел уныло сложил королевские одежды, которые получил, стремясь незаконно захватить власть, а не следуя заведенному порядку. По Божьей воле чудесным образом произошло так, что захваченная узурпатором власть прекратилась в тот же день, когда благочестивый правитель принял скипетр от Бога. Ведь был это тот самый день сентябрьских календ, в который ранее стало известно, что наш правитель получает королевский престол. Этот день, когда город испытал вторжение, был еще и днем, в который завершился круг предыдущего года. В этот день с узурпатора были сорваны королевские одежды. И в тот же день было совершено кровавое мщение неприятелям.

21. Наступил уже третий день после этих событий, когда Павел, по прошествии ночи, с глубокими вздохами ждал своей смерти. Когда наступило утро, он завел речь со своими сообщниками по мятежу, то ли чтобы они сказали ему последнее «прости», то ли чтобы, если еще возможно, посоветовали, как спастись. Тогда Аргебад, предстоятель Нарбоннской кафедры, по общему решению был отправлен к правителю, чтобы просить о сохранении жизни и молить о снисхождении к провинившимся. А они, приняв гостию, оставались в тех самых одеждах, в которых причастились телом и кровью Господними, ибо заботились уже не столько о том, что примут высшую кару-смерть, но о том, чтобы [их тела] не остались непогребенными. А ведь не удостоили бы их погребения по заслугами, даже если бы и избежали они [немедленной] смертной казни за содеянное. Итак, Аргебад, предстоятель, дабы молить о пощаде, ушел от них 44. И вот! Видя скорое продвижение правителя со славным войском, у четвертого от города милевого столба он соскочил с коня, чтобы обратиться к королю, бросился на землю и начал умолять о снисхождении. Заметив это, правитель немного придержал коня и, будучи милосердным в душе, прослезился и приказал епископу подняться. Сей же муж, встав на ноги, в рыданиях захлебываясь слезами, произнес жалобным голосом: «Увы! Согрешили мы перед Небом и пред тобой, святейший правитель! Недостойные мы, на которых да снизойдет твоя милость и да обратится твоя пощада! Мы, которые замарали обещанную тебе преданность и низко пали в столь великом злодеянии. Молю тебя: смилостивись, дабы не истреблял карающий меч тех из нас, кто остался в живых, полумертвых, и дабы не грозило уже острие живым. Прикажи же, чтобы твое войско перестало проливать кровь, и чтобы пощадили сограждане сограждан. Очень немногие [из нас] избежали меча, но за немногих я и прошу пощады. Смилостивись же над теми из нас, кто выжил, [219] чтобы, раз уж одних из нас поглотила смерть, остались [другие], кого вы пожалеете. Ведь если ты не захочешь немедленно остановить резню, не останется жителей, которые могли бы заботиться о городе.

22. Взволнованный этой речью, благочестивый правитель, разрыдавшись, не был неумолим, потому что в глубине души понимал, что все вокруг гибнет; и погибло бы все, о чем ни говорилось, не прояви он снисхождение молящему. Вот какими словами ответил правитель просителю: «Пойми правильно то, что я скажу. Смягченный твоими мольбами я дарую для тебя жизни тех, за кого ты просил. Я не предам их острию меча. Я не пролью сегодня ничью кровь и не лишу никого жизни. Но это не касается тех, кто [погряз] в не знающем пределов беззаконии». Благочестивый муж долго убеждал Вамбу, чтобы [правитель] ради него подарил жизнь мятежникам и чтобы возмездие их не коснулось. Но король, впав в ярость, сказал, отбросив милосердие: «Не ставьте передо мной никаких условий тогда, когда достаточно сохранить жизнь вам самим. Хватило бы и того, чтобы я сохранил жизнь тебе одному, а в том, что касается остальных, я ничего не обещаю». Возмутившись, вознегодовал он в душе и поспешил с триумфом завоевать победу в стремительном натиске. Впереди себя он решил отправить послов, чтобы наши [войска] воздержались от сражения, пока не подойдут основные силы с правителем, дабы принять сдачу города.

23. Поспешно проделав путь, правитель подошел к городу, восхищаясь внушающим трепет великолепием [окружающей картины] и видом войска. Были там ужасные следы войны. И, поскольку солнце отражалось в щитах, земля освещалась двойным светом; и даже само оружие, испуская [отраженные] лучи, только увеличивало свет солнца. Ну что сказать? Какое величие было у войска, какая красота у оружия, какие лица у молодых воинов, какое единодушие- кто сможем выразить? Тогда посредством очевидного знака было явлено божественное покровительство. Ведь увидел, как передают, некий человек из чужеземного народа, что войско благочестивого правителя находится под охраной ангелов и что сами ангелы своим порханием над [нашим] лагерем показывают свою защиту. Но, ненадолго оставив эти и тому подобные рассуждения, последуем порядку повествования.

24. Когда правитель понял, что войско собралось воедино, расположившись вдалеке, примерно в одной стадии от города, охваченный невероятным душевным пылом, он поставил полководцев, за ними – простых воинов, разделил войско на боевые порядки и наказал вести сражение следующим способом: вперед, как и ранее, был выдвинут отряд отборных воинов, прошедших через горные цепи и по морскому берегу, которые соединяются в областях Франции, чтобы свободный и не обремененный ничем [другой] отряд мог тем легче выполнить боевую задачу, что [220] не встретил бы противодействия со стороны чужеземцев. Затем, выбрав из своих полководцев тех, кто выделялся и силой, и духом, он отправил их достать Павла и других зачинщиков мятежа из глубин амфитеатра, где те скрывались, избегая смерти. И без промедления, как только был отдан приказ, тут же схватили Павла с его соратниками в его убежище в амфитеатре и, переправив через стену, подвергли унизительному аресту. Затем была пленена вся огромная и необузданная толпа галлов и франков, которая собралась в том месте, намереваясь сражаться с нами; помимо этого, были захвачены великие сокровища. И когда это множество предателей с их королем было пленено и собрано вместе, окруженное справа и слева воинами, двое из наших полководцев, сидя на конях, протянув руки к Павлу, держа его руками за волосы, повели к правителю, чтобы предъявить его [ему], следуя за пленником в качестве конвоя.

25. Увидев это, правитель, воздев руки к небу, со слезами на глазах воскликнул: «О Боже, хвала Тебе, Царю всех царей, Который низложил Риава, как пораженного; крепкою мышцею рассеял Ты врагов моих» 45. Это и многое другое в подобном роде говорил правитель, обливаясь слезами. Но едва узурпатор посмотрел в лицо королю, подняв глаза, то тотчас пал на землю и сорвал с себя пояс 46; уже полумертвый от охватившего его безмерного ужаса, он не догадывался о том, что с ним будет. И было хорошо видно, как после столь великих вершин легко захваченной власти он оказался внезапно свергнутым и униженным. И было заметно, как легко изменились обстоятельства: так скоро можно было увидеть низложенным того, кого раньше считали славным; и стремительным было падение того, кто вчера был королем. Исчерпывающе отразились в [этом] событии пророческие слова: «Видел я нечестивца грозного, расширявшегося, подобно укоренившемуся многоветвистому дереву; но он прошел, и вот, нет его; ищу его и не нахожу» 47. Что более? Когда Павел и другие сообщники, схваченные и приведенные к правителю, уже стояли перед его конем, последний произнес: «Как же вы погрузились в столь безумное преступление, что за добро заплатили мне злом? Но что я буду медлить? Идите и сдайтесь под стражу; всех вас ждет суровый приговор. Я подарю вам жизнь, хотя вы и не заслуживаете». После этого, разделив их таким образом, чтобы рядом с каждым было несколько воинов, он передал их специально назначенным для этого стражникам. Что же касается плененных франков, было приказано обращаться с ними достойно. Ведь некоторые из них, рожденные благороднейшими родителями, позднее были отданы в обмен на [испанских] заложников 48. Другие же пленные- одни из франков, другие из саксов, на которых сошло королевское милосердие,-по прошествии восемнадцати дней после пленения были отправлены на родину, и сказал при этом правитель, что не должен победитель казаться безжалостным для побежденных. [221]

26. Итак, за день до сентябрьских календ наши [войска] начали сражение у города Нима. На следующий день они вторглись в него. На третий же, который был четвертым днем до сентябрьских нон, узурпатор Павел, плененный после мощной атаки, был окончательно побежден. Затем благочестивый правитель, заботясь о восстановлении разрушенного города, немедленно [приказал] заделать бреши в стенах, поставить новые ворота взамен сожженных, похоронить непогребенных, вернуть жителям отобранное имущество. Во имя процветания общественной казны 49 позаботился он и о пришедшем в негодность. Кроме того, он приказал внимательнейшим образом охранять захваченные многочисленные сокровища, движимый не жаждой наживы, но любовью к Богу, дабы можно было передать Ему положенное 50, оставив для воздаяния почестей Господу. Ведь умножил нечестивейший Павел грех грехом, присовокупив к узурпаторству святотатство. А, как сказал некий мудрец 51, если бы не вносил он в святые церкви добычу, не смогла бы процветать и его казна. Потому и было сделано так, что и серебряную утварь, множество которой было похищено из сокровищниц Господних, и золотую корону, которую блаженной памяти король Рекаред пожертвовал мощам святого Феликса, которую тот же Павел посмел возложить на свою безумную голову, правитель распорядился тщательнейшим образом отделить от остального и благочестивейше определив, сколько причитается каждой церкви, решил восстановить-как церковное имущество.

27. Наступил уже третий день после победы, и сам Павел, закованный в кандалы, с другими сообщниками предстал пред троном правителя. Тогда, по древнему обычаю 52, он, согбенный, склонил голову к ногам короля, а затем, в присутствии всего войска, был судим с другими мятежниками. Хотя [и без того], по общему мнению, те, кто готовил гибель правителю, должны были принять смерть. Но приговором им стала не смерть; в наказание их следовало лишь обрить наголо 53-как и положено [по закону]. Ходили, однако, слухи, что франки спешат, чтобы отбить захваченного [Павла]. Правитель, ожидая сражения с ними не только по этой причине, но и желая исправить прошлые несправедливости своего народа, сам воздерживался от битвы. Скрепя сердце, он каждый день ожидал их нападения, не вступая в бой первым. Однако, поскольку франки не появлялись, он сам вышел бы к ним навстречу, если бы только не был призван назад по зову сердца и зрелому решению своих оптиматов 54, чтобы не нарушить мирный договор между двумя народами кровопролитием. [Тем не менее,] как было сказано, война против них началась на четвертый день с момента пленения Павла, и [правитель] ничуть не хуже сдерживал натиск вражеского племени. Не было у врагов никакой надежды, и не было у них успеха [в этом противостоянии]. Но никакие вражеские подразделения не показывались. И все же, как передавали, [222] наиболее укрепленные города франков [заранее] оплакивали [свою] гибель, а все их жители, дабы не быть настигнутыми нами, разбежались вдоль и вширь, оставив города, чтобы сохранить себе жизнь, [укрылись] в тайных местах. [И все потому, что] близ города Нима, на равнине, со своим войском находился благочестивый правитель. Он разбил там лагерь и во мгновение ока окружил его крепчайшей стеной. Сдержав вражевское наступление, он неожиданно узнал от отправленного на разведку гонца, что один из франкских полководцев, по имени Луп, с враждебными намерениями вторгся в область Битерр. Поэтому, уже на пятый день после того, как был захвачен Павел, правитель выступил из города Нима, и быстрым маршом сумел упредить расставленные [против него] вражеские засады. Луп, находившийся близ виллы, носящей название Аспериано, узнав о приближении правителя, бежал, столь напуганный, что казалось, будто нет у войска полководца, а у полководца-войска. Ведь в бегстве и он не мог сдержать своих [воинов], да и они не могли последовать за ним каким бы то ни было образом, ибо их сердца были настолько затуманены страхом, что они не столько рассеялись по дорогам, сколько расползлись и разбежались по крутым горам. Они поняли, что смогут сохранить себе жизнь [лишь] скорейшим бегством, ибо уже чувствовали нависшие над их головами мечи. Разумеется, в этом смятении они оставили нашим войскам множество трофеев: не столько людей, которые не смогли за ними последовать, сколько имущества и вьючных животных, множество которых, к тому же, волокли за собой повозки. И хотя собранный правителем боевой отряд был уже готов настичь их воинственным броском, но столь очевидной была низменность их бегства, и так стремительно достигли они убежища в своих пределах, что даже не было видно следов тех мест, где они проходили, скрывались или останавливались.

28. Узнав о том, что Лупа с его людьми найти не удалось, правитель двинулся в Нарбонн с мирными намерениями и вошел в город как победитель. И все, что в нарбоннской провинции было разрушено, уничтожено, разорено, что [случилось] на этой охваченной тяжелой лихорадкой земле от нашего грабежа и набега, он исправил своей милостью, восстановил своим распоряжением, дал совет [о том, как это лучше сделать]. С восхитительным спокойствием упорядочил он положение дел. Расквартированные там гарнизоны он распустил, уничтожив в провинции истоки всякого мятежа. Он выгнал иудеев, в городах поставил мягкосердечных управителей, которые повсеместно подавляли проявления мятежей, и земля, запятнанная столь тяжкими грехами, но очистившаяся в новом крещении [после вынесения] судебных приговоров, вновь обрела милость. Ведь из-за того, что обыкновенно мятежная Галльская земля довела себя до трагедии собственной гордыней, она была настолько немилосердно разгромлена и разграблена -и отобраны были и деньги, и имущество [223] [у ее жителей],-что справедливо говорили на этот счет: всего, что было в ней от зависти и скверны, [ныне] она лишилась.

29. Затем, когда Галлии были опустошены и обузданы, правитель спокойно отправился прямым путем в Испанию, не страшась, что после его [ухода] среди галлов начнется мятеж, и не боясь франкских засад: ведь он знал, что нет никого, кто решился бы на сражение из своих, или устроил бы засаду-из чужеземцев. Ведь, обладая столь великой доблестью и крепостью духа, он не только не пугался соседних варварских народов, но и презирал их. Так что, все еще находясь в Галлиях, в месте, которое носит имя Канаба, он благосклонно наградил свое войско, действовавшее столь замечательным образом, и тут же, на этом же месте, распустил всех по домам. Затем он прибыл в Эльче, где остановился на два дня. Потом, выступив оттуда, удачно завершил [поход] и вновь занял престол, на шестом месяце после того, как покинул его. Необходимо рассказать, с каким торжественным триумфом и ликованием он вступил в столицу по возвращении из похода. И так же, как воспоют последующие поколения ему великую славу, из памяти потомков не сотрется бесчестие мятежников.

30. Примерно в четырех миллиариях от столицы Павел, глава бунтовщиков, и его сообщники, с обритыми головами и состриженными бородами, босоногие, облаченные в рубище, сидели в повозках, в которые были запряжены верблюды 55. Во главе [процессии] был Павел, предводитель смутьянов, достойный позора, увенчанный измазанным грязью лавровым венком. За ним, согласно установленному порядку, следовала длинная колонна из его приспешников; сидящие на тех возах, которые были им положены [по рангу], подвергаемые насмешкам и издевательствам, окруженные повсюду людьми, они въезжали в город. И, надо думать, так произошло не без справедливой Божьей воли. Сидящие на возах и выставленные на всеобщее обозрение, они были как следует проучены за достижение вершины мятежного престола. И те, кто по лукавству души поставили себя выше человеческого обычая, платили за величайшую несправедливость своего возвышения. И да будет этот случай образцом для добродетельных и уроком для недобродетельных, на радость верным, и в огорчение неверным. И каждая часть читателей пусть увидит с той или иной стороны при чтении этого текста: одна да пойдет верной дорогой и да избежит подобного падения; другая же, [та], что уже пала, пусть всегда будет узнавать себя в написанном. [224]

Начинается инвектива скромного историка против Галльского мятежа

1. Надобно, Галлия, чтобы победители потешились над твоими прегрешениями, из-за которых ты, несчастная, претерпела горе величайшего падения. Где же эта твоя свобода, в которой ты злобно нанесла удар по свободному же из-за непомерного и спесивого высокомерия? Где надменные речи, в которых ты распускала клевету, будто испанские мужи трусливее твоих женщин? Где твои исполненные гордыней деяния, которыми ты умышленно презрела народ испанский? Где разросшиеся вершины твоего красноречия, которым ты бахвалилась о нажитых нечестивым путем богатствах 56? Где высокомерно поднятые головы и решения, в которых ты всегда 57 пренебрегала властью твоих правителей? Что же, по-твоему, должно было произойти, раз ты своими действиями вызывала гнев, испортила [все своими] руками, отвратилась в решениях, предалась обману? Ведь ты запятнала себя собственными деяниями, приумножив преступление преступлением, погрязнув в неправых дела, отдавшись прелюбодеянию 58, нарушив клятву [верности], ты, которая заботилась скорее о дружбе с иудеями 59, чем с верными Христу. Так ведь, придерживаясь закона изменников, ты считала правильным все, что делаешь: по-скотски распутствуя среди прелюбодеев, умерщвляя друзей на пирах, губя безвинные души. Ты изображала радушие приходящим к тебе и, всегда, принимая как гостя мужа с супругой и детьми, вместе с вином пила кровь; а убивая мужа, губя детей, ты еще и брала в сожительство, на поругание, оставшуюся в живых мать.

2. И, совершая это, ты не трепетала от безмерной чудовищности злодеяния, но, более того, во всем вдохновляешься союзом с иудеями, неверность, [свойственную] которым ты, при желании, распознаешь в твоих сыновьях. Между тем, те из твоих людей, кто блеснул в благочестии христианской веры, со всей очевидностью доказали, что ты обратилась к лжеверию евреев: ведь часто допускала ты их в суды, зная, что их сердца отвергнуты Богом. И как ты могла почтить нечестивые храмы иудеев, в которых столь яро взывала о своем спасении? Вспомни, несчастная, вспомни, что ты натворила! Довольно тебе терять память в припадках лихорадки! Теперь уже, когда припадок прошел, узнай, что ты-рассадница мятежа, возбудительница зла, мать хулителей, мачеха бунтовщиков, падчерица дурных деяний, пища для разврата, логово предательства, источник клятвопреступления, губитель душ.

3. И ведь мало того, что все это было вскормлено твоей грудью; сверх того, к вящему позору этой величайшей из смут, ты, уже имея правителя, поставила себе другого, лукавством, а не по закону, обманом, а не добродетелью. Не подобное ли было некогда придумано женщинами-теми, [225] кто, имея мужа, желает сожительства с другим, безо всякого риска для себя? Одна ты не пренебрегаешь опасностью в своих делах и, не боясь изменять, украшаешь жезл твоего мятежа. Кто же осуществил то, что сказано? В каких землях впервые проявилось это достопамятное злодеяние, если не в твоем лоне? Достойно удивления чрево твоего духа, который не содрогнулся от такого множества злодеяний, но с такой готовностью принял страдание, что и в наши времена следы этих преступлений приносят обильный урожай горестей

4. Что же до того, если ты объявишь, что это злодеяние пришло из другого места-то самое злодеяние, которое ты приняла и усыновила 60? Знай: по твоему ли собственному или по чужому решению оно было совершено-ты не сможешь отрицать, что зачала таковой плод. И напротив, если [даже] ты приняла его извне, то почему же пригрела и не отбросила от твоих пределов как сгнивший кусок, что было бы во благо? Если же ты сама породила его, почему не срубила этот гнусный плод, пока он не вырос? Не лучше ли было бы, чтобы приличные женщины убивали рожденных ими уродов-такой поступок был бы признаком добродетели 61: ведь преступление-[лишь] убийство нормальных детей, но признак порядка-умерщвление детей безобразных? Что до того, если бы ты привела в свое оправдание неспособность противостоять силе этого зла и противоборствовать твоему порождению? Но где тогда эти вершины твоего высокомерия, где надменные изречения, где спесивые деяния, самонадеянная тяжелая поступь, где этот высокопарный слог, которым ты не только часть Испании, но всю ее определила как неспособную противостоять твоей жалкой горстке [воинов], и шумела громкими речами? Здесь ты не оправдала себя никакими законными доводами, так как даже если ты и была неспособна [действовать] оружием, то и тогда могла бы оставаться непоколебимой, вооруженная преданностью, и, будучи более верной, пережила страшную резню, [происходившую] во время мятежей. Ведь ты добровольно принесла присягу 62 добродетельному правителю, поклявшись именем Господа, что проявишь себя как враг его врагов и будешь бороться с противниками его благоденствия до последней капли крови.

5. Ну так скажи, кто из твоих сыновей умер за правое дело, кто из них был убит, сохраняя верность присяге, кто показал себя желающим умереть за правду, кто захотел быть умерщвленным за свою преданность? Никого у тебя не было, для кого душа была бы ценнее трапезы его; итак, неверная в обещаниях, ты, легко нарушая клятву, и не только не потушила вспыхнувший в тебе огонь мятежа, но разжигала, поддерживала его не только словами, но и делами. Это ведь в твоем обычае считать признаками победы не поражение врагов, но убийство мирных жителей, решимость идти войной скорее на гражданина, чем на [226] неприятеля: ведь у тебя всегда будут силы убивать союзников, но не противников. Поскольку ты совершаешь это, действуя не оружием, а, скорее, хитростью и обманом, следует более опасаться твоего яда, чем оружия: ведь куда большее число людей погубила ты ядом своей желчи, чем метанием копий.

6. Ведь никогда не видели мы, чтобы ты сражалась с врагом в поле, лицом к лицу. Зато почувствовали в своем доме яд из твоего сердца. Видели мы, видели твои приготовленные к бою отряды, но приспособленные для резни [мирных] жителей, а не для того, чтобы разбить иноземцев. Как же так получилось, что ты разрослась облаком величайшей жестокости? Что готовила смерть освободителям и мщение защитникам? Что за забота была у тебя призывать к воине храбрейших и готовить гибель сильнейшим? А совершала ты это небезвинно-не осознавала ты того, что распространилось в безумии; того, чему ты посмела быть приверженной. Ведь безумцы обычно считают, что они [находятся] в расцвете сил тогда, когда уже очевидно, что само их существо [находится] на последней стадии разложения. Подобные деяния совершают, движимые не жизненной силой, но гнилостным смертным тлением. Если же ты вновь обрела память после беспамятства, следует напомнить тебе, какими речами ты рокотала в лихорадке и кого сочла, по неведению, достойными презрения.

7. Ну и вот ведь! После того, как ты заболела свирепейшей болезнью, из-за которой утратила разум, испанское войско поспешно двинув лось тебе навстречу; не в полном составе, но [лишь] собранное в одном из крайних пределов, оно повсюду усмирило твои силы, пригнуло выи, закрыло [твои] спесивые рты, и его мечи лучше, чем твои речи, показали, здорова ты или нет. Что же, несчастная, ты говоришь победителям, ты, которая лежишь в столь печальном положении, поверженная их клинками? Смотри же! Испанское войско со своим законным правителем доблестно покорило тебя, превратило в военный трофей, обрекло на рабство. Но я не хочу, чтобы ты оправдывалась тем, что оно долго было к тебе беспощадным-оно, которое помогло тебе милостью своей великой поспешности. Хотя, по справедливости, ты и заслужила рабство, и хотя и страдает здоровая голова вместе с больным членом 63, но получила ты в качестве пожертвования 64 свободу, [некогда] низведенную до рабства, и забыты прежние проявления твоей измены еще до того, как ты сделалась [нашей] союзницей в благочестии, до того, как в раскаянии смыла ты сотворенное тобой бесчестие. Возможно, [это случилось] для того, чтобы ты вновь обрела славное знамя свободы (ведь в губительном легкомыслии позабыла ты [само] ее имя).

8. И что удивительного в том, что Испания была выше тебя, ее недостойной,-она, которая прежде всегда вела себя как твой союзник в опасности и, когда тебя завоевывали, готова была скорее отдать себя на [227] растерзание врагам? Достойна удивления такая расстановка сил: сколько в тебе жестокости, столько в испанцах милосердия. Они думают о твоем покое, ты же плетешь для них обман; они озабочены [твоей] защитой, ты – [их] умерщвлением. Они всегда спешили для твоего освобождения с вооруженным войском; ты же подняла мечи иноземцев 65 для их уничтожения. Они силой или хитростью сдерживают врага, которого следует оттеснить от тебя; ты же, пользуясь и тем, и другим средством, выступаешь против войска испанцев, с помощью своего обмана и чужеземных сил. Они всегда искали тебе защиты, хотя бы это и было рискованным для них; ты же, со своей стороны, сооружала против них укрепления, обрекая себя на погибель. Они, заботясь о твоем благополучии, платили выкуп, когда недоставало силы их оружия; ты, готовя им гибель, которую не могла свершить оружием, решила действовать подкупом. Было ли такое, чтобы они радовались ранам, нанесенным твоим людям или их смертям? Более того: если посланцы доносили известие, что ты или осаждена врагом, или пострадала от вражеского вторжения, тотчас вооруженный для твоей защиты отряд испанцев являл свою стремительность и, презрев опасность для себя, сражался с твоими противниками. И ведь на приграничных землях они не искали себе оправдания в тех тяжких испытаниях, которые перенесли, покуда ты с трудом возвращалась в состояние мира. Вот ведь! Уже известно, какое чувство благочестия излилось на испанцев, [и] какой вихрь жестокости взбурлил в тебе. Ведь ты узнала, что испанцы, к которым ты относилась с презрением, и победители твои и сострадающие тебе; а твои сыны, которые были порождены тобой подобно змеенышам,-что они принесли тебе, кроме голода, болезней и смертей? Вероятно, все, что высказано, [подобно] свирепейшей порке, должно послужить твоему выздоровлению. Итак, было бы правильно поглумиться над тобой до такой степени, чтобы жестокость наших слов была скорее порицанием тебе, чем проявлением отчаяния.

9. Итак, теперь остается [только], чтобы ты погрузилась в горестные рыдания: какой бледностью ты покрыта, какой худобой обезображена; чтобы ты краснела как от своего вечно униженного вида, так и от прошлых прегрешений; чтобы не загноились вновь затянувшиеся рубцы; чтобы не открылся нарыв на залеченной уже ране; чтобы поврежденное легкое не испускало ничего надменного или гордого; но, вернув всех в состояние благополучия, было бы правильно и поглумиться над тобой, и, разъяснив, убедить, дабы мощь твоих жизненных сил удерживала память об остальном, а сама память, вернув здравие, пресекала в тебе все порывы надменного духа. Если же ты отвергаешь и глумящихся над тобой, и советующих, обычными для тебя дерзкими побуждениями [духа], я, в завершение, глумясь, обращусь к тебе теми стихами, которыми некий мудрец был изобличен в осмеянии смерти. Итак, я скажу: [228]

Если ты не уступишь мольбам и не внемлешь рыданьям,
Пусть ударят мечом те слова, что скажу я тебе:
Да осудит злобу твою и победит силы ада
Мир Превзошедший смертью Своей на кресте.

Закончена хула ничтожной провинции Галлии.

Приговор, вынесенный бунтовщикам за измену

1.Следует нанести жестокий удар по заклеймленному [позором] преступлению изменников, дабы поняли все, что наказаны они за недопустимое дерзновение. Так пусть они получат клеймо своей смуты, они, поправшие обещанную ими верность. Пусть передадут весть о своем восстании потомкам те, кто явил неблагодарность [вопреки] королевскому милосердию. Пусть будут отмечены они в числе многих предателей, которые готовили гибель своему народу, чтобы они смогли донести до потомков свидетельства своего бесславия,-те, которые стали разорителями своего отечества; те, кому правитель из милости даровал жизнь, да не избегут ослепления-те, кто, умаляя славу отечества, получили отметку о своей измене. Вот ведь! Саму себя предала в открытом поле несчастливая неверность, которая, объединив нечестивцев в кровавые отряды, устремила на ужасное деяние людей, бросила толпы на погибель, привела народ к разорению отечества, подталкивала к цареубийству не только своих соотечественников, но и иноземцев. Свидетель того, о чем я говорю,-земля, которая с их уходом была разорена; свидетель этому и небо, под которым нам было дано Богом знамя победы. Ведь это [преступное сообщество] нарушило добровольно принесенную присягу 66 и установило новую клятву. Разорвав добровольно данную присягу верности, оно презрело нашего избранного Богом правителя и грозило скорой гибелью ему и отечеству. Ведь новым клятвопреступным обычаем оно обмануло не только себя, но и многих других, так что в отношении них исполнилось пророчество, в котором говорится: «падут от меча князья их за дерзость языка своего; это будет посмеянием над ними в земле Египетской» 67, равно как и то, что сказал Исайя о подобном отступничестве: «Ибо между народом Моим находятся нечестивые: сторожат, как птицеловы, припадают к земле, ставят ловушки и уловляют людей. Как клетка, наполненная птицами, домы их полны обмана» 68.

2. И этого достаточно [для обвинения] поклявшихся по принуждению. Ведь когда наш светлейший господин король Вамба назначил нечестивейшего Павла для обуздания Галлии, и когда тот собрал мятежников для [принесения ему клятвы] верности, он внезапно поменял то, что вменялось ему в обязанности, на противоположное. Он не только не противоборствовал бунтовщикам, дабы они не нарушали верности, но и сам [229] своим отступничеством сделал изменниками многим. Склонившись к мятежу против упомянутого правителя, народа и отечества, он первым отвратил себя от обещанной веры и облачился в одежду этого клятвопреступного бесчестья, [сам же и соткав] для нее ткань. Затем исторгал он хулу на славного правителя и распространял о нем разные злословия 69, оскорбительные и преступные. После этого, о чем и сказать грешно, захватил он власть против Божьей воли и в нечестивом этом избрании заставил людей присягать ему, чтобы те поступили вопреки принесенной клятве верности и учинили убийство или низложение правителя 70. В череде неправедных соглашений он установил такой порядок, что даже посмел назвать нашего славного господина правителя Вамбу неудачливым королем. Это имя, как заявлял узурпатор, несчастливо в соответствии с его толкованием. Движимый стремлением идти до конца в своих мятежных устремлениях, приведя под свою безумную власть всю провинцию Галлия и некоторую часть Тарраконской провинции, он соорудил в каждом городе особые укрепления и поставил защитников из местного населения.

3. Безрассудство этого нечестивого деяния заставило нас взяться за оружие и преследовать неверность нечестивцев на всех приграничных землях. Оттуда мы двинулись, сражаясь, в Тарраконскую провинцию и Галлии, дабы и дальше подавлять мятеж заговорщиков, и, с Божьей помощью, дойдя до тех самых городов и укреплений, успешно захватили [их и] их защитников. Подойдя сперва с войском к Барселоне, мы пленили Эвреда, Помпидия, Гунтефреда, дьякона Гунульфа и Неуфреда, которые обороняли этот город. Затем, подойдя к Клаузурам, мы, расположив войско на Пиренейском хребте, вторглись в эту крепость, захватили ее защитников, а именно: Раносинда, Хильдегиза, Гелию, Кармена, Маврекона, Вандемира, Дагара, Киксана и Лиубилана. Таким же образом, спеша в воинственном натиске, мы, разделив войско, пленили в крепости Кавколибера Леуфреда и Гвидригильда, а также их жен. Подобным же образом, не теряя времени, мы вторглись в Каструм Ливии-столицу области Кирритана, [город], который, после того как бунтовщик Павел [захватил] власть, защищали епископ Иацинт с Арангисклом, бывшие заодно в деле мятежа. Но поскольку этот Иацинт не смог защитить Каструм Ливии, то и сам он, при Божественном покровительстве, не выскользнул из наших рук. Когда же этот бунтовщик Павел от спасшихся бегством франков, которых он направил для обороны Клаузур, узнал о пленении [вышеназванных] и о [нашем] вторжении в Галлию, то спасся вместе с теми, кто остался [с ним], бегством в Нарбонн. Там он оставил в качестве защитников города лжеепископа Ранимира, Виттимира, Аргемунда и протоиерея Гультрициана. Ранимир же, увидев [наше подступающее] войско, еще до того, как город был завоеван, бросился в бегство. Но в [230] скором времени он был схвачен в Бетерренском округе и не ускользнул из наших рук. Оттуда, когда мы пленили вышеназванных мирян Bиттимира и Аргемунда, а также протоиерея Гультрициана, оборонявших Нарбонну и ожесточенно сражавшихся против нас, привели мы под власть нашего славного господина Вамбы город Агаф, пленив в нем епископа Вилезинда, Арангискла и Ранозинда, брата епископа Вилезинда.

4. И когда после этого, с Божьей помощью, мы подошли к Магалону, дабы захватить его, и когда епископ Гумильд увидел два войска, одно из которых двигалось по воде, а другое – по суше, он немедленно оставил это город и, обратившись в бегство, присоединился к Павлу-изменнику в Ниме. И после того, как мы успешно захватили Магалон и [пленили] его защитников, тотчас направились в Ним, вслед за Павлом и его сообщниками, дабы сразиться с ними. Там сей Павел, полагаясь не только на храбрость своих приспешников, но и поддержанный войском франков, приготовился к битве. Сражаясь в этом месте яростнейшим образом, пребывая в безрассудстве клятвоотступничества, по Божьей воле и с помощью нашего оружия, Павел все же был побежден, схвачен и задержан, когда мы ворвались в город. Нужно упомянуть также его сообщников, чьи атаки тогда, когда они сражались с нами в городе, мы сдерживали с трудом, и которые упорнейшим образом соучаствовали в его мятеже, пока не были схвачены вместе с ним, нечестивым. Это епископ Гумильд, Фругискл, Флодарий, Вистримир, Ранемунд, Андозинд, Адольф, Максим, Иоанн из числа клира; это Аварн, Аквилин, Одофред, Иберий, Иоанн, Мозамий, Аминг, Вазимар, Хуннерих, Тразерих, Траземир, Бера, Эбрульф, Реккаульф, Коттила, Гульдрамир, Лиува, Ранила и Ильдерик, не считая множества франков, которые были взяты в плен в этом же городе.

5. Когда этот преступнейший Павел, после того как были созваны все мы, то есть старшины дворца и все гардинги, состоящие на придворной службе, и в присутствии всего войска предстал для суда пред лицом нашего славного правителя со своими сообщниками, названными выше, правитель во вступительной речи о заговоре обратился к нему со словами: «Я клянусь тебе именем всемогущего Господа, что в этом собрании моих братьев ты сможешь противостоять мне в суде, если [докажешь, что] я в чем-то навредил тебе или когда-нибудь плохо о тебе позаботился, из-за чего ты восстал и начал этот мятеж и попытался захватить королевский престол».

6. Затем сей нечестивейший Павел громким голосом заявил: «Свидетельствую перед Богом, что не причинила мне вреда твоя слава, и не претерпел я никакого зла, но только добро получал я от твоих приказов, которого я совершенно не заслужил. Я же совершил сие, движимый кознями дьявола». Подобным же образом были допрошены его упомянутые сообщники, и все они отвечали так же. Затем был предъявлен документ, [231] в котором вместе с нами, равным образом и этот нечестивейший Павел, и его сообщники принесли добровольную присягу во время избрания нашего славного правителя короля Вамбы. И принесли они торжественную клятву перед Богом твердо хранить верность правителю и отечеству, и собственноручно подписали этот документ. Когда же он был развернут и зачитан, то к смущению мятежников им была предъявлена их собственная подпись на нем, дабы они видели ее. После этого был зачитан другой документ, присягнуть [к выполнению условий которого] Павел заставил народ, в котором закреплялся сам «порядок» нечестивости и жестокости, и по которому все сообщники Павла присягнули в соответствии с этим «порядком». [Они клялись], что будут верны ему и единодушно сразятся вместе с ним против нашего славного короля Вамбы, и ради его низвержения и гибели будут биться до последней капли крови; а также [они будут биться и] против тех, кто пожелал бы защищать нашего славного короля Вамбу, называя в этом документе нашего славного короля Вамбу, как уже было сказано, неудачником, и отрекаясь от всего, что можно найти записанным в [прежнем] договоре.

7. И, после того, как было зачитано это отступление, был приведен LXXV канон Толедского собора, где применительно к такому случаю говорится: «Впредь, кто бы то ни был из нашего или другого народа Испании, нарушит заговором или делами присягу, что принес ради благосостояния родины и народа готов, и для сохранения благополучия королевской власти…», и далее. Затем было зачитано положение из книги II, титула I, 6-е, где применительно к такому случаю говорится: «Кто бы то ни был со времен почтенной памяти правителя Хинтилы и вплоть до второго года, с Божьей помощью, нашей власти, и отныне, и вовеки веков...». Приняв во внимание предписания этого священного канона, мы не должны были более сомневаться, применять ли мирское наказание, в соответствии с положением этого закона, направленное против их жизни и имущества-их, чью душу отцы [собора] уже [ранее] осудили тяжким приговором на вечную анафему 71. Во исполнение данного закона мы постановили общим решением, чтобы этот заговорщик Павел и его упомянутые выше сообщники погибли, осужденные на позорнейшую смерть, словно бы приняв вечную гибель,-они, которые замыслили разорение родины и готовили убийство правителя. Если же вдруг правителем будет им дарована жизнь, пусть они живут не иначе, как ослепленные 72. Все имущество этого Павла и его сообщников мы постановили навсегда передать во власть нашего славного государя. В любом случае, пусть сам выберет он милосердием своего сиятельства, что с ними делать и как их судить. Да будет у него нерушимая власть, чтобы он целиком стер с лица земли имена восставших, и чтобы последующие поколения избегали подражания зафиксированной в этих записях их горестной памяти.

(пер. И. М. Никольского)
Текст воспроизведен по изданию: Юлиан Толедский. История короля Вамбы // Кентавр. Centaurus. (Studia classica et medievalia), № 3. 2006

© текст - Никольский И. М. 2006
© сетевая версия - Strori. 2013
© OCR - Иванова Г. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Кентавр. 2006