Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

МАРТИН ГРУНЕВЕГ О МОСКВЕ 1585 ГОДА

Современному русскому читателю имя Мартина Груневега практически неизвестно, хотя его сочинение, написанное по-немецки и весьма объемистое (свыше 900 листов готического курсива in Folio, 1561 страница) 1, уже с 40-х годов XIX в. привлекалось историками Гданьска для воссоздания прошлого этого города. В XX в. его прочно забыли. Вторая жизнь рукописи началась лишь после того, как в 1960 г. польский исследователь Р. Вальчак дал общую характеристику памятника 2, а в 1980 г. А. Поппе сделал доклад в Клагенфурте о значении «Записок» для истории Москвы конца XVI в. 3 Я.Р. Исаевич обнародовал перевод на украинский язык описаний Киева и Львова 4, М. Бергер воспроизвел на языке оригинала рассказ Груневега об Эдирне 5. 60-80-е годы были наполнены неудачными попытками опубликовать этот многоплановый источник. В настоящее время «Записки» в полном объеме подготавливаются к изданию Немецким институтом в Варшаве. Компьютерный набор текста рукописи осуществлен Б. Дыбашем (Торунь) 6.

Сочинение М. Груневега для XVI в.-уникальное явление с нескольких точек зрения, прежде всего с географической. В нем содержится описание его торговых путешествий по Центральной, Восточной, Юго-Восточной и Южной Европе. Такой широты географического охвата XVI столетие еще не знало, если, конечно, не считать Монтеня.

Автор «Записок» принадлежал отнюдь не к самой распространенной категории создателей сочинений подобного жанра. Он не был ни дипломатом, как большинство его коллег по перу, ни воином, не принадлежал ни к патрициату, ни к политической элите Европы. Груневег ездил по Европе сначала как слуга (по-русски это скорее «малый» или даже приказчик, буквально подмастерье-Каufgesellе) варшавского купца Георга Кестнера (1579-1582), а затем в 1582-1588 гг. в таком же качестве и как секретарь сопровождал армянского купца из Львова Богдана Ашвадура. В это время он посещал Стамбул, а в 1584-1585 гг. с ним вместе оказался в Москве. Секретарь, слуга и доверенное лицо армянских купцов, уроженец г. Гданьска, Мартин Груневег (род. в 1562 г.) совсем еще молодым человеком расстался с верой родителей (они были лютеранами) и обратился в католичество в 1588 г., принял монашеский постриг и поступил в доминиканский монастырь. На основе [20] черновиков и дорожных зарисовок он в 1601 — апреле 1606 г. описал свою жизнь и странствования на своем родном, немецком языке.

Однако «Записки»-не просто воспоминания путешественника, это сочинение весьма сложного плана. Оно сочетает несколько жанров повествования: две семейные хроники его предков по материнской и отцовской линии XV и XVI вв., записки о путешествиях, основанные на дневниковых записях и включающие зарисовки поразивших его архитектурных сооружений, предметов быта и т.д., хронику монастырской жизни и обширные теологические рассуждения. Его положение торгового слуги и обусловленный этим круг интересов определяли внимание автора к тем сторонам повседневности, о которых «забывали» упоминать путешественники и мемуаристы более высокого социального положения (примерами тому могут служить его подробный рассказ о московских банях и краткая, но емкая характеристика хлебных печей). Знание нескольких языков облегчало ему контакты с жителями самых разных стран, что позволяло глубже знакомиться с их жизнью и бытом. Наконец, что, вероятно, важнее преданности автора традиции, его филологических способностей и познаний, Груневег обладал фантастической наблюдательностью и памятью, интересовался мелочами и с чисто немецким педантизмом и дотошностью изложил свои впечатления и воспоминания. Поэтому его "Записки"-подлинный кладезь сведений о самых разных сторонах жизни целого ряда народов и стран Европы, в том числе и России.

Из 900 листов рукописи лишь около 50 посвящены России и около 30 столице Российского царства, где Груневег провел январь-июль 1585 г. Несмотря на небольшой объем, эта часть представляет огромный интерес. Описания Киева, Чернигова, Серпейска, Брянска, Москвы, их микротопографии, отдельных архитектурных сооружений-церковных и светских, от капитальных оборонительных до городских хором, часть которых была им весьма точно воспроизведена в рисунках (это, например, колокольня собора Василия Блаженного, деревянные хоромы состоятельного московского горожанина и каменный дом в столице), повседневный быт горожан и купцов, путешествовавших по России под покровительством великого князя, общее состояние страны — вот некоторые из тем, затронутых Мартином Груневегом.

Один из наиболее увлекательных для специалиста по политической истории России-это рассказ Мартина Груневега о втором российском царе и последнем великом князе из рода Рюриковичей. Груневег в Вербное воскресенье оказался почти вплотную к царю Федору, и ему удалось очень внимательно рассмотреть последнего государя из рода Рюриковичей. Подробны и воспоминания об отношениях с Борисом Годуновым, свойственником и фаворитом двух первых российских царей-Ивана IV Васильевича и его сына Федора Иоанновича, имевших как самостоятельный характер, так и связанных с покупкой Груневегом у дворцового иконописца нескольких икон. Он пишет о конфликте из-за этого с московскими властями, о заседании Боярской думы, на котором присутствовал иностранец-торговый слуга, о роли Бориса Годунова в разрешении конфликта. Перечень подобных заметок и наблюдений автора можно продолжать. [21]

Полная оценка значения «Записок» для изучения истории России еще впереди, пока же автор настоящей статьи ограничивается лишь несколькими сюжетами, практически не выходя из роли захваченного повествованием читателя.

Следует подчеркнуть, что Груневег приехал в Россию, не будучи обремененным каким-либо багажом сведений об этой стране. Он-совершенно очевидно-не читал настольной книги почти всех путешественников в Россию, т.е. знаменитых «Записок о Московии» имперского посла 1517 и 1526 гг. барона Сигизмунда фон Герберштейна, равно как и никаких других сообщений иностранцев. Незаметно даже влияния столь распространенных во время Ливонской войны 1558-1581 гг. немецких летучих листков о России 7. Не исключено, конечно, что его хозяева рассказывали ему что-либо об этой стране, но он ни разу не ссылается на этот источник информации. Все сочинение написано очевидцем, фиксировавшим свои впечатления и воспоминания. Поэтому читателю, да и исследователю не остается ничего иного, как отчасти доверять Груневегу, отчасти пытаться проверить его заметки сведениями иных, иногда более поздних источников или даже относящихся к другим регионам Восточной Европы (это в первую очередь касается археолого-этнографических сюжетов).

В Москве «польский немец» оказался 25 января 1585 г. и оставался там до 5 августа. Он подробно описал Китай-город, Варварку, Васильевский спуск, произведший на него впечатление крутизной склона, Москворецкий мост и его устройство, многочисленные торговые лавки. Особо детален его рассказ о Гостином дворе для иноземных торговцев, к которому он даже приложил подробный план. Груневег называет его восточным термином – der Каrwaser. В Москве с начала XVI в. в письменных источниках упоминаются «гостиные дворы» 8. В 1514 г. к окончанию строительства церкви св. Варвары таковым являлся Панский двор: церковь была поставлена «против Панскаго двора» 9. Панский гостиный двор на Варварке впервые упоминается в грамоте о перемирии между княжеством всея Руси и Великим княжеством Литовским (1537 г.). Возможно, этот двор в течение XVI в. последовательно менял свое наименование. Позднее, с 30-х годов он носил название «Литовского» 10, с середины 50-х альтернативное-Послова или Литовского 11, а с 1563 г.-Посольского, хотя не исчезает и название Литовский 12. Видимо, в это время произошло разделение Послова двора и Гостиного. С 1555 по 1560 г. Литовский двор находился на Успенском вражке (в районе Брюсовского пер.), с 1563 по 1570 г. у церкви Всех святых на Кулишках, во времена Груневега (с 1577 по 1585 г.)-на Покровской улйце 13.

Весьма любопытны сведения Груневега об этническом составе населения столицы. Уже из русских летописей, где упоминаются многочисленные микроэтнонимы Москвы, из сочинений Г. Штадена и других иноземцев, описывавших столицу Российского царства, было ясно, что среди ее жителей значительное место занимают иностранцы. Груневег дополняет эти данные сообщениями о двух категориях иностранцев, как постоянно проживавших в Москве в 1585 г., так и находившихся в ней временно. [22]

К первой категории принадлежали немцы. На своем весьма схематичном плане столицы (л. 1206) за пределами стен Китай-города Груневег поместил Немецкий переулок. К сожалению, на его схеме отсутствуют и Белый, и Земляной город. Поэтому трудно с уверенностью сказать в пределах какого из них-Белого или Земляного находился этот переулок. Можно предположить, что он занимал территорию будущей (в XVII в.) Огородной слободы на Покровской и Мясницкой улицах у Поганых прудов, где и в первой половине ХУП в. преимущественно оседали приезжие иностранцы 14. Неясно также, где находилось Немецкое кладбище, на котором в июне 1585 г. похоронили армянина из Каменца Подольского-Андрея (л. 1236).

«Много немцев в Москве» (л. 1182) 15,-пишет он в начале рассказа о путешествии в Москву. В дальнейшем поясняет: «Это пленные из Ливонии, пригнанные сюда: однако великий князь предоставляет им такую же свободу, какой они пользовались в своем отечестве, большую, чем московитам» (л. 1238). В действительности там находились не только пленные времен Ливонской войны, но и те из них, кто поступил на службу великому князю. В Москве вплоть до 1591 г. существовали Ругодивская и Юрьевская слободы. В первой из них жили выведенные из Нарвы в 1558 г. немцы до тех пор, пока по указу царя Федора они не были переселены в Нижний Новгород 16. Поселения ливонских пленников находились на Чертольской улице, в Бронной (Броничьей) слободе. Отдельные лица жили у бояр, в частности у Романовых 17.

Груневег ходатайствовал перед Годуновым за ливонцев. «Огорченные (удрученные-betruebtеп) немцы многое устраняли с моей помощью» (л. 1238),-писал он. «Этим летом он послал много немцев с женами и детьми водным путем в Казань, некоторых я вымолил, чтобы им дали (возможность остаться.-А.Х.) еще один год, другим-несколько лет. Но что значит один год по сравнению с 20 до того, как он послал их в другой город…». Сведения Груневега об отправке немцев в Казань подтверждаются и русскими источниками. В частности, известно о пребывании немцев в Казанской земле 18. Это сообщение о ходатайстве автора «Записок» за соотечественников свидетельствует об особом положении Груневега, которому удавалось вмешиваться даже в дела внутренней политики правительства.

Среди временного населения Москвы Груневег упоминает поляков, армян и косвенно англичан. «Торговля ведется вплоть до Турции» (л. 1197). Ее осуществляла по преимуществу одна категория торгового люда, в ту пору "бродячего племени", часто наведывавшегося в столицу России- армяне. Широко известен был каффский уроженец Мануйла, от которого «вся Москва многое имела» (л. 1225). В караване хозяина Груневега- Богдана Ашвадура было «20 больших мешков с хлопком и 6 тюков кипы шелка, как они были связаны в Турции, из коих две едва мог тащить осёл» (л. 1212). По дороге в Москву караван Ашвадура встречал и других соотечественников. Армяне много жертвовали в Брянский Свенский Успенский монастырь (л. 1189). Среди них были не только выходцы из Львова, но и Каменца Подольского. Незадолго до отъезда Груневега из Москвы в июне 1585 г. «некоторые армянские[23] купцы из Каменца покинули Москву и отправились домой» (л. 1235). Однако их участь оказалась плачевна. Один из знатнейших армян из Каменца-Андрей был убит, у «господина Якуба» в результате ранения отсохла рука. Картина достаточно широких и постоянных торговых связей армян с Россией объясняет причину создания специального Армянского двора в Москве в конце XVI в. 19 Но в 1585 г. такого двора еще не существовало. Армяне жили на том же Гостином дворе, где и хозяева Груневега (л. 1202).

По русским материалам известен широкий размах торговли англичан. Собственно об англичанах у Груневега речи нет, но на своей схеме он помещает Английский двор на Варварке в непосредственной близости от церкви св. Варвары. Светское каменное здание, которое Груневег нарисовал, очень напоминает знаменитый дом бояр Романовых, ранее служивший резиденцией английских купцов. Поразительно, что, несмотря на территориальную близость Английского и Гостиного дворов (л. 1203), на втором из которых жили и торговали армяне, поляки, а также греки и немцы, находившиеся у них в услужении, Груневег ни разу не соприкоснулся с англичанами, почему и сведения о них практически отсутствуют. Возможно, впрочем, что после смерти Ивана Грозного – «английского царя», по выражению А. Щелкалова, а также некоторого сокращения привилегий англичан согласно майской грамоте 1584 г. по сравнению с 1572 г. и конфликта английского посла Дж. Боуса с новыми властями 20 число торговых подданных королевы Елизаветы в Москве вообще уменьшилось. Часть их могла покинуть столицу вместе с послом, отпущенным 14 мая 1584 г., но выехавшим несколько позднее 21. Отношения с англичанами были урегулированы уже после отъезда Груневега лишь в результате деятельности Джерома Горсея, представлявшего Московскую компанию. Он покинул Москву в сентябре 1585 г. и вернулся в июле 1586 г. 22

Во время пребывания Груневега в российской столице там «правили бал» выходцы из Украины и Литвы, по его терминологии «поляки». С послом Речи Посполитой Львом Сапегой вскоре после смерти Ивана IV прибыло около 200 торговых людей, среди которых было много вильневцев, в том числе Мамоничи 23. Из Киева происходили богатый гость Стефан и уроженец Каффы армянин Мануйло. Три самые большие лавки на Гостином дворе принадлежали Мартину Мамоничу (лавка с погребом и амбар), Мануйле и хозяину Груневега (л. 1203). Груневег даже помог одному из слуг Мамонича разоблачить обман русских покупателей (л. 1234-1235). «Многие гости вильневци Мамоничи и иные... жили по полугоду, а иные и болши» 24. Выходцы из Великого княжества Литовского являлись кредиторами царского правительства. По мнению польской стороны, не были погашены долги царской казны некоторым торговым людям из Речи Посполитой за товары, приобретенные самим Иваном IV Васильевичем 25. Еще при его жизни Януш Збаражский вместе с Никитой Романовичем Юрьевым занимался этим вопросом. Иноземных купцов «перед послы их роспрашывали и отказ им тогды ж учинен, а с ыными с московскими гостьми их судили и росправа им учинена». Видимо, слабость позиций России заставила царя [24] Федора компенсировать отчасти купеческие долги. В бытность посла Речи Посполитой в Москве в 1584 г. Михаиле Гарабурде «государь ... для напоминанья Стефана короля, хоти было и не довелось давати ничего велел тем литовским торговым людем дати из своей государевой казны двесте рублев… и ответ письменной Михаилу Гарабурде дан» 26. Однако и после «в казне их товаров оставалось на 7000 польских гульденов» (л. 1213), как выяснилось во время конфликта Груневега с московскими властями из-за заказа и приобретения им ряда икон у дворцового иконописца в Кремле и посещения мастера в его кремлевском доме (л. 1216).

Уже судя по приведенному рассказу, контакты Груневега с жителями российской столицы несколько отличались от тех, которые имели его предшественники (за исключением времени опричнины, когда Москва буквально наводнена была иноземцами) и современники. Он оказался более независим от тех ограничений, которым традиционно подвергались дипломаты, в особенности представители сопредельных государств, по издавна укоренившейся привычке принимаемые в России за шпионов, хотя далеко не все они были таковыми 27. Уже 27 января, т.е. через два дня после прибытия торгового каравана в Москву, Груневег с завидной быстротой получил грамоту на право свободного передвижения по городу (л. 1211; тексты подобных документов в русских архивах неизвестны). О получении им права ходить по Москве без пристава, как это полагалось делать остальным иностранцам, было торжественно объявлено у Троицкой церкви, как Груневег именует храм Василия Блаженного (л. 1211). Этот факт свидетельствует о том, что центр общественной жизни столицы к этому времени был перенесен из Кремля (где раньше у церкви Ивана Предтечи происходило объявление обо всех распоряжениях властей – «закличь» и действительно кричали «во всю Ивановскую») в Китай-город.

Предоставление подобного права свободного передвижения по городу торговому подмастерью армянского купца было тесно связано с его профессиональной деятельностью: продажа товаров в кредит предусматривала взимание долгов и посещение других купцов и других лавок, чем Груневег и занимался неоднократно. Так, 8 апреля он «ходил по лавкам в городе и собирал долги» (л. 1217). Это краткое замечание обогащает наши представления о характере торговли. Оно свидетельствует о развитии кредита в Москве. Ранее известны были данные о кредитной практике в русско-ганзейской торговле, сведения об этом сохранились с XV в. 28 Кредиторами выступали преимущественно приезжие, как и на этот раз. Впрочем, бывали и исключения. Английскому купцу Антону Маршу русские бояре и купцы в 1583-1584 гг. предоставили огромный товарный кредит на сумму 12000 руб. 29 В рассказах же Груневега речь шла также о товарном кредите, но значительно меньшего масштаба и предоставляемом армянами русским.

Повествует он и о попытке одной москвички получить кредит под залог драгоценностей. Сведениями о кредитных сделках такого характера в пределах княжества всея Руси и Российского царства историческая наука ранее не располагала. Однако такая практика существовала [25] в немецко-белорусской торговле конца XVI в. В «заставу» (заклад) отдавали недвижимое (дома) и движимое (товары) имущество 30. Упомянутая выше москвичка, придя в лавку хозяев Груневега и не получив искомого кредита, долго выбирала шелка, «потом захотела заплатить при условии, если ей дадут по крайней мере 1 литр сверх» (л. 1233). В средневековой торговле существовала практика «наддачи», «пополонка», т.е. дополнения некоторого количества товара без оплаты его покупателем. В особенности это практиковалось при оптовых покупках пушнины и воска 31. До Груневега данных о торговой практике подобного рода в пределах Москвы не было.

«Записки» Груневега рисуют размах и стиль общения иноземного купечества с верхами столичной элиты, рядовыми горожанами и собратьями по ремеслу несколько в ином плане, нежели записки других иностранцев и такие официальные документы, как посольские книги-основные источники информации о временно находившихся в Москве иностранцах.

К сфере профессиональных интересов Груневега относились и вопросы денежного обращения в России. «У них есть государева хорошая серебряная монета»,-так он оценивает в целом состояние денежного дела. Монетная регалия в Московском княжестве еще с конца XV в. принадлежала великому князю, однако и в конце XV-начале XVI в. сохранялись местные особенности 32. После реформы 1535-1538 гг. чеканка монеты полностью сосредоточивалась на государевых дворах, а право откупа было ликвидировано 33. Об организации чеканки, в частности о сдаче иностранной монеты на Денежный двор, он не пишет, стало быть, его хозяева серебра и серебряной монеты в Москву не привозили.

Сведения Груневега о высоком качестве русской монеты подтверждаются и другими источниками 34. Однако монеты далеко не всегда были правильной формы, поскольку они чеканились из расплющенной проволоки 35. Он отметил: «Размером, как нарисовано рядом, овальная (langlechtig). На одной стороне надпись». Это были «царь и князь великии Иван всея Руси», «царь и великии князь Иванъ всея Руси», «царь и великии князь Федоръ всея Руси», «царь и князь великии всея Руси Федор». Из-за неправильной формы надпись не всегда попадала полностью на металл. Чаще всего исчезали первое и последнее слова. Отсутствие на многих монетах слова «царь» поддерживало иллюзию, будто настоящим титулом русского государя были только слова «великий князь», как постоянно Груневег и именовал царя Федора. Возможно, ходили и более ранние монеты: «князь великии Иван», «князь великии и государь всея Руси», чеканившиеся до 1547 г. Видимо, Груневег не очень вдавался в подробности титулатуры, так как не воспроизвел легенду на монетах. «На другой [стороне]- человек в доспехах с копьем на лошади». Однако в летописных сообщениях о реформе 1535-1538 гг. речь шла не просто о «человеке», но и о «князе великом» 36.

«Они называют их копейки». Эта денежная единица была введена в результате реформы 1535-1538 гг., но только, как убедительно показала А.С. Мельникова, на ее заключительном этапе, т.е. в 1538 г. 37 [26] Название происходит от вида оружия: копье на деньгах 1538 г. сменило меч, который держал в руке всадник при Василии III: «Князь велики Иван Васильевич учини знамя на денгах князь велики на коне, а имея копье в руце и оттоле прозвашеся денги копейные» 38. Копейки весом 0,68 г. в момент реформы чеканились в Новгороде и Пскове, просто денга или новая московка весом 0,34 г.-в Москве, а позднее и в Твери 39. Употребление Груневегом нового наименования новой денежной единицы «копейка» вместо первоначального ее обозначения «деньга копейная» свидетельствует о том, что в столице этот термин уже вполне утвердился к 80-м годам XVI в., вопреки мнению А.С. Мельниковой, относящей этот факт лишь к концу XVII в. 40

«[Они] ходят, как у нас гроши, сотня составляет один рубль, что у них является самой большой единицей», однако только счетной, как и не упомянутые Груневегом полтина, гривна, алтын 41. «Кроме того, есть еще полукопейка, они называют их денежки». После реформы 30-х годов это была «денга новгородская», определение постепенно отпало, осталось только «денга». Употребление этого термина в уменьшительной форме для России не характерно. «Я эти также имеют половины, называемые денежки». В данном случае Груневег ошибался: полденги именовалась полушкой. По определению И.Г. Спасского, это была «крохотная пленочка серебра с изображением птицы (или «летящей птички», согласно характеристике А.С. Мельниковой 42) на одной стороне и легендой-на другой» 43. Ошибка Груневега в наименовании «денги» и «полушки» свидетельствует о том, что ему, торговавшему дорогим импортным товаром, не часто приходилось иметь дело с мелкими номиналами русской денежной системы.

Отсутствие крупных денежных единиц представляло определенные трудности в торговле. Так, Груневег, собрав в городе долги, замечал, что ему «тяжело нести деньги» (л. 1217). Это создавало и некоторые предпосылки для обмана. Об одном таком случае он рассказывает с удовольствием, поскольку сам оказался на высоте. К его соседу по лавке, принадлежавшей виленским купцам Мамоничам, в отсутствие хозяев пришли два молодых человека, притворившихся братьями. У слуги Мамоничей они потребовали шелк, «старший среди них вел себя торопливо и раздраженно, младший же добродушно. Они прибыли на Гостиный двор (karwasar) как уже отъезжающие люди. У младшего было два мешка, совершенно одинаковые, в одном было 100 рублей, в другом-только медяки [или черепки? freydеп]. Они договорились о покупке шелка со старшим братом. Он вытряхнул деньги на стол, чтобы Иоанн сосчитал, и пока тот считал, младший отнес шелк и припрятал его в санях. Когда Иоанн сосчитал, он сказал, [что] они должны заплатить еще за два литра или два литра отдать обратно. Сначала московит просил, что де при такой сумме наличными нечего и говорить о двух литрах шелка, потом он начал злиться, собрал все деньги снова в мешок и застегнул (verknupfte) 44 его и велел снова принести шелк. Тогда младший забрал деньги у старшего, с ворчанием говоря: «Я уже положил шелк в сани и ради вашего удовольствия должен все снова разбирать». Просил брата, чтобы тот не тратил столько времени [27] попусту перед дорогой и, если не стоит везти деньги домой, стоит лучше отдать два литра шелка. Но старший ругал Иоанна и шел с Гостиного двора, велел брату выкинуть шелк из саней и следовать за ним. Младший крикнул ему вслед: «Иди только к воротам и не заботься ни о чем, я за тобой скоро последую». Тогда младший стал просить Иоанна, чтобы тот не сердился на брата, так как ему при выезде с постоялого двора слишком много поднесли (еingeredt) брантвейна, и все это после сна заставляет его страдать, отдал обратно два литра шелка и мешок с черепками и собрался в путь». Тут в действие вступил бдительный Груневег, обративший внимание на сделку, когда между продавцом и покупателем возник спор. «Бог знает, что я себя не хвалю»,-пишет он с достойной будущего монаха скромностью. «Как только Иоанн получил мешок с freyden, он положил его, как уже сосчитанные деньги, в угол, я ему так закричал в уши, что он открыл запертый мешок и с ужасом обнаружил подделку» (л. 1234-1235).

В «Записках» Груневега есть и замечание относительно соответствия русского рубля флоринам. В связи с описанной выше попыткой обмана русскими слуги виленского купца Груневег пишет: «В одном (мешке.- А.Х.) было 100 рублей, что составляет 333 флорина 10 грошей». Флорин-либо золотая монета, чеканившаяся во Флоренции с 1252 г., весом около 3,5 г 45, либо венгерская приблизительно того же веса (3,558 г) и чеканившаяся с 1325 г. 46 Более вероятно второе предположение как в силу того, что на территории Речи Посполитой и России именно венгерские флорины имели особое распространение 47, так и из-за особенностей самой записи Груневега, в которой флорин сочетается с грошами, типично польской монетой.

Указанное соотношение флорина и рубля несколько расходится с данными предшествующего полустолетия, собранными В.М. Потиным: в 1532 г. венгерский золотой был равен 100 деньгам 48, в 1543-1560 гг.-20 алтынам или 60 деньгам 49, около 1575 г. -17 алтынам 3 деньгам, т.е. 54 деньгам 50, в 1585 г. по запискам Груневега-лишь 30 с небольшим деньгам. Если верить этому автору, то в середине и второй половине XVI в. происходил процесс укрепления рубля и падения стоимости венгерского золотого, что не очень вяжется с общей тенденцией развития экономики России в период и тотчас после Ливонской войны и заставляет задуматься о причинах этого странного явления. Одним из возможных объяснений было бы сокращение спроса на золотую монету в разоренной войнами и опричниной Ивана Грозного стране. Не исключены и внешние причины. Однако в дальнейшем тенденция упрочения рубля по отношению к венгерскому золотому не сохранилась, и после Смуты начала XVII в. в 1614 г. он вернулся к прежней стоимости 1575 г., т.е. к 54 деньгам за флорин 51.

Любопытны и некоторые данные о ценах на «товары» и «услуги», к сожалению, совершенно случайные. Груневег пишет, например, что в московских корчмах готовили вкусно и дешево, поэтому он и его соотечественники часто их посещали. А пользование баней в течение 2-3 часов стоило всего-навсего четвертак (л. 1208). Иными были цены на предметы религиозного культа. За иконку, которую носили вместо [28] креста, в длину и ширину по 2 «мужских пальца», надо было заплатить 100 флоринов, т.е. около 30 руб. (л. 1215). Чудовищно дорого стоило поразившее воображение Груневега «воскресное евангелие со всеми страстями» (л. 1216), которое он увидел в доме царского иконописца. Речь могла идти о знаменитом евангелии 1571 г. 52, либо о более новом типа того «Евангелия тетр в десть на бумаге, обложено бархатом синим, евангилисты серебряны басмяны позолочены», которое дала вкладом княгиня Борятинская в Чудов монастырь 53, или так называемом Ананьевском евангелии, написанном частично чернилами и золотом, украшенном золотыми точками по всему полю, инициалами и заставками с мотивами старопечатного орнамента и неовизантийского типа (цветами в кругах). Евангелисты, кроме Марка, изображены на фоне сложнейших архитектурных пейзажей 54. Одна только «работа художника стоила 2000 талеров»,-сообщает Груневег, вероятно, со слов своего хозяина. Эта сумма по тем временам представляется экстраординарной. Если принять цену талера за 36 коп. 55, то художник должен был получить 72000 коп., т.е. 720 руб. Если же исходить из более точных сведений 1576 г. (33-34 коп.) или 1588 г. (27 коп.), правда последнее сообщение относится к Германии (для конца XVI в. В.М. Потин принимает рыночную стоимость талера, равную 33-34,5 коп. 56), то плата должна быть несколько иной: соответственно 660-680 руб. или даже 540. Неизвестно, в каком году было создано это евангелие, но в бытность Груневега в Москве в 1585 г. шуба «хребты бельи» стоила 12 руб., а шуба «бархат бурской шолк червчат да зелен на соболех» 14 руб. 57 Сравнение оплаты работы художника с ценой такого предмета тогдашней роскоши и одновременно с наиболее распространенной формой царского пожалования как шубы, показывает высокую оценку труда художника, которая была под силу лишь царской казне. При всей случайности и отрывочности подобных данных они представляют некоторый интерес, поскольку дополняют известные ранее сведения о ценах XVI в. сведениями о тех «товарах», которые не зафиксированы в русских источниках, прежде всего в различных приходо-расходных книгах.

Груневегу, как никому другому из его предшественников, довелось познакомиться с русской системой судопроизводства и не только понаслышке. Дело в том, что «разбойниками», как неоднократно подчеркивал Груневег, кишел буквально весь путь от Киева к Москве 58. В особенности армяне опасались тех, кто скрывался в знаменитых лесах под Брянском. Однако каравану, в котором двигался Груневег, повезло. Они миновали казавшиеся столь опасными места. Но неудача постигла соотечественников его хозяев из г. Каменца (Подольского). 8 июня 1585 г. «некоторые армянские купцы из Каменца покинули Москву и отправились домой» (л. 1235). Однако уже через три дня «во вторник на Троицыной неделе [11 июня] пришел Авак с одним дьяком (Notario) и сказал, что разбойники разорили караван, убили всех господ и увезли все товары на лошадях. Мы отправились прямо во дворец и велели (leessen) все записать в книгу» (л. 1235). Вероятно, армяне обратились в Разбойный приказ, который находился в Кремле. Это обращение не прошло бесследно: «Большую часть разбойников, о которых было [29] рассказано, поймали, и два были осуждены уже при нас, остальных еще держали в заточении. Товары они по большей части закопали в земле, их достали оттуда и отдали нашим господам, а за потерянное было уплачено из великокняжеской казны» (л. 1240). Об этом обычае возмещать великим князем и царем потери иностранных купцов в случае их ограбления Груневег упоминает и в самом начале своего повествования о странствиях в пределах России, когда речь идет о таможне в Чернигове, где производилась опись людей и товаров (л. 1176). Видимо, это правило произвело на него сильное впечатление. Можно предполагать, что оно положительно влияло на восстановление экономических связей России с другими странами, существенно пострадавших в годы Ливонской войны. Таким образом, Груневег сообщает любопытные детали не только судебной практики, но и экономической политики России конца XVI в. Впрочем, что касается последней, то, кажется, этот обычай был не очень долговечным. В XVII в., согласно консультации А.В. Юрасова, такое возмещение уже не практиковалось, хотя розыск разбойников и грабителей производился весьма основательный.

Иностранные купцы далеко не всегда прибегали к помощи русского закона. В двух случаях попыток обмана при покупке товара они вполне обошлись собственными силами. Москвичку, выдававшую себя за знатную даму и пытавшуюся украсть несколько литров шелка, как можно догадаться, не просто вытолкали взашей из лавки и с Гостиного двора, но и надавали ей основательных тумаков. С некоторым злорадством Груневег пишет, что он «догнал ее еще до ворот, привел ее за жемчужный воротник к моему хозяину, забрал у нее наш шелк и вознаградил ее за работу, так, как она намеревалась вознаградить меня» (л. 1234). Слуга Мамоничей Иоанн и Груневег сами управились и с другим обманщиком. «Мы схватили младшего злодея (старший уже ушел), отобрали шелк, надраили ему шкуру, потом посадили на цепь около кухни, где он и сидел до вечера. Хотя и возникла большая неприятность, тем не менее он благодарил, что его (имущество.- А.Х.) не тронули, чего у московитов не случилось бы» (л. 1235). Таким образом, ясно, что мелкие конфликты, возникавшие в процессе торговли, иностранцы разрешали сами, не обращались ни к московским властям, ни к русской традиции. Иное дело, когда происходили уголовные преступления- ограбления и убийство. Тогда уже в действие вступали российские власти.

Если в Разбойный приказ ходили «господа» Груневега, то на заседание Боярской думы ему довелось попасть самому. Как уже упоминалось, он посетил царского иконописца, у которого в Иконном ряду была собственная лавка. Иконописец принадлежал к дворцовым иконописцам, в XVII в. именуемым «кормовыми» 59. Помимо икон («государев ангел 60 и другие святые») они расписывали «полотняные» (походные) церкви, «царские двери по тафте, с сенью и с столбцы», вместе с «травщиком» и «знаменьщиком» участвовали в создании знамени – «сделано знамя немецкое тафты бурския разными цветы» 61. У него Груневег «заказал несколько иконок (bildlein)», так называемых пядниц. Сообщение о заказе иноземцем икон-первое свидетельство о практике подобного [30] рода, в XVII же столетии она стала обычной (как правило, заказчиками выступали церковные иерархи православной Молдавии, однако для этого требовалось разрешение). Художник настолько расположился к молодому человеку, что, забыв о строжайшем «запрещении иностранцам под страхом смертной казни посещать замок» (л. 1216), пригласил Груневега к себе в гости в Кремль. Немец, не зная обычаев страны, провел в его жилище целый день 7 апреля 1585 г. и лишь под вечер отправился домой. Нарушителя запрета заметили, но арестовали вначале иконописца, «почтенного и богатого человека» (л. 1216). На следующий день, когда Груневег «ходил по лавкам в городе и собирал долги», его разыскивали, а иконописца, арестованного уже накануне, водили «в тяжелых цепях» (л. 1219) с тем, чтобы он опознал своего вчерашнего гостя, имя которого позабыл. Приставы, ходившие вместе с художником, заглянули и в лавку Богдана Ашвадура, но Груневег сумел спрятаться, но позднее принял мужественное решение признаться в том, что посещал художника в Кремле.

Конфликт напугал купцов из Польши, которые, собравшись большой толпой (20 человек, в том числе богатый гость из Киева-Стефан, а всего нарядно одетая толпа насчитывала 80 человек), отправились к зданию приказов, чтобы напомнить о своей экстерриториальности. Они обратились к уже всемогущему тогда царскому шурину Борису Годунову, который, по словам Груневега, «в стране приказывает больше, чем великий князь» (л. 1221). Действительно, в бытность Груневега в Москве Годунов продемонстрировал свою власть. 20 февраля 1585 г. именно он выступил в главной роли при выдаче награды Федору Пучку Молвянинову за то, что тот «на потехе государя тешил, привел медведя с хлебом да с солью в саадаке и с диким медведем своего спущал». «А казначеем Ивану Васильевичу да Деменше Ивановичу говорил государевым словом конюший и боярин Борис Федорович Годунов» 62.

Однако дело художника решал не он, а «княжеский или, как они говорят, царский совет» (л. 1222), т.е. Боярская дума. Груневег не отметил, был ли самый факт приглашения иностранцев на заседание думы исключением или обычной практикой. Поскольку делопроизводство Боярской думы, если оно и существовало, не сохранилось, то любые сведения о ее заседаниях представляют особый интерес. На разбор дела 19 апреля 1585 г. явилась огромная делегация «польских» купцов. На заседание думы женщины из сопровождения «польских» купцов допущены не были, «женщин оставили за порогом» (л. 1222), самый факт их присутствия обращает на себя внимание.

Суд происходил «в канцелярии» вне дворца, поскольку иностранцев впустить туда было нельзя. Можно думать, что здание тщательно охранялось. Видимо, суд состоялся в Верхней палате судных дел Казенного приказа. Некоторая необычность ситуации отражена нестандартностью записи о жаловании сторожам в ружной книге Казенного приказа. Через 7-10 дней после заседания четырем сторожам этого приказа было пожаловано без объяснения причин по рословскому сукну 63.

Помещение, где происходил суд, было, по утверждению Груневега, «темное, хотя побеленное... с небольшой печкой». Ввели иконописца, [31] вид которого выдавал жестокость пыток, которым он подвергался. Он опознал своего гостя. Меня, пишет Груневег, спрашивали, «не отравил ли я иконы» (л. 1223). Согласно пастырским правилам, появившимся на Руси в результате южнославянского влияния в XII и ХIV-ХV вв., отравление входило в число грехов. В этом верующие каялись на исповеди и несли наказание 64. За попытку отравления государя полагалась смертная казнь 65. Несмотря на серьезность ситуации, иноземцы вели себя как хозяева. «Польские требовали возвращения долгов» (л. 1224), сделанных еще Иваном IV, угрожали покинуть Москву и обратиться к защите короля, в особенности активен был богатый армянин из Киева, уроженец Каффы Мануйло. Годунов вынужден был даже напомнить ему, что тот находится «перед царем» (л. 1225). Кроме того, он объявил, что с иностранцами русские торгуют более охотно и на более благоприятных условиях, чем со своими, и лично он очень хорошо относится «к парню» (л. 1225) 66. У него в речи употреблено местоимение «мы», которое может относиться не столько ко всем русским, сколько к царскому дворцу- основному покупателю и потребителю импортных товаров.

В конце концов, после челобитья Груневега Годунову тот «с двумя господами» (л. 1226) отправился к царю. К сожалению, Груневег не знал имен этих господ. Это могли быть и глава думы князь И.Ф. Мстиславский и князь И.П. Шуйский, либо ее менее знатные члены. Они сумели вымолить прощение художнику, которого «хотели присудить к смерти», к обычному виду смертной казни в России: «он должен был быть обезглавлен» (л. 1227).

По-видимому, иконописец был обвинен в злом умысле на государя, или в посягательстве на государево здоровье, или просто в измене, т.е. в нарушении обещания личной верности государю. Казнь за это преступление предусматривалась Судебником 1550 г., где шла речь о «крамоле», и статьей 1 главы II Уложения 1649 г. 67 Возможно, это обвинение дополнено еще и подозрением в чародействе и колдовстве.

Конфликт был урегулирован отчасти из-за стойкой позиции «польских» купцов, отчасти из-за благородного поведения Груневега, мужественно пытавшегося обелить иконописца и взять всю вину на себя, отчасти из-за заступничества благоволившего к немцу Годунова, соучаствовавшего в ходатайстве членов Боярской думы перед царем. Свою роль сыграл и обычай помилования на большие церковные праздники 68- все это случилось накануне Вербного воскресенья. Все это и спасло иконописца. Он был присужден к 30 ударам плети, а «при наказании должно было присутствовать 10 человек помимо палача» (л. 1228).

О дальнейшей судьбе художника Груневег узнал, случайно встретив его на мосту. Он, еще очень слабый после всех своих мучений, рассказал: «Все иконы, к которым я (Груневег.- А.Х.) прикасался, серебряник и художник должны были вымыть, чтобы очистить, так они боялись отравления» (л. 1237).

Итак, несколько эпизодов, в которых Груневег был свидетелем или сам является ответчиком и подсудимым, позволили ему познакомиться с сущностью русского судопроизводства, усвоить некоторые [32] законы, проникнуть в пределы высшего суда страны-Боярской думы. А заодно он обогатил наши представления о процессе ее заседаний, роли Бориса Федоровича Годунова в принятии решений по делам иноземцев уже спустя год после смерти Ивана Грозного. Судопроизводство заняло достаточно много времени, и только во время вечерни Годунов отвел Груневега домой, прислал еды на шестерых и остался ужинать вместе с армяно-польскими купцами. Хозяин Груневега хотел подарить ему золотой чепрак под седло. Годунов не согласился на такой дорогой подарок, заплатив за него 30 флоринов (л. 1228). В имуществе Годунова к 1588 г. было очень много турецких предметов: «зеркало турское булатное», «башмачки турские», «два полавошника турские, полосаты, полосы белы да черны, да жолты да лазоревы, две приволоки камка турская на жолтой земле», турская сулея 69.

Груневегу руками Годунова удалось вмешиваться даже во внутреннюю политику России. Его «Записки» таким образом показывают, как далеко заходил Годунов в своих симпатиях к иностранцам. Контакты двадцатитрехлетнего «польского немца» с ремесленниками Москвы, с одной стороны, и фактическим главой государства, с другой, развеивают тот образ «адовой пустыни», который создал князь А.М. Курбский в начале 70-х годов XVI в. в своей «Истории о великом князе московском». К концу XVI в. страна была более открыта для иностранцев, чем раньше. Однако ее внутренний строй с жесточайшими законами был настолько далек от западноевропейского, что это в известной степени отвращало от России. До эпизода с иконописцем Груневег собирался жениться в Москве и остаться в России навсегда. Но жестокость наказания и пыток иконописца испугали его.

Представляют интерес и сведения автора «Записок» о менталитете и этикете русских. «Ни один народ мира не почитает своих государей больше, чем московиты. Когда они здороваются друг с другом или произносят пожелания (тосты.- А.Х.), когда вместе пьют, вместо слов «Будьте здоровы», они говорят «Бог дай здоровье нашему государю». Тоже самое, когда они клянутся (schweren). «Будь здоров государь» или «дай Бог только, чтобы государь был здоров»,-так писал Груневег, суммируя свои воспоминания о пребывании в Москве в январе-начале августа 1585 г.

Не обошел он и форм вежливого обращения россиян друг с другом. Подробно рассказал о церемонии вхождения в дом, о том, что сперва нужно перекреститься и поклониться иконе, без которой не обходилось ни одно помещение в России, а лишь затем приветствовать хозяев. О таком обычае писали многие иностранцы, и в этом сообщении Груневег не добавляет ничего существенно нового. Так, о высоком почтении русских к своему государю писал в свое время еще Сигизмунд Герберштейн, который, впрочем, не приводил формул, воспроизведенных Груневегом. Да и продолжение рассказа у гданьчанина своеобразное. Поскольку он не был знаком с русскими порядками и не выполнял обычного ритуала, это вызывало замешательство тех, кого он посещал. Полагая, что гость не кланяется иконе, считая ее недостаточно хорошей, они торопились достать другую из хранившихся в сундуке, более дорогую и [33] украшенную. Речь, очевидно, шла о лицах, располагавших основательным запасом икон, т.е. о состоятельных верхах общества.

Другое сообщение Груневега о способах общения россиян друг с другом, приведенное в последней цитате, представляет больший интерес. В литературе обычно говорилось о величании государя лишь на пирах. При поднятии какого-либо сосуда за его здравие произносилась речь, получившая название «чаши государевой заздравной» 70. Этот обычай, известный у древних греков и римлян, на Руси, по мнению И. Снегирева, восходит к языческим временам 71. Особенно хорошо изучен церковный чин чаши государевой («чин за приливок о здравии царя») в отличие от светского, гражданского 72. Что же касается последнего, то в основном речь шла о здравицах в честь государя во время царских же пиров, будь то по случаю приема иностранных дипломатов, церковных праздников или царских именин 73.

Краткое сообщение об этом Груневега интересно тем, что свидетельствует о более широком распространении чина приветствия, который может быть назван «величанием государя». Он общался в основном с представителями московского посада-гостями, торговыми людьми, ремесленниками. Исключение составлял, видимо, один представитель знати-Борис Федорович Годунов. Поэтому его наблюдения касаются преимущественно посадского населения столицы. Кроме того, он указывает более широкие сферы величания государя, нежели здравицы в его честь на пирах-монастырских или светских. Произнося клятвы, русские высказывали благие пожелания в адрес царя и делали то же самое при встрече друг с другом. К сожалению, русских источников о церемонии принесения клятв пока не имеется. Зато сообщение о церемонии приветствий при встрече можно проверить по русским материалам, правда, более позднего времени.

Весьма своеобразный способ приветствия, описанный Груневегом, сохранялся и в XVII в.: «...вшел ... я к ним в избу и стал ... я величаться царя, государя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси» 74. Формула величания приказными дельцами часто записывалась так: «Да споди де здоров был государь царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси на многие лета» 75. Иногда эта формула приобретала более правильный вид: «Дай, Господи ...» 76, а к имени государя добавлялось имя его отца-то другого «великого государя», то просто патриарха или святейшего патриарха Филарета московского и всея Руси 77. Это вполне соответствовало тексту здравицы, произносившейся в честь того же царя во время приема иностранных дипломатов. В 1634 г. после объявления о чаше («Чаша великого государя и великого князя Михаила Федоровича, и многих государств государя и обладателя») следовали слова обычной здравицы: «Дай, Господи, великий наш царь и великий князь Михаило Феодорович, всеа Русии самодержец, здоров был» 78. Ни у Груневега, ни в записях-протоколах о преступлениях против «имени государева» термин «самодержец» не упоминается.

Как правильно пишет Груневег, эти формулы употреблялись тогда, когда люди пили вместе, будь то домашние пиры по случаю свадеб или встреча собутыльников в обычных кабаках, кстати, тоже государевых. [34] Поэтому весьма многочисленные сведения русских источников о подобных приветствиях восходят к доносам государевых «доброхотов» из кабаков или с домашних пиров, на которых находились представители самых разных социальных слоев.

Неожиданные сложности из-за государевой чаши и величания государя происходили при контактах с иноземцами. В 1635 г. в Печерский монастырь из Псковского Немецкого гостиного двора приехали два торговых немца-Вилимко Исаков («любский немец») и Юрко Любчанин и в гостях на обеде у печерского жильца Матвея Пахомова стали пить чаши (ковши) «про твое государево многолетное здоровье». Присутствовавший тут немчин из Юрьева Ливонского Якубко Ануреинов «против государевой чаши не встал, и шляпы не снял, и чаши государевой не пил» (любопытные подробности о самой процедуре). В ответ на вопрос любчанина Юрия: «Для чего де ты с нами про государево многолетное здравие чаши не пьешь?» юрьевец ответил, что «им, свеичам, против твоего государева имени не вставать для того, что им, свеичам, вчинати с тобою, государем, война» 79. Донос вызвал несомненное беспокойство и был передан на расследование в Посольский приказ.

Сведения Мартина Груневега о способе величания главы государства подтверждаются и русскими источниками, правда, более позднего времени, появившимися не менее чем четверть века спустя после «Записок». Видимо, устойчивую традицию не смогли смести даже бури Смутного времени. К этому можно добавить немногое. Предел мечтаний россиянина-стать самому царем. Один из рассказов доносчика предшествует сюжету гениальной пушкинской «Сказки о золотой рыбке». Только место действия-не берег моря, а город Ефрем, и исход другой. И точно указан год-1648. Молодице-сожительнице пушкаря С. Л. Карпачева Агапейце пригрезился мученик Никита, который пообещал, что если пушкарь переставит избу, да еще пристроит сени, то в них будет сидеть молодица, а сам пушкарь окажется «на царстве». Рекомендацию мученика Никиты Карпачев старательно исполнил. «Не верь в сон»,-гласил царский указ, предписавший «бить того мужика батоги» 80.

Порой не нужно было и сна, чтобы мечтать о своем светлом будущем. Попавший в калужскую тюрьму крестьянин князя Б.М. Лыкова наяву утверждал: «Буду над вами, мужики, царь» или «царик» 81. Смутное время, продемонстрировавшее легкость превращения давно усопших и еще живых претендентов на престол в активно действовавших царей, породило долго жившие иллюзии о доступности трона.

Русские материалы показывают, что способ величания государя, описанный Груневегом, был распространен не только среди верхов, но и среди низов русского общества- крестьян и посадских людей. В нем очень отчетливо выразились тенденции процаристской идеологии, которая так прочно господствовала в менталитете россиян в XVII в. и до сих пор дает себя знать. Некоторые попытки сохранения собственного достоинства, принимавшие иногда комически уродливые формы 82, жестоко подавлялись. Почти каждый из обвиненных в оскорблении личности государя тем или иным способом поплатился-тюремным [35] заключением или телесными наказаниями. Величание государя имело оборотную сторону-унижение личности его подданных, о чем Груневег не написал, но это со всей очевидностью вытекает из подтверждающих его сообщение русских данных.

«Записки» вводят читателя в круг отношений между государственной властью и царскими подданными, рисуют бесправие даже «почтенных и богатых» искусных дворцовых мастеров, механизм действия государственной власти, политическую роль Годунова. В них отражены также культура, бытовые особенности жизни политической элиты и других слоев московского общества, описаны типичные одежды горожанок, их обыкновение использовать средневековую косметику, городские зимние игры, некоторые обычные для того времени развлечения.

Не прошел Груневег и мимо книжного дела в России. Рукописную книгу-богато иллюстрированное воскресное евангелие он упоминает лишь в связи с рассказом о посещении иконописца. Что же касается печатных книг, то относительно их он ограничивается хотя и кратким сообщением, но зато весьма категоричным: русский народ «книг не имеет». Это большое заблуждение. Ко времени пребывания Груневега в "Московии" к огромному количеству рукописных добавились и первые печатные книги дофедоровского периода (это были Триодь постная, три узко-и широкошрифтные «безвыходные» Евангелия, Псалтыри), Апостол 1564 г., издания Андроника Невежи и Петра Мстиславца 83. Разумеется, эти богослужебные книги не вполне удовлетворяли спроса даже многочисленных церквей. Книг светского содержания не издавали вовсе. В Москве существовал Печатный двор, на котором два года жил Анисим Михайлович Радишевский, были в Москве и «печатных книг учиники», обитавшие на дворе некоего Кляуса 84. За Земским двором уже во время опричнины находилась друкарня или печатный двор 85, а при Груневеге в Москве уже выделился Книжный ряд 86.

Ввозились и книги, напечатанные за пределами России-в Литве. Изданное в Заблудовской типографии Г.А. Ходкевича в 1569 г. «Евангелие учительное» быстро нашло путь в Россию, несмотря на русско-литовскую войну. Уже 8 марта 1580 г. Семен Аникиевич и Максим Яковлевич Строгановы вложили один экземпляр в Троицкую церковь на Сылве, а 13 марта 1586 г. другой экземпляр был пожертвован в Казанский Новодевичий монастырь, чуть позднее третий был в руках вдовы князя З.И. Сугорского Пелагеи, а в 1596 г. в Никитском монастыре в Москве 87. Львовский апостол 1574 г. Дж. Горсей в 1575 г. приобрел в Москве, а другие его экземпляры в конце 70-х годов достигли русского севера-Ондоксы и Соловков, Александро-Свирского монастыря, Ярославской вотчины Глинских. Библия 1581 г. тоже вскоре появилась в Кирилловом монастыре, Москве (?), Усолье 88.

Утверждение Груневега об отсутствии книг в России тем более удивительно, что он находился в ее столице вместе с одним из представителей рода Мамоничей-Стефаном, жил и имел лавку на Гостином дворе рядом с ними и даже помог одному из их слуг разоблачить обман русских покупателей. Возможно, как раз соседство Мамоничей, ввозивших в Россию большое количество книг, и вызвало это странное замечание. [36] Несмотря на неточность замечания Груневега, в нем все-таки содержалось зерно истины: книг в России в конце XVI в. не хватало, даже богатые люди в середине XVI в. не могли позволить себе роскошь иметь дома собственную библиотеку церковно-служебных книг.

«Записки» представляют некоторый интерес и для книговедения. «Польский немец» донес до нашего времени стоимость труда миниатюриста, показал, как воспринимали западные соседи России обеспеченность ее книгами. В этом и заключается значение двух его кратких замечаний о книге в России.

Из домашних развлечений Груневег дважды пишет о шахматах, и оба раза в связи с Годуновым. Впервые о шахматах говорится в связи с дебатами в Боярской думе. Годунов вынужден был дать весьма резкий ответ во время заседания думы дерзкому купцу из Речи Посполитой и напомнить ему, что тот находится «перед царем, а не со мной за шахматами» (л. 1225). А подытоживая свои впечатления от Москвы, Груневег замечает: «Годунов был моим самым большим другом, частенько сидел со мной часок-другой за шахматами» (л. 1238).

О том, что шахматы были самой популярной игрой в России, во всяком случае у политической элиты, известно давно. Ничего нового нет и в сообщении, что Годунов был расположен к иностранцам. Но о том, что он играл с ними в шахматы, а это требует довольно значительного времени, пока не сообщал никто. Годунов немало времени проводил и с самим Груневегом, который-увы-не сообщил о темах их длительных и почти ежедневных бесед.

В других развлечениях автор «Записок» не участвовал, но, видимо, с замиранием сердца следил за некоторыми из них. В глубоком рву с крутыми склонами, прорытом вдоль Кремлевской стены еще в начале XVI в. итальянским архитектором Алевизом (Алоизио да Карканья), зимними вечерами устраивались катания на «горных лыжах» того времени, сочетавших в себе особенности и лыж, и современных скейтбордов. Это была небольшая дубовая дощечка (еin еусhеп brеtlеin, л. 1199), по размерам напоминавшая тот спортивный снаряд, описание которого было дано уже Герберштейном 89. Имперский посол сообщил и его русское название- арты, правильнее нарты 90. Размеры «лыж» у обоих авторов почти совпадают: 6 ладоней (раlmа) у Герберштейна и 5 пядей у Груневега.

Однако были и существенные различия: московский горнолыжный снаряд управлялся веревкой, приделанной к высокозагнутому носку дощечки. Возможно, на нем стояли сразу двумя ногами. Спуск был крутой и опасный. Это так поразило Груневега, что он нарисовал и ров с почти отвесными стенками, и сам не названный им по-русски снаряд.

Заключая этот обзор пестрых, в некоторой степени случайных наблюдений Груневега, следует указать, что случайность определяется не столько самими записками, сколько выбором автора настоящей статьи. За пределами обзора остались все сведения о внешнем виде русских городов, одежде русских, монастырском обиходе, о трагическом исходе московского сватовства Груневега и многом-многом другом. Но даже изложенное выше убедительно свидетельствует о высоком уважении [37] Груневега к русским, которых он считает «искусными мастерами», о доброжелательности русских к иностранцам, начиная с Бориса Годунова и кончая царским иконописцем. Его стремление овладеть русским или, как он называл, «московским» языком говорит о серьезности намерений осесть в России навсегда.

«Записки», пронизанные глубоким интересом к самой восточной стране Европы, открывают перед исследователями ее прошлого новые страницы отечественной истории и культуры, политики и экономики, менталитета, в том числе и политического. Некоторая свобода передвижения торгового слуги способствовала установлению самых различных контактов с жителями Москвы-представителями разных социальных слоев. Разнообразие контактов Груневега позволило ему увидеть то, что оставалось недоступным для его предшественников, а его удивительная память, методичность ведения записей и своеобразие литературного дарования-описать страну с большой достоверностью. «Перекрестный допрос», которому пытался подвергнуть сообщения Груневега автор данной статьи, наглядно показывает, что из обычного правила «врет как очевидец» бывают приятные исключения, и записки Груневега-тому убедительный пример.

Текст воспроизведен по изданию: Мартин Груневег о Москве 1585 г. // Россия и Германия, Вып. 2. М. Наука. 2001

© текст - Хорошкевич А. Л. 2001
© сетевая версия - Strori. 2013
© OCR - Осипов И. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Наука. 2001