Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ДНЕВНИК КОРБА

После того как в январе 1697 г. заключен был между Poccией, Австрией и Венецианскою республикой наступательный и оборонительный союз против Турок, император австрийский, Леопольд I, решился отправить в Москву посольство с целью следить за приготовлениями царя Петра к войне с Турками. Во главе посольства, по влиянию кардинала Коловича, назначено было стоять Игнатию-Христофору Гвариенту де-Ралль, опытному дипломату, бывавшему в Москве и прежде, именно с цесарским послом Яном Жеровским в 1684 году, в качестве «писаря». Папа Иннокентий XII, узнав о назначение Гвариента, писал ему, что отличные его дарования дают право ожидать от посольства ycпехов в пользу католицизма» (Тургенев. Histor. Russ. топит. II. СХХII.). Секретарем цесарского посольства назначен был Иоганн-Георг Корб, который составил и издал на латинском языке oписание своего путешествия и пребывания в Poccии в книге под заглавием: Diarium itineris in Moscoviam etc. Эта книга составляет в настоящее время библиографическую редкость. Она напечатана в Вене, судя по времени данной от императора привилегии, в 1700 или 1701 году. В книге находится несколько картин, на которых изображены въезд посла в Москву (с видом Кремля), крестный ход на Иордан в день Крещения (такжe с видом Кремля), битва со стрельцами под Воскресенским монастырем [735] (с видом монастыря), казнь стрельцов, московский царь-колокол, план Азова, и др.

Корб жил в Москве с 19-го апреля 1698 до 23-го июля 1699 года и был свидетелем деятельности Петра по возвращению его из первого заграничного путешествия. Он неоднократно бывал с царем на пирушках, знал всех окружавших Петра вельмож, видел, как казнили стрельцов, наблюдал нравы и обычаи Русских и изо дня в день записывал в дневнике все что видел или слышал замечательного. С особенною подробностью описал он стрелецкий бунт 1698 года и страшную расправу Петра с мятежниками.

В феврале 1701 года в Вену послан был из Москвы с секретным поручением к цесарю князь Петр Алексеевич Голицын. Там он узнал о выходе в свет книги Дневник путешествия в Московию, с неблагоприятными отзывами о Poccии. С этою книгой познакомил Голицына переводчик его Линкевейлер. Голицын послал в Москву Дневник в русском переводе и, от 8-го августа 1701 года, писал Ф. А. Головину: «Цесарь хочет послать в Москву посольство, чего добивается Гвариент, бывший пред тем посланником на Москве; он выдал книгу о состоянии и порядках Московского государства. Не изволишь ли, чтоб его к нам не присылали? Истинно, как я слышал, здесь такого поганца и ругателя на Московское государство не бывало; с приезду его сюда нас учинили барбарами и не ставят ни во что. Если такой поганец будет впредь, и не такие пакости может учинить (Устрялов. История Петра Великого, т. I, прилов. № V.). В Москве прочитали Дневник и вознегодовали на Гваpиентa, признавая его, согласно показанию Голицына, автором книги. Узнав о том, Гвариент писал к Головину, к Шафирову и наконец к самому царю, уверяя, что Дневник вовсе не им сочинен, а секретарем его, Корбом, что в сочинении Корба нет ни одной его буквы, что он не мог запретить Корбу издать Дневник, потому что Корб не цесарский подданный, что сам Гвариент совсем иное доносил цесарю о царе Московском нежели что написано в книге Корба, и наконец, что в этой книге кроме нескольких описаний, частью смешных, частью неверных, нет ничего предосудительного (Устрялов. Там жe.). Однако ж извинения Гвариента не были приняты в уважение, и Головин потребовал от Венского двора, чтобы книга изъята была из продажи, и чтобы запрещено было издавать ее вновь. Гвариент не был вновь назначен посланником в Россию. [736]

Из письма Голицына мы видели, что сочинителем Дневника он признавал самого Гвариента, но это неверно. В самом заглавии книги обозначено, что Дневник сочинен Корбом: Diarium itineris, descriptum a Ioanne-Greorgio Korb. Потом в самом сочинении есть ясные указания, что описание принадлежит секретарю цесарского посольства (Чтен. в M. Общ. Иcmop. 1864, т. I, отд. IV, стр. 244.). Что касается до отзыва Голицына о содержании книги, будто бы обидном для Москвы, что он видит в авторе такого «поганца и ругателя на Московское государство, какого и не бывало», это не слишком справедливо. Корб всегда с уважением относился к Петру, и даже когда говорил о стрелецком розыске и казнях, нисколько не упрекал Петра, а винил самих мятежников. Вообще в нем повсюду проглядывает любовь к истине, и если иногда он впадал в ошибки, то это зависело или от необстоятельного знакомства его с духом русского народа, которого обычаи, освященные веками, казались странными на его взгляд или от того что в некоторых случаях он не мог проверить рассказов сообщенных ему другими лицами. Собственные же наблюдения его точны и правдивы.

Предлагая читателям перевод Дневника Корба, с имеющегося у нас под руками прекрасно сохранившегося экземпляра, признаем нужным заметить, что мы, во-первых, решились передать записки Корба не вполне, а с выпусками заметок, не относящихся к истории Poccии, или характеристике русского народа; во-вторых, не считали нужным удержать в переводе не везде складную в подлиннике конструкцию речи, и потому не везде строго держались буквальности, хотя и не уклонялись от точности в передаче мыслей автора. Начинаем Дневник прямо с рассказа о вступлении цесарского посольства в Москву.

С. СМИРНОВ.


1698 год, апреля 19-го (29-го) (У Корба счет чисел месяца веден по Григорианскому календарю. Для ясности присовокупляем наше Юлианское счисление.).

В седьмом часу утра из села Мамонова (Мамоново находится под Москвой, в 15-ти верстах по Можайской дороге. Корб говорит, что в окрестностях его в то время водилось множество куропаток.) мы двинулись к Москве. Проехав две мили, мы увидали с левой стороны Новодевичий монастырь. В нем заключена Софья, и ежедневно целый полк стоит там на карауле. Это за то, что она много раз с бунтовщиками умышляла против царя, своего брата. Когда мы приблизились к Москве, множество Москвитян и иностранцев выехали к нам навстречу, с тем чтобы посмотреть на убранство ваших экипажей и на нас; чем ближе подъезжали мы к городу, тем более делали нам остановок, — странное обыкновение, которое много причиняло хлопот вашему приставу (Приставом был полковник Венд (Wend)), — потому что беспрестанно получал он приказания то медленнее ехать, то ускорить путь. При встрече с царскою каретой требуется особенная ловкость кучера, чтоб он всегда аккуратно держался правой стороны, и Москвитяне всеми способами стараются удержать за собою эту сторону. Всем нашим поездом заправлял шталмейстер (Stabuli praefectus) (Шталмейстер при посланнике Эрнест де-Маuрау.), который немалую похвалу заслужил тем, что не уклоняясь на левую сторону твердо держался правой, не обращая никакого внимания на советы пристава, переводчика и многих других, чтоб он своротил налево. Самый прием послов до сих пор всегда сопровождался величайшими затруднениями, потому что Москвитяне всегда претендуют на преимущество в пустяках. Споры доходили прежде до ссор и брани, потому что ни одна сторона не хотела двинуться вперед, а между тем каждая спорила, чтоб ей быть впереди. Подобных споров при нашем въезде не было; московский комиссар, не поднимая споров о преимуществе, первый вышел из своей каюты и пошел [738] навстречу нашему посланнику. Мы все изумились этой внезапной перемене в порядках у Москвитян, и посланник обрадовался, что кончились наконец эти споры, которые прежде чрезвычайно беспокоили всех его предшественников. Думаю, что пока теперешний царь будет жив, народ этот не возобновит подобных нелепых претензий. Для чиновников посольства лошади назначаются из царской конюшни. Седла и чепраки на лошадях были богато украшены золотом и драгоценными камнями; каждую лошадь вел конюх, одетый в красный кафтан. Вступление наше в город было чрезвычайно великолепно и торжественно. Впереди шли четыре сотни солдат, под предводительством какого-то служащего при канцелярии (В донесении Гвариента цесарю он называется Canzlei-Diener; у Корба — quidam ex cancellaria.), за ними следовал шталмейстер нашего посланника; за ним слуги вели четырех лошадей. После того ехали на царских лошадях чиновники посольства, в одеждах блестящих золотом и серебром и в шляпах с разноцветными перьями. К ним присоединились многие из царских дворян. Далее ехал посланник с царским комиссаром и с переводчиком в царской золотой карете, запряженной в шесть белых лошадей. Затем следовала собственная карета посланника, запряженная в шесть вороных лошадей и великолепно украшенная живописью, золотом и разных цветов шелковою материей. С той и другой стороны кареты шли восемь служителей в богатых уборах. Потом ехали две кареты чиновников посольства; далее вели всех лошадей посланника, приведенных из Вены; шествие замыкали четыре сотни солдат и 50 московских экипажей с имуществом посланника и свиты. По обе стороны дороги толпилось бесчисленное множество народа. Когда мы ехали через Каменный мост и через Кремль, царица и многие другие принцессы царской крови смотрели на нас из окон. Считаю нужным заметить, что не всякому посланнику дозволяемо было вступать в Москву чрез Каменный мост и Кремль; и нам сперва назначено было ехать по другой дороге, где переезжают Москву реку по Живому мосту, но посланник ехать там не согласился, и тогда сделали по его воле. Сверх того, [739] много значили в этом случае блеск экипажей и убранство посланника и всей свиты, так что царица, царевич и многие принцессы разохотились посмотреть на поезд (Сам Гвариент в донесении цесарю пишет о том иначе, именно, что распоряжение ехать посланнику через Кремль сделано для него и для всех неожиданно. Уже поезд поворачивал в улицу, по которой обыкновенно отправлялись все иностранные послы к Посольскому двору, как внезапно к приставу прислан из дворца нарочный гонец с приказом, чтобы поезд отправлялся через Кремль.). Таким образом, вопреки сохранявшемуся до того времени обыкновенно, торжественный поезд наш шел чрез самый Кремль, и не только Москвитяне, но и министры царские и послы других держав надолго были поражены чудом этого нового зрелища. Когда мы подъехали к дому, назначенному для нашего помещения, пристав ввел посланника в комнаты, а низший смотритель царской конюшни передал ключи. Но помещение было чрезвычайно тесно и неудобно для такого множества людей и лошадей, и это заставило посланника предъявить требование, чтобы дано было более удобное помещение. Хотя пристав обещал в точности донести о том, однако ж Плейер (Отто Плейер приехал в Россию из Австрии в конце 1692 года, был в последствие цесарским резидентом в Москве, в которой прожил до конца 1718 года. Он часто посылал донесения цесарю о происшествиях в Poccии.) взял на себя довести об этом до сведения первого министра, Льва Кирилловича Нарышкина (Лев Кириллович Нарышкин, родной брат царицы Натальи Кирилловны, матери Петра. По низвержении В. В. Голицына в 1689 году, Л. К. Нарышкин назначен начальником посольского приказа. В 1697 году, на время первого путешествия Петра по Европе, Нарышкин назначен первым из трех членов совета, избранных Петром для управления государством в его отсутствии. Скончался в начале 1705 года.), и присовокупил, что посланник не станет вынимать багажа из экипажей, пока не назначено будет лучшего помещения, потому что такого помещения недостаточно, чтобы хорошо сбереглись там его вещи. Нарышкин грубо отвечал, что в Москве не найти такой удобной квартиры, какую можно найти в Bене, что, по его мнению, и это помещение стоит дорого, что посланник [740] очень может быть им доволен, особенно если возьмет во внимание то, как недавно поступлено было с московским посланником, Козьмою Никитичем Нефимоновым (К. Н. Нефимонов в делах 1689 года значится подьячим посольского приказа. В 1695 году именовался дьяком того же приказа, и в качестве посланника заключил, в начале 1697 года, союз Poccии с Aвстрией против Турок. Пол. Собр. Зак. т. III, № 1569.), которому не дозволено было привести в Вену всех своих лошадей. Однако же толмач Шверенберг, чтоб убедить вас поскорее отпустить подводы, подал надежду, что скоро дадут дом более удобный; к тому же начался ветер с дождем, и совет его был принят, чтобы спасти от непогоды наши вещи, которые во время пути столько раз подвергались влиянию дурной погоды.

22-го апреля (2-го мая).

После торжественного вступления в Москву, пока посланники не представятся царскому величеству, посланникам других держав не дозволяется приезжать к вновь прибывшим посланникам, равно как принимать их у себя. Царя тогда в Москве не было, — он был в Голландии, — и мы без особого дозволения от посольского приказа, прежде конференции с боярами, по заведенному обычаю, нигде публично показаться не могли. В этот день (2-го мая) посланник отправил чрез своего секретаря к первому министру, Л. К. Нарышкину, данное ему для передачи письмо от генерала Шереметева (Борис Петрович Шереметев, знаменитый полководец Петра I, встретился с Гвариентом за границей, куда отправился в июне 1697 года. Он имел от Петра письмо к императору Леопольду.). При этом секретарю приказано было сказать, что сам посланник охотно бы доставил это письмо, если бы не опасался нарушить торжество праздников Пасхи (В 1698 году Пасха была 24-го апреля.), что он не преминет при первой возможности исполнить долг свой — посетить его превосходительство (excellentiam); что он весьма благодарен за честь, оказанную ему при вступлении в Москву, и будет о том писать своему августейшему императору; что он не мало [741] скорбит по случаю неудобств и тесноты назначенного ему помещения, особенно когда узнал, что для жительства назначены ему были два дома гораздо удобнее теперешнего, что там написано было и имя его, но по неизвестной причине опять заглажено. Посланник прибыл в Москву только с тою целью, чтобы стараться о поддержании и утверждении братской дружбы между своим всемилостивейшим государем и его царским величеством. Но недостаток кухни и конюшни, постоянное опасение пожара и беспокойство в ночное время заставляют просить более удобного помещения. Посланник надеется, что в скором времени удовлетворят его с этой стороны, иначе ему придется жить на открытом воздухе, под шатрами. Первый министр отвечал, что он благодарен за такую любезность и за доставление письма, что сам он назначит время для переговоров; что заключение союза и дружбы подало повод оказать посланнику такую почесть, какой не оказывали никогда ни одному из его предшественников, как бы ни были они высоки достоинством; что наконец он взял на себя озаботиться приисканием для посланника нового и более удобного помещения. Что касается до того что имя посланника было сперва написано, потом заглажено, в этом нет никакой обиды; те оба дома имеют гораздо менее удобств нежели теперешний, притом в тех домах живут сами хозяева, которых пришлось бы выгнать из них насильно; между тем хозяин этого дома, по царскому повелению, находится воеводою в одной отдаленной области. Впрочем если угодно будет посланнику выбрать для себя дом более просторный, пусть он укажет, и дом для него будет очищен.

23-го апреля (3-го мая).

Ночью был сильный пожар; мы были в большом беспокойстве за деревянный дом, в котором мы жили.

24-го апреля (4-го мая).

Pyccкие и все Немцы, ради согласия с Русскими, праздновали праздник Пасхи. Смотритель дома, где мы жили, с царскими солдатами, данными нам для караула, принес [742] посланнику четыре блюда: одно с мукою, другое с маслом, третье с яйцами, четвертое с жареным гусем. Ссылались при этом на обычай пасхальный, и между тем не могли объяснить причины всего этого. Какой-то священник, много путаясь в церковном пении, неожиданно взошел в комнаты посланника и подал ему и бывшим тут людям целовать крест. (Если сильнейший запах водки и невыносимая вонь от репы обыкновенно не обманывают утреннего обоняния, то священник уже набил чрево завтраком по русскому обычаю.)

25-го апреля (5-го мая).

Польский посол со всею свитой был у нас за миссою. Между Русскими утвердился такой обычай, что от Пасхи до Вознесения Господня, встречающиеся между собою в каком бы то ни было месте, даже на перекрестках и на больших улицах, приветствуют друг друга восклицанием: Христос воскресе! Мужчина или женщина на поздравление отвечают, и взявши от поздравителя яйцо, которое тот обыкновенно подает при этом, обязаны и принять, и дать целование мира. Этот обычай изъяснил вам прежде всех Менезий, полковник и начальник гарнизона, сын умершего генерала Менезия (Сын Павла Meнезиуса, Шотландца, вступившего в русскую службу майором в царствование Алексея Михайловича и пожалованного в 1674 году в генерал-майоры. Он участвовал в первом Азовском походе и вскоре после того умер.). При этом обычае поздравлять и целоваться не разбирается различие состояния или звания, ни один вельможа не откажется принять поцелуй от самого простого мужика, только бы этот дал красное яйцо. Никакая скромность не помешает это жe сделать замужней женщине, никакая стыдливость — не замужней. Было бы преступлением не взять подносимого яйца, или избежать поцелуя; с людей самых низких на этот раз снята низость происхождения; что сделаешь глупость, — бояться нечего. Праздник Пасхи, которому предшествует строгий продолжительный пост, Pyccкие проводят в непрестанном пьянстве. И женщины не бывают воздержаннее мужчин: напившись вина сверх меры, они безобразничают, и на всех [743] почти улицах видишь их запачканных, полунагих и бесстыжих.

26-го апреля (6-го мая).

К первому министру послан секретарь поздравить с праздником и похлопотать при этом случае о конференции. Из сада царского медика, Карбонари де-Бизенегг (Gregorius Carbonarius von Bisennegg прислан в Москву в начале 1689 года цесарем Леопольдом по просьбе Русского двора. В 1700 году, при осаде Нарвы, взят Шведами в плен и освобожден в 1704 году. В 1714 уволен на родину и умер в 1725 году.), прислали нам к обеду в подарок в первый раз свежего салату. После обеда посланник с цесарскими миссионерами и царским медиком, Зоппотом (Венедикт Зоппот приглашен в Москву при посредстве Карбонария. Умер в 1699 г.), отправился в Немецкую слободу, посмотреть на житье Немцев. Там цесарский миссионер, Павел-Иосиф Ярош, угостил его, каким мог, ужином. Нас опять напугал пожар, который произошел вследствие непрестанного пьянства простого народа. У Русских чем больше праздник, тем сильнее повод к широкому пьянству. Смешно, что старики вместе с детьми забавляются одними и теми жe играми и празднуют свои нарочитые праздники праздным движением тела, непрестанно качаясь на качелях, на которых то станут, то сядут. Целый день во всех церквах колотят в колокола, хотя в церквах нет никакой службы, как будто достаточно знаменовать торжество праздничных дней одним биением неодушевленного воздуха. Едва ли проходит хотя один большой праздник в году чтобы не случилось пожара; неприятнее пожары бывают от того что случаются большею частью ночью и иногда превращают в пепел несколько сот деревянных домов. На этот последний пожар, который по сю сторону Неглинной истребил сто домов, сбежалось несколько Hемцев; их понапрасну обвинили в краже и после жесточайших побоев бросили в огонь и таким образом принесли жертву своей ярости и беспечности. [744]

29-го aпреля (9-го мая).

После того как уже несколько раз посланник чрез своего секретаря хлопотал о конференции, первый министр согласился устроить ее 9-го мая. Время объявлено было одним чиновником канцелярии, за которым явился пристав, чтобы препроводить посланника к месту конференции. Так как царя в Москве не было, то посланник отправился только на паре лошадей в своем экипаже с шестью курьерами, а из чиновников никто, кроме секретаря, его не сопровождал. Когда посланник въехал на двор, его встретил один дьяк и через четыре комнаты, наполненные канцелярскими чиновникам и служителями, провел в залу, назначенную для конференции. Когда он вступил в залу, первый министр, сопровождаемый множеством чиновников, с думными дьяками, Никитою Моисеевичем Зотовым (Никита Моисеевич Зотов, учитель Петра, при царе Алексее Михайловиче был подьячим приказа большого прихода; при Петpе сперва — думный дьяк, потом думный дворянин и печатник, в последствии граф, тайный советник и генерал-президент государевой ближней канцелярии.) и Емельяном Игнатьевичем Украинцевым (Емельян Игнатьевич Украинцев при царе Алексее подьячий посольского приказа, с 1675 года дьяк, с 1681 г. думный дьяк, в 1699 г. чрезвычайный посол в Константинополь, в 1700 думный советник. Умер в Венгрии в сентябре 1708 года.), встретил его, сделав несколько шагов вперед, и произнес обычное пасхальное приветствие: Хриcmoс вocкpece, после чего оба они поцеловались. Когда чиновники, наполнявшее залу для большего великолепия, пo данному знаку, удалились, первый министр занял первое место, а второе предложил посланнику, близ которого сели два думных дьяка, а секретарь и переводчик неподалеку от стола стояли.

После этого первый министр начал говорить: «Посланник цесарский прислан к царскому величеству от его величества цесаря без сомнения для того, чтобы всеми силами постараться об утверждении и умножении братской дружбы между государями?». Посланник отвечал на это: [745] «Действительно в этом самом заключается сущность данного мне поручения и т. д.». Здесь я не считаю нужным приводить всю речь, потому что она очень обширна; все собеседование продолжалось почти три часа. По окончании конференции подавали коричневую водку, которая у Русских в большом уважении. Второй тост был из вина флорентийского и предложен за здравие цесаря и царя и за счастливое процветание недавно заключенного договора. До дверей залы проводил посланника первый министр, далеe, до дверей другой залы, два думных дьяка, до последних ступеней лестницы и до кареты — дьяк с приставами и с толмачом. Когда посланник возвратился домой, ему принесли в подарок от первого министра множество вина и редких рыб. Честолюбие или скупость завели у них такой обычай, что двенадцать человек или более несут подарки, которые легко могли бы донести двое. Это делается как на показ простому народу, так и для прибытка слугам. По врожденному благородству, посланник не отпустил без подарка ни одного из слуг Нарышкина, соразмеряя подарки с значением должности каждого из них. После обеда посланник с своею блестящею свитой, в трех экипажах, из которых каждый запряжен был в шесть лошадей, отправился с торжественным визитом к польскому послу.

1-го (11-го) мал.

Секретарь посольства отправлен с поздравлением к боярину и ближнему царскому человеку, Тихону Никитичу Стрешневу (Т. Н. Стрешнев, боярин с 1686 года, начальник разрядного приказа с 1689 года, в 1711 году сенатор и тайный советник, скончался в 1719 году.).

2-го (12-го) мая.

Князь Борис Алексеевич Голицын (Князь Б. А. Голицын, боярин с 1690 года; с 1683 до 1713 года управлял приказом Казанского дворца; скончался в иночестве, в 1713 году, во Флорищевой пустыни близ Гороховца.), пред отъездом своим из города в поместье, весьма любезно принял [746] секретаря с письмом. Сам князь владеет знанием латинского языка и любит употреблять его. Первый министр также уехал в свою деревню, чтобы несколько отдохнуть от занятий.

3-го (13-го) мая.

Посланник послал подарки думному дьяку Украинцеву.

4-го (14-го) мая.

Один из кучеров датского посланника подъехал на лошади к лютеранской церкви. Лошадь, испуская мочу, забрызгала проходившую тут жену лейтенанта; с страшным гневом обругав кучера, она пожаловалась мужу и требовала от него мщения. Если бы муж был с нею, он тотчас бы отмстил обиду, задевшую и его самого. Тронутый жалобами и воплями жены, лейтенант взял с собою несколько людей, и подстерегши кучера, до того избил его палками, что тот ни идти пешком, ни ехать на лошади не мог. Посланник датский много раз жаловался на лейтенанта и доказывал, что в лице слуги оскорбили его самого.

6-го (16-го) мая.

После обеда посланник посещал думного дьяка Украинцева, который высказал полное свое ycepдиe к его цесарскому величеству, и вопреки обычаям Русских, до того был любезен, что проводив посланника до его кареты, не хотел воротиться домой, пока посланник не тронется в путь.

8-го (18-го) мая.

Посланник в первый раз посетил в Немецкой слободе католическую деревянную церковь, которой вчера подарил копию с чудотворной иконы Божией Матери Poеtzensis. Павел Ярош встретил посланника на пороге храма и окропил его освященною водой. После службы посланник обедал у полковника Граге (Казимир де-Граге, Австриец, полковник артиллерии, вступил в русскую службу в 1696 году). [747]

9-го (19-го) мая.

Ныне Москвитяне празднуют день Св. Николая, которого почитают выше всех святых.

10-го (20-го) мая.

В канцеляриях, которые у Москвитян называются приказами, начальник писцов именуется Али (Аli) (Не означает ли это слово Андрея Леонтьева Иванова, или Андрея Лихачева?). На нем лежит обязанность тщательно наблюдать, чтобы писцы строго исполняли свое дело. В один день столько скопилось дел, что нужно было сидеть целую ночь. Али ушел домой на отдых, за ним разошлись и всe писцы. Узнав на другой день о такой дерзости писцов, думные дьяки приговорили наказать батогами самого Али за то, что подал другим дурной пример своеволия, а писцы, подобно преступникам, были привязаны к своим местам цепями и кандалами, чтобы приучались писать и днем, и ночью.

12-го (22-го) мая.

В Вену отправился родственник недавно бывшего московским посланником при цесарском дворе Козьмы Никитича Нефимонова; он повез туда разные подарки из царской казны, состоящие в дорогих мехах.

13-го (23-го) мая.

Хотя царское величество, ныне благополучно царствующий государь, дозволил публичное отправление богослужения всем peлигиям терпимым в нашей Римско-Германской империя, однако ж некоторые из Москвитян считают величайшею добродетелью принуждать иностранцев к принятию их вероисповедания. Против таких людей двое католиков ныне просили покровительства посланника. [748]

14-го (24-го) мая.

Около двенадцати часов пришел дьяк Борис Михайлович (Борис Михайлович Михайлов, дьяк посольского приказа с 1689 года.), бывший за три года перед сим резидентом в Варшаве, в течение пяти лет. С ним пришел толмач Шверенберг и еще один канцелярист. После взаимных приветствий, он говорил о дружбе, утвержденной недавно между царем и цесарем, и между прочим сказал, что, по мнению министерства, посланнику должно бы дозволить следовать к царскому войску, но за отсутствием государя такого дозволения дать ему не могут, а если бы посланник захотел написать к царскому величеству, то прежде восьми недель ответа дождаться нельзя. Войско расположено в двух местах: одна часть, под начальством Салтыкова (Боярин Алексей Петрович Салтыков.), находится при Азове, другая, под командою Долгорукова и гетмана Мазепы, стоит лагерем у Днепра, близ Очакова. Он же сказал, что двое миссионеров цесарских, которых посланник привез с собой, беспрепятственно могут поселиться в Немецкой слободе, а двое других, которые больше пяти лет исправляют в Москве должность миссионеров, из Москвы отпущены быть не могут без повеления царя, к которому о них писано.

17-го (27-го) мая.

У одного из наших служителей, не знаю каким образом, палаш упал на улицу; его схватил один мужик и потащил к себе домой. Это увидел один из наших и стал требовать, чтобы тот отдал палаш. Мужик не отдавал; поднялась брань и сильный шум. Посланник сел на лошадь и выехал исследовать дело на месте. Однако ж дело кончилось мирно.

18-го и 19-го (28-го и 29-го) мая.

Шесть слуг при доме одного Москвитянина казнены были отсечением головы за то, что умертвили своего господина. [749]

20-го (30-го) мая.

Pyccкиe праздновали день св. Алексея, и в этот день первый министр для развлечения повез к себe на обед думного дьяка Украинцева.

22-го мая (1-го июня).

Почти на час пути от города Москвы на берегу реки Яузы стоит роща, в которой весной и летом каждый день собираются живущие в Москве Немцы. Всякому Немцу от частого посещения хорошо известно и сделалось как бы своим собственным это место; другого развлечения для них нет, как только позабавиться невинными играми под тенью сосен, в приятной зелени деревьев. Они там устраивают столы и поочередно берут на себя издержки. В этот день очередь была полковника Граге, который любезно пригласил и нас, и мы там на свободе попировали.

Барон Бурхерсдорф (Прислан императором Леопольдом в 1696 году.), инженер, присланный от императора к царю, давал пир князю Алексею Семеновичу Шеину (Schahin), главнокомандующему царским войском (А. С. Шеин, генералиссимус Петра I, приобрел славу покорением Азова и укрощением стрелецкого бунта. Скончался в феврале 1700 г. и погребен в Троицкой лавре.). А инженер Ровель торжественно праздновал помолвку с дочерью вдовы Монс (О Монсах см. статью Семевского. Время 1862 г., февраль и след.). Тут был и посланник. Bce присутствующие настроились к необычайной веселости игрою его трубачей.

24-го мая (3-го июня).

Барон Бурхерсдорф, который должен был заступить место инженера Лаваля, заключенного в оковы, отправился в Азов с тремя датскими офицерами (Антоний де-Лаваль прибыл в Россию вместе с Граге в 1696 году; работал при осадe Азова и по взятии его принял от Петра поручение укрепить его в лучшем виде.). [750]

26-го мая (5-го июня).

Вместо содержания, которое обыкновенно дается послам от двора, в первый раз стали выдавать нашему посланнику деньги из царского министерства.

28-го мая (7-го июня.)

Посланник послал к первому министру по его просьбе весьма удобную дорожную карету с шестеркою лошадей, с прекрасною сбруей и с чепраками отличной работы.

29-го мая (8-го июня).

После обедни в Немецкой слободе, посланника угостил роскошным обедом флорентийский купец Гваскони (Франц Гваскони, который имел свой дом в Немецкой слободе.). Туда же были приглашены полковник Граге, доктора Карбонари и Зоппот, и четверо цесарских миссионеров.

30-го мая (9-го июня.)

Сегодня (день рождения цесаря) у нас на обеде был царский медик Зоппот с полковником Граге и многими другими. Караульные солдаты, воспользовавшись фальшивым предлогом, схватили слугу докторского, пришедшего для услуг, и начали его бить. Посланник, рассердившись на караульных за то, что они осмелились беспокоить его гостей, или их служителей, приказал арестовать солдата, на которого указал побитый слуга, между тем о случившемся донес чрез секретаря первому министру и дьяку Украинцеву, объявив, что он собственною властью распорядится удовлетворением за обиду, если министерство вздумает протянуть дело. Однако же, вследствие нашей жалобы, на другой день поутру последовало полное удовлетворение: виновному солдату в наказание за его безрассудство дали сто палок (батогов) (В цесарских делах, в Московском архиве министерства иностранных дел сохранилось об этом донесение Гвариента. В донесении значится, что для рождения государя его, цесаря, был у него обед. В это время pyccкий сапожник принес к его покоевому человеку продавать сапоги. Человек, взяв их, начал в руках поминать и спрашивал: какая то кожа? Сапожник закричал: для чего он товар ломает? Как-де самому ему нос сломить, каково будет? и взяв за нос начал трясти. Другой человек сапожника оттолкнул, за то у них произошла ссора на дворе у крыльца. Когда сапожник ушел со двора, прибежал караульный солдат и взял случившегося тут человека доктора Цобота. Другой человек, выбежав из палат, стал его отнимать, а солдат начал того бить кулаками под бока. Учинилась драка, солдаты принялись за ружье. Посланник, увидев то в окно, сам выбежал на двор и приказал взять солдата, который бил его человека. Он просил охранить его от бесчестия, которое не раз чинили караульные солдаты, и требовал наказания виновному в тот же день при нем. Устрялов. Иcmop. цap. Петра Великого т. 3, стр. 479. Розыск по этому делу производил князь Ф. Ю. Ромодановский.). [751]

31-го мая (10-го июня).

В это время государи московские имеют обыкновение совершать торжественное путешествие к Троице (Droiza), то есть в монастырь, посвященный Святой Троице. Не доезжая одной мили до монастыря, они выходят из экипажей и остальной путь идут пешком. Особенное почитание воздается погребенному там Cepгию, уважаемому святому Русской церкви. Чтобы не опустить того чего требовали древняя вера и благочестие, царица с царевичем, с вельможами и с большим военным конвоем, предприняла туда благочестивое путешествие.

2-го (12-го) июня.

Полковник артиллерии Граге позван в приказ, и ему велено вооружить корабли мортирами.

5-го (16-го) июня.

Генерал Гордон сделал пир для всех представителей иностранных государей. [752]

6-го (16-го) июня.

В седьмом и восьмом часу утра сильный пожар истребил много домов. На улицах найдены были два Москвича с отрубленными головами. В ночное время бывают нападения от разбойников, которых здесь невероятное множество.

7-9-го (17-19-го) июня.

В эти дни тела людей, каким бы то ни было образом оправданных в преступлении, или убитых разбойниками, предаются погребению, исключая тех, которые за оскорбление царского величества были повышены на позорных столбах.

13-го (23-го) июня.

Говорили, что мятежники (стрельцы) приближаются к Москве. Против них выступили воевода Шеин и генерал Гордон с 6.000 конницы и 2.000 пехоты (По подлинным документам, войска было только 3.700 человек. Устрялов. Ист. Петра Великого, т. 3. стр. 167.).

14-го (24-го) июня.

Двое Москвитян, которые недавно убили своего хозяина, немецкого подполковника, в надежде ограбить его имущество, были повешены на большой дороге, недалеко от Немецкой слободы.

15-го и 17-го (25-го и 27-го) июня.

Царевич, для избежания опасности со стороны возмутившихся стрельцов, отправился в Троицкий монастырь, лежащий от Москвы в 12 немецких милях. Он построен наподобие сильной крепости и теперешнему царю дал безопасное убежище во время стрелецкого бунта. [753]

18-го (28-го) июня.

Первый министр несколько дней роскошно угощал в своих поместьях царевича и его мать — царицу, и устроил для них разные увеселения, достойные царского принца.

19-го (29-го) июня.

Получено радостное известие, что мятежники побеждены при Воскресенском монастыре, называемом Иерусалимом.

20-го (30-го) июня.

Посланник, по приглашению, отправлялся в один женcкий монастырь, находящийся в городе; в этом монастыре игуменья была из фамилии боярина Шереметева. Угощением, которое по обычаю подают монахини, были орехи и огурцы. Впрочем подано было несколько сортов старого вина; монахини прислуживали с почтением и учтиво просили посланника, чтоб он бывал у них чаще.

21-го июня (1-го июля)

Первый министр жил в Преображенском, под шатрами. Посланник приказал на свой счет выстроить в более широких размерах католическую церковь, так как прежняя была слишком тесна.

25-го июня (5-го июля).

Один курляндский барон, Блюмберг, приветствовал первого министра по русскому обычаю опустив обе руки до земли.

26 июня (6-го июля).

В Москву приехал Петр Пальма д’Артуа, apxиепископ анкирский, апостольский викapий, в Царствах великого Могола, в Галконде и Идалкане. У царя, находящегося до сих пор в Голландии, apxиепископ выпросил, чтобы князю Борису Алексеевичу Голицыну, наместнику казанскому и астраханскому, было приказано благосклонно [754] принять его в Москве и проводить до границ Персии. Исполняя приказ царя, Голицын отвел apxиепископу и его свите несколько комнат в своем доме.

3-го (13-го) июля.

Архиепископ, по приглашению, ездил на обед к князю Александру Петровичу (Протасьев, окольничий, судья владимирского судного приказа, до конца 1698 г. был главным распорядителем сооружения флота.), которому поручено заведывание кораблями.

9-го (19-го) толя.

Хоронили внука генерала Гордона. На погребение приглашены были посланник цесарский и посол польский. У Немцев, живущих в Москве, укоренился странный обычай справлять похороны как свадьбу; во время скорби, они думают найти утешение в питье и веселой пирушке.

10-го и 11-го (20-го и 21-го) июля.

В Кремле назначено совершать публичные моления, чтобы благий Бог отвратил угрожающие бедcтвия внутренней брани и сохранил спокойствие отечества.

14-го (24-го) июля.

Жена одного дьяка, случайно проходившая мимо позорных столбов, поставленных перед Кремлем во время последнего бунта, пожалела о преступниках и громко произнесла: «кто из людей знает, виноваты вы или невинны?». Эти слова тотчас кто-то передал боярам. Сожаление женщины об осужденных показалось опасным; немедленно приводят ее с мужем к допросу, и когда узнано было, что это простое, свойственное женщине сострадание к несчастным, и что в этом нет признаков никакого злоумышления, их обоих освободили от смертной казни, но зато сослали в ссылку. Так наказывается простая и неумышленная свобода слова там, где подданные держатся в повиновении одним страхом. Подполковник Нарбеков, обвиненный по поводу недавнего бунта, с 25 слугами отправлен в тюрьму и подвергнут пыткам. [755]

16-го (26-го) июля.

После обеда посланник с большею частью своей свиты отправился к князю Голицыну сделать ему торжественный визит и дружески поговорить с ним. Князь замечательно любезный человек; он приказал своим музыкантам, природным Полякам, для развлечения гостей играть разные песни; сверх того он сильно упрашивал, чтобы посланник приехал в его поместье, куда думал пригласить и apxиепископа пред отъездом его в Персию. Чтобы похвастаться своим богатством, князь приказал подать разных вин. Двоим сыновьям своим (У Бориса Алексеевича Голицына были три сына: Алексей родился в 1671 году, Василий в 1681 г., Cepгей в 1688 году.) он приказал услуживать apxиепископу и посланнику, к ним присоединил еще одного молодого черкесского князя, который недавно был похищен у его родителей, князей черкесских Татар, и окрещен. Одна богатейшая вдова из фамилии Голицыных назвала его своим наследником. В воспитатели дали юношам Поляка, который учил их по-латыни. Дети Голицына отличаются скромностью, а в черкесском князе выказывается воинственный дух. Мы пришли в ужас от сильного негодования князя Голицына на педагога: «как ты смеешь, изменник, сказал он, обнаруживать тайны моего дома и нарушать данное тобою с клятвой oбещание хранить молчание? Разве ты не знаешь Голицына, который может повесить тебя и вот так раздавить?». (При этом он стиснул руки.)

18-го (28-го) июля.

Князь Голицын пригласил посланника в свое поместье, которое называется Дубровицы (Дубровицы, село в Подольском уезде. Б. А. Голицын в 1690 году заложил здесь великолепный храм, который освящен в 1704 году, в присутствии царя Петра, Стефаном Яворским. При Екатерине II оно было куплено Потемкиным, а в 1787 году куплено императрицей и подарено графу Дмитриеву-Мамонову.) и отстоит от Москвы в 30 верстах. Посланник приехал к обеду. Князь с apхиепископом в ожидании нас были на колокольне, с [756] которой все можно было видеть. Церковь выстроена великолепно, на счет князя. Она имеет вид короны и украшена снаружи многими каменными фигурами итальянской работы. После дорогого обеда занялись приятными разговорами в беседке, устроенной в прекраснейшем саду, и продолжали беседу до вечера, пока, наконец, не позвали к ужину. Всех служителей князя посланник щедро одарил, и они выразили желание, чтоб он чаще бывал у князя.

27-го июля (6-го августа).

В этот день посланник был на богатом пиру у вдовы Монс; он не мог отказать просьбам ее дочери — послать туда всю нашу музыку, которая доставила удовольствие гостям до поздней ночи.

29-го и 30-го июля (3-го и 9-го августа).

Посланник посетил думного дьяка Украинцева, с которым находился в дружественных отношениях. Предметом рассуждения было то, что Долгорукий (Яков Федорович Долгорукий, стольник с 1672 года, посол во Францию и Испанию в 1687 г., боярин с 1697 года. В начале сего года сменил князя Бориса Голицына в начальстве над Белгородским отрядом и удачно действовал против Турок и Татар под Очаковом и Перекопом. В 1700 году определен начальником приказа военных дел со званием генерал-кригс-комиссара. Скончался сенатором и тайным советником в 1720 году.) и Мазепа с своим войском направляются к Аслану и Перекопу, по левому берегу Днепра. Турки с 60-тью кораблями проплыли мимо Очакова и стали в устье Днeпpa, чтоб или защищать Очаков, или попытаться напасть на Тавань. Кроме того говорили, что в быстрых волнах Днепра Москвитяне потеряли множество припасов: вся провизия, какую привезли из Киева, с Украины и из Poccии, для острова Тавани и для действующей армии, погибла при крушении судов. Военачальник Салтыков, пришед к Азовскому морю, разрушил крепость Павловск, начатую в прошлом году инженером Лавалем, и вместо ее приказал, для безопасного пристанища кораблей, выстроить другую при впадении реки Mиyc в Азовское море. [757]

1-го (11-го) августа.

У Москвитян, следующих старому календарю, ныне 1-е августа. Особенное празднование этого дня заключается в освящении воды на pеке Неглинной, пересекающей Москву. К воде идет торжественная процессия, в которой самую большую часть занимают священники, собирающиеся в бесчисленном множестве. Земские с метлами идут впереди, за ними солдаты с белыми палками в руках: первые, чтоб очищать улицу от сору, последние, чтоб отгонять от духовенства народ, жадный до зрелищ и стремящийся в беспорядке. Перед крестом несут огромный фонарь, с тремя зажженными в нем свечами; нести крест без свечей считают неприличным. Часть pеки огорожена, и тут выстроена как бы беседка над источником; сюда входит духовенство и наполняет все ее углы, зажегши множество восковых свеч; сходят вниз для совершения обычных молитв, по окончании которых освящают воду, трижды погрузив в нее зажженную свечу (Относительно сего в древней Руси был только такой обычай, что погружали в воду свечи миряне, присутствовавшие при водоосвящении, и погружали даже еще до освящения воды. Большой Mocкoвcкий собор 1667 г. отменил это злоупотребление и постановил: «еще повелеваем и заповедуем, чтобы в праздник Богоявления, при освящении воды, никто не погружал свечей в воду прежде погружения креста; а если кто хочет погрузить в святую воду свечу, или какую-либо вещь ради освящения, то может это сделать после погружения креста (такой обычай есть и в некоторых восточных странах); а когда будут погружать, ничего бы не говорили, потому что свеча, или другое что, погружается для собственного освящения, а не для освящения воды. То же должно соблюдать и 1-го августа при водоосвящении». Дополн. к акт. ист. Том V, № 102.). Потом патриарх берет кропило, и окунув оное в освященную воду, окропляет всех предстоящих, и тем оканчивается торжество. Сегодня, по болезни патриарха, эту церемонию совершал митрополит Крутицкий (Тихон.). На церемонию смотрел посланник со своими чиновниками из посольской канцелярии. По окончании всего, когда священники тем же [758] порядком пойдут назад в церковь, народ обоего пола толпами бросается в реку и трижды погружается в освященную воду, ибо верят, что эта вода дает здоровье и освящает все тело. Это мнение простого народа в Poccии водится одним суеверием. С этого дня у Русских начинается пост, называемый яблочным постом (die Aepffel-Fasten), и продолжается до Успеньева дня.

6-го (16-го) августа.

У Русских с особенною торжественностью освящаемы были всe плоды земные.

8-го (18-го) августа.

Мы смотрели на проходившую мимо нас процессию похорон одного боярина из Посольского двора. К скорби жены и ее родственниц присоединили наемные слезы многие женщины.

9-го (19-го) августа.

В письме из Вены написали посланнику, что московcкие послы при дворе цесаря с тщеславием объявили о знаменитой победе, одержанной Русскими над Татарами. Потребовав конференции под другим предлогом, посланник предложил на ней министрам, что оба монарха, в силу заключенного недавно договора, обязались сообщать друг другу и о счастливых и о несчастных делах; это дает мне, говорил посланник, повод жаловаться на мое несчастье, что мне ничего не сообщают о счастливых успехах русской армии, особенно когда стало известно, что Татары разбиты и оставили Русским 40.000 лошадей в добычу. Такое неожиданное предложение долгое время держало министров и канцелярию в сомнении и недоумении, наконец, собравшись с духом, думный дьяк сказал: «эта победа дарована от Бога Русским еще до приезда посланника в Москву». Как бы то ни было, но только никто из солдат, бывших в лагерях, не говорил и вовсе не знал об этой победе. Из сего я заключаю, что эта победа темная и решительно таинственная (См. далеe, под 25 ч. августа.). [759]

12-го (22-го) августа.

Хризостом Фогелейн, поступивший на должность переводчика, в посольской канцелярии давал присягу в верности. Форму присяги читал цесарский миссионер, Эмилиани. Дважды ставили восковую свечку к русскому образу, и два раза она падала; некоторые приняли это за предзнаменование будущих событий.

16-го (26-го) августа.

В городе был сильный пожар, истребивший более ста домов.

17-го (27-го) августа.

Услышав, что царь возвращается (из-за границы), бояре пришли в страх и каждый день по два раза собирались на совет. Купеческие сидельцы были вызваны из лавок в приказ считать копейки, мелкую московскую монету. Если кто из них оказывался ленив или менее старателен, того наказывали батогами.

18 и 19-го (28 и 29-го) августа.

В эти дни несколько писцов из приказа пировали со своими женами у одного писца. Самая хорошенькая из женщин понравилась хозяину, который устроил угощение, и он ради ее обольщения, которое держал в мыслях, постарался напоить вином всех гостей, и особенно женщин. Лукавый умысел некоторые заметили и поспешили напоить жену хозяина, у которого пировали. Bсе упились и повалились на пол, а хозяин, пылавший любовью, заметив, где легла его красавица, загасил огонь, чтобы лучше им было отдохнуть, а оставшихся мужей пригласил в другую комнату для новых подвигов за стаканами. После того все пьяные воротились в комнату, где спали женщины. Хозяин подходит к тому месту, где расположилась красавица; из глаз его, выражавших любовь и страсть, она легко угадывала его замыслы и вследствие плутовства, или, если угодно, благочестия, положила на свое место жену [760] самого хозяина. Хозяин в темноте не мог открыть обмана женщины, и полный прежних помыслов, не узнавши, начинает всячески ласкать свою жену и т. д.

20-го (30-го) августа.

Десять мятежников возымели намерение возбудить к бунту донских казаков, оттуда проникнуть к Архангельскому порту и разграбить стоящие там корабли. Но они были захвачены полковником Мейером, в цепях приведены в Москву, сознались в преступлении, и двое из них разорваны в куски, один обезглавлен, семеро повышены.

25-го августа (4-го сентября).

Посланник ездил к думному дьяку для совещаний. Когда зашла речь о войне, дьяк начал говорить: Долгорукий и Мазепа при Дунае сзади Очакова двинулись против белградских и крымских Татар, соединившихся с Турками под начальством Сераскира-паши. 7-го июля происходило сражение с восхода солнца до полудня. Татары и Турки принуждены были уступить силе орудий. Когда отступило неприятельское войско, Долгорукий послал двух сыновей своих, Луку и Бориса, с 12.000 человек преследовать неприятеля (Письмо Мазепы к царю от 31-го августа 1698 г. Устрялов. Истор. царст. Петра, т. 3, прилож. VII. № 7.). Татары удалились защищать свою родину; от частых их набегов окрестности лагеря князя Долгорукова на обширное пространство опустошены и выжжены. Был слух, что в Москву приехал посол из Молдавии, но думный дьяк сказал, что это не посол, а капитан, который просил только отрекомендовать его патриарху московскому. Pyccкие вообще не имеют доверия к Молдаванам. В недавнее время один посол из Молдавии прибыл в pyсcкий лагерь под предлогом принести официальное поздравление князю Долгорукову, но он взят под арест и не будет отпущен до окончания настоящей войны. Царь указом запретил иметь всякое сношение с Молдаванами. В силу указа, молдавским священникам нет уже свободного въезда в Poccию, равно и Русским [761] не дозволено отправляться в Молдавию; и коммерция купцов греческих совершенно будет уничтожена.

Царское величество с генералом Лефортом, Федором Алексеевичем Головиным и некоторыми другими вечером прибыл в Москву. Царь не хотел побыть в Кремле, обширнейшей резиденции царей, но, посетив некоторые дома, отличенные многими знаками его милости, удалился в Преображенское, и здесь, в кирпичном доме, между своими солдатами, предался сну и отдохновению.

26-го августа (5-го сентября)

Между тем по городу прошел слух, что приехал царь. Бояре и высшие лица из Русских, во время, назначенное для представления, во множестве стекаются туда, где был царь. Хотя Франц Яковлевич Лефорт никого из своих клиентов в тот день не принимал у себя под предлогом усталости от продолжительного и непрерывного путешествия, но царь всех явившихся принял с такою любезностью, что как будто предупреждал желания своих подданных. Для того чтоб оказать обычное почтение царю, они падали в землю, он их благосклонно поднимал и целовал, что делывалось только для одних близких друзей. Если ножницы без разбора направленные насильственно на бороды присутствующих могут вместе с бородою отнять ненависть за нанесенную обиду, то Москвитяне могут поздравить себя, что этот вожделенный день наступил для них. Воевода князь Алексей Семенович Шеин первый подставил под ножницы свою длинную бороду. И нечего считать этого бесславием, когда виновник этого дела царь, которого воле или повелению посвятить жизнь признают они святым и освященным делом. И никто от того не подвергается посмеянию, потому что все рождением обречены одинаковой участи. Спаслись от ножниц только патриарх святостью сана, князь (Михайло) Алегукович Черкасский почтением к преклонным летам и Тихон Никитич Стрешнев почетною должностью царского оберегателя. Все другие должны были склониться к обычаям иностранным, когда ножницы уничтожали старинный pyсcкий обычай. Говоря об иностранных государях, царь с почтением вспомнил о короле польском: «Все вы, [762] сказал он своим боярам и вельможам, для меня не стоите его одного; я люблю его не за высоту королевского достоинства, чем он выходит из уровня с вами, но за то, что он мне нравится, что он привлекает к себе сердца людей частных, посторонних».

27 го августа (6-го сентября).

Царь делал смотр своим полкам. Заметив прежде всего как много эти толпы отличались от настоящих солдат, он сам пошел вперед, делая разные жесты и телодвижения, и учил собственным наклонением тела, чтобы нестройные толпы старались перенять его приемы, наконец, соскучившись непонятливостью солдат, ушел с боярами на пирушку к Лефорту. При веселых кликах по случаю тостов раздавались звуки орудий, и гости пропировали до позднего вечера. В тихую ночь царь с немногими из приближенных поехал в Кремль, и здесь трижды поцеловал своего юного сына, и показав ему многие другие знаки отеческой любви, возвратился в Преображенское, избегая свидания с женою, к которой ужe несколько лет питает отвращение.

28-го и 29-го августa (7-го и 8-го сентября).

Говорят, будто царь вел со своею супругой тайный разговор в чужом доме в течение четырех часов, но слух оказался ложным. Другие вернее говорили, что царь имел свидание с любимою своею сестрою, Haтaлиeю (Гвариент говорит, что свидание происходило в доме Виниуса, и что Петр имел действительно свидание с Евдокией Федоровной. Это известие вернее: с сестрой, вероятно, царь виделся прежде.).

1-го (11-го) сентября.

Первого сентября, по старому календарю, pyccкие празднуют Новый год. Счет лет ведут они от сотворения миpa. У Москвитян этот день прежде празднован был торжественно, по древнему обычаю. Нa обширной Кремлевской площади обыкновенно устраивались два места, весьма богато украшенные, одно для царя, другое для патриарха. Великолепие одежд возбуждало еще больше почтения к [763] царю, на которого народ смотрит как на божество и которому привык оказывать необычайную преданность. После торжественного благословения патриаршего, вельможи и другие важные поздравители обращались с благожеланиями к царю, который благодарность выражал поклоном. Эти церемонии во время отсутствия царя уже несколько лет не совершались, и пышная новизна нашего времени не вызвала их из забвения, как устаревшие. Набожность предков, которая дозволяла связывать царя столькими священными обрядами, показалась уже слишком религиозною. Однако ж Новый год был торжественно отпразднован; у Шеина был устроен пир с царскою роскошью. Собралось бесчисленное множество бояр, гражданских и военных чиновников, тут было и множество матросов; к ним часто подходил царь и оделял яблоками и сверх того каждого честил названием брата. Каждый тост начинался залпом из 25 орудий. Впрочем и такая торжественность дня не помешала работе несносного брадобрея, которую отправлял известный при царском дворе шут (Вероятно Тургенев.); отделаться от него, когда он поднесет ножницы к бороде, было невозможно: такой человек наказывался пощечинами. Таким образом между шутками и стаканами весьма многие слушались дурака и смехотвора и должны были отказаться от древнего обычая.

3-го (13-го) сентября.

В четвертом часу вечера мы с блестящею свитой отправились на аудиенцию. Это было в доме, который царь великолепно выстроил на свой счет и отдал для жительства генералу и адмиралу своему Лефорту. Царя, наподобие венка, окружали многие вельможи; между ними царь отличался изящным величием тела и духа, во свидетельство сокровенного величества. По оффиции ближе всех стояли к царю первый министр Нарышкин и думный дьяк Украинцев. Когда мы сделали приличный поклон, царь грациозным мановением обещал благосклонный прием. Посланник приказал подать ceбе две кредитивные грамоты для поднесения царю. Первую нес секретарь, другую миссионер [764] Емилиани. Когда их поднесли с подобающим почтением, царь взял их, и после того посланник поцеловал у него руку, а за ним все чиновники посольства и бывшие тут миссионеры. Затем следовали вопросы о здоровье императора и самого посланника (В цесарских делах 7206 года, хранящихся в Московск. главн. архиве МИД, говорится о сем иначе, именно, что про здоровье цесарское царь не спрашивал, а изволил говорить, что он после приезда посланника к Москве сам в Вене был и с цесарем виделся.); на вопросы даны приличные ответы; тем аудиенция и кончилась.

4-го (14-го) сентября.

В соборе, по случаю благополучного возвращения царя, пели гимн: Тебе Бога хвалим. При этом на площади били в барабаны и играли на трубах.

Царь приказал на большую пирушку, устроенную Лефортом на царский счет, пригласить всех представителей иностранных держав, бояр и других лиц, известных важностью сана или расположением царя.

Датский посланник, за то, что неосторожно выдал свои кредитивные грамоты в посольский приказ, который их требовал, тщетно просил отпускной аудиенции у царя. Однако ж он так ловко подъехал к генералу Лефорту, что в его покоях допущен был к целованию царской руки, до начала царского пира. Той же участи от преждевременных кредитивов подвергся и польский посол. Koгда рушилась для него всякая надежда на аудиенцию, он умолял по крайней мере допустить его к целованию царской руки, и это удостоился он получить в небольшой спальне, в которой хранился запас стаканов и кубков. Датский посланник много хвастался своею победой, считая себя выше местом, оттого что прежде поцеловал руку. Поднялся горячий спор между послами о преимуществах: один хотел быть больше другого. Царь рассердился и произнес ходячее между Русскими слово, которое означает слабость ума: он назвал их дураками (Durackos). Когда все расселись, царь стал взваливать кучу бед на Польшу: «В Bене, сказал он, — я потолстел от хорошей пищи, но все назад взяла бедная Польша». Посол польский [765] возразил: «Удивляюсь, что это случилось с вашим царским величеством: я там родился и воспитан, и однако отжирел» (он был толст). Царь сказал ему: «Не там, а здесь в Москве ты отъелся», этими словами царь намекнул на отличное содержание, которое посол получал от царя. Еще не кончился пир, как царь, горячо поспорив с Шеиным, рассердился неизвестно за что и оставил свое место. После открылось, что он ушел допрашивать солдат, сколько Шеин наделал полковников и других воинских чинов без рассмотрения заслуг, за одни деньги. Спустя несколько времени он возвратился весьма сердитый, и обнажив шпагу пред глазами воевод, ударил ею по столу и сказал Шеину: «Так разобью я твой полк». Пылая гневом, подошел он к князю Ромодановскому и к думному дьяку Никите Моисеевичу. Увидя, что они оправдывают Шеина, он так разгорячился, что махая куда попало обнаженною шпагой, привел всех гостей в ужас: князя Ромодановского ранил в палец, другого в голову; Никита Моисеевич равен в руку. Удар, более тяжкий, готовился Шеину, который, без coмнения, облился бы кровью от царской руки, если бы генерал Лефорт (которому одному это было позволительно) не сжал царя в своих объятиях и тем не отклонил руки от удара. Царь вознегодовав, что есть человек, который осмелился удержать его от последствий справедливого гнева, тотчас оборотился и сильно ударил Лефорта в зад. Один только человек, которого приближеннее и любимее у царя никого не было, сумел поправить дело (Меншиков.). Говорят, что он из низкого звания возведен на верх могущества. Он так смягчил его сердце, что царь воздержался от убийства и ограничился одними угрозами. За этою страшною бурей последовала приятная тишина: царь с веселым лицом присутствовал при танцах, и в доказательство большей любезности приказал музыкантам играть те пьесы, под которые, по словам его, плясал он у любезнейшего своего брата (то есть цесаря). Две девушки, тихонько подкравшиеся посмотреть, по приказу царя, были отведены солдатами. При тостах палили из 25 пушек, и пирушка весело прошла до половины шестого часа утра. [766]

7-го (17-го) сентября.

Во втором часу пришел пристав в покрытой зеленою шелковою материей собольей шубе, которую в подобных случаях берут из казны, с тем, чтоб отдать ее после назад. Его сопровождали помощники начальника царской кухни и погреба; за ними следовало 12 земских с несколькими писцами из посольской канцелярии; за ними длинным хвостом выступали 200 солдат, которые несли царское кушанье; несли кроме того напитки: разные водки, вина, меды, пиво и квас (Guass). Они накрыли на стол; скатерть сделана была из тончайшей ткани, солонка золотая, около нее поставлены были два золотые сосуда, один с перцем, другой с солью; в стороне от стола устроен был поставец; на стол поставлены были кубки разной величины, самый большой был величиною в аршин. В расстановке кубков был особый порядок: рядом с большими кубками ставились кубки меньшей величины, и поставец убранный серебряными и позолоченными сосудами представлял нечто похожее на орган. Около поставца нa скамьях у ближайшей стены поставлены были огромные сосуды, одни оловянные, другие серебряные-позолоченные. Недалеко стоял двухведерный бочонок с квасом. Когда все было готово, пристав от имени царя начал читать по наказу: «его царское величество, державнейший наш государь, высоко ценит свою братскую дружбу с цесарским величеством, и тебя, посланника его, приветствует и по особенной милости жалует тебя своим столом». Посланник отвечал: «приношу глубочайшую благодарность царскому величеству за милостиво жалуемый царский стол; я считаю его за величайшее благодеяние, и в первом нижайшем моем донесении с благоговением напишу о том его цесарскому величеству, милостивейшему моему государю». После того взят был со стола агатовый сосуд, наполненный драгоценным вином, потом пристав подал посланнику выпить вина из богатого ковша. Затем сели за стол: первое место занял посланник, рядом с ним пристав, далее сидели Карбонарий, Плейер, четверо миссионеров и все чиновники [767] посольства. Им подана была водка. После того стали подавать кушанья; между жаркими был лебедь; всех кушаньев счетом было сто восемь, но на немецкий вкус весьма немногие были хороши. Первый тост провозгласил пристав за здоровье цесарского величества, второй был за здоровье царского величества, наконец третий за здоровье верных министров цесаря и царя. Лукавый пристав думал было нарушить порядок и убеждал посланника выпить за чье-нибудь здоровье, но это не удалось ему; посланник заметил, что ему пить еще не хочется, и что ему, как гостю, неприлично провозглашать первый тост; пусть он сам, так как угощает от имени царского величества, исполнит, если угодно, свою обязанность. При столе было много Русских для услуг; всем им по чинам посланник собственноручно поднес по чарке вина. Этим кончились обед и вся церемония.

8-го (18-го) сентября.

В этот день полковник Граге устроил большую пирушку, которую удостоил своим посещением царь, хотя у него щеки распухли от зубной боли. Генерал Гордон во время неожиданного прибытия царя был в своем имении, в 30 почти милях от Москвы. Узнав о том, он сегодня возвратился и явился на пир; по обычаю, он дважды поклонился царю в ноги и просил прощения в том, что замешкал, ссылаясь на дурную погоду. Царь поднял его, поцеловал, и когда тот хотел упасть на колени, царь протянул ему руку. Посланнику нашему дозволено было присутствовать не только на пирушке, но и за ужином, который приказал царь себе приготовить. К ужину, кроме посланника, были приглашены только трое: Лефорт, Гордон и Карлович (Карлович, саксонский генерал-майор, по повелению польского короля Августа II сопровождавший Петра в Москву при возвращении его из-за границы.). Царь нигде с такою свободой не выказывал веселости характера как здесь, может быть потому, что тут не было никого из бояр чтобы возмутить чувство удовольствия взглядом ненависти. [768]

9-го и 10-го (19-го и 20-го) сентября.

Представители Польши и Дании пожалованы царским столом. Польский посол получил 25 блюд кушанья, а датский посланник только 22; да тому и другому прислано разных питей по 6 ведер. Кажется, министерство имело в виду порушить тем спор о преимуществе, поднятый датским и польским послами. Польский посол и угощение получил первый, и кушанья послано ему больше. Датскому посланнику больно было, что он поставлен ниже польского, и не мог он перенести горя, что разностью угощения так далеко отстал от других.

Почему царица еще не заключена до сих пор в монастырь, и почему не исполнено царское повеление, — эту вину патриарх (Aдриан) сложил на других, которые осмелились возражать против справедливости повеления. Царь сильно рассердился и велел своим солдатам взвалить на телеги (извощичьи sbosеck) и ночью отвезти в Преображенское архимандрита и четверых священников, которых обвинил в том патриарх.

Один из миссионеров цесарских, Урбан, довольно подпивши, приехал в Немецкую слободу, в которой жил. Здесь какой-то наглец из Русских сперва начал поносить его словами, потом подступил к нему, желая нанести ему действительную обиду; тот, раздосадованный ругательством и не стерпя бесславия, наносимого таким гадким человеком, решился отразить силу силою, и пользуясь естественным правом защиты от безрассудного обидчика, вздумал спьяна защищаться пистолетом. Пуля слегка скользнула поверх головы. Рана не представляла никакой опасности для жизни; однако же, чтобы жалоба пораненного не наделала большого шума и не дошла до царского величества, Урбан полюбовно с ним согласился и заплатил четыре рубля, под условием, чтобы тот молчал об этом деле, в котором сам был главным виновником. Между тем известия об этом казусе доведены до царя: Урбана взяли, как виновного в уголовном преступлении; говорили, что нужно публично наказать его за нарушение закона, что coглашение частных лиц не могут устранить суда, [769] потому что всякий, кто обнажит на другого меч или нож, кто бросит копье, или нападет со смертоносным оружием, подлежит закону, хотя бы после этого не было смертного случая; и пьянство не может при этом служить оправданием по рассуждению Москвитян. Когда некоторые старались уменьшить тяжесть преступления, ссылаясь на то, что Урбан был пьян, царь сказал на это: «напиться и подраться (sauffen und rauffen) — это еще извинительно, а напиться и стрелять (sauffen und schiessen) — это не должно остаться безнаказанным». Этими словами хотел он сказать, что можно извинить пьяных, которые дерутся между собою руками, а не тех, которые действуют оружием. Из этого я заключаю, что умеренное пьянство у Москвитян простительно, а крайнее подлежит взысканию.

11 и 12 (21 и 22) сентября.

Несчастный Урбан освобожден от смертной казни, но приговорен к наказанию кнутом; однако ж и этот приговор не состоялся вследствие ходатайства посланника.

13-го (23-го) сентября

На роскошный пир к цесарскому посланнику собрались, между прочими, следующие гости, посланник датский, генерал Лефорт со своим родственником, генерал Гордон с сыном, генерал Карлович, полковник Граге и Блюмберг, шведский поверенный Книппер, датский поверенный Бауденан, подполковник Колов. Под видом дружбы явился и боярин Федор Матвеевич Апраксин, за несколько пред сим лет в награду за хорошее управление назначенный воеводою в Архангельск (Ф. М. Апраксин, брат жены царя Феодора Алексеевича, Марфы, назначен двинским воеводою в 1693 г. В 1704 году пожалован адмиралом и президентом адмиралтейства, в 1709 г. графом и действительным тайным советником. Умер в Москве, в 1728 году.).

Вечером втерся на пирушку какой-то Москвич, гостям неизвестный, и как можно было заметить по одежде и по приемам, не из благородных. Он выдумал, будто имеет от первого министра повеление разведать, не тут ли [770] царь, или по крайней мере скоро ли будет. Это навело на него сильное подозрение. Генерал Лефорт спросил его, зачем и от кого именно он послан; когда он замялся и сказал, что забыл как зовут того, кто его послал, ему дали несколько пощечин и с солдатами отправили в Преображенское, с тем, чтобы поутру сделать розыск.

14-го (24-го) сентября.

Солдаты полка Гордонова повели к розыску бунтовавших стрельцов, которые содержались в разных укрепленных местах по окрестностям.

В тайном совете постановлено, чтобы каждый из аптекарей был экзаменован, чтобы были рассматриваемы их аттестаты, и чтобы найденные способными были оставляемы в Москве, a прочие распределены были по кораблям, недавно построенным.

16-го и 18-го (26-го и 28-го) сентября.

Федор Алексеевич Головин, бывший недавно вторым полномочным посланником при Цесарском дворе (Разумеется великое посольство, отправлявшееся с Петром за границу в 1697 году. Великих послов было трое: Лефорт, Головин и Возницын.), давал царю великолепный пир. Для умножения веселья употреблены в дело большие военные орудия.

19-го (29-го) сентября.

Одного священника, виновного по участию в бунте, допрашивал сам царь; однако ж он до сих пор ни в чем не признался, несмотря на угрозы пыткою (Вероятно это один из трех полковых священников, Иван Кобяков. Смотр. Устрялова т. 3, стр. 204.).

20-го (30-го) сентября.

Царевич с любимейшею сестрой царя, Натальею, ездил к царю в Преображенское.

(Продолжение следует)

Текст воспроизведен по изданию: Материалы для русской истории. Дневник Корба // Русский вестник, № 4. 1866

© текст - Смирнов С. 1866
© сетевая версия - Тhietmar. 2008
© OCR - Abakanovich. 2008
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русский вестник. 1866