Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

Арсений архиепископ Элассонский и его “Описание путешествия в Московию”.

(1588-89 гг.)

Одно из крупных событий русской истории конца ХVІ века — учреждение Московским патриаршества, — недостаточно исследовано в нашей исторической литературе. Так, напр., до сих пор еще нельзя дать решительного ответа на вопросы: что вызвало это событие? Каково было участие в нем Бориса Годунова, царя Феодора, м. Иова, п. Иеремии и других лиц? Какими мотивами руководились эти лица, стремясь к учреждению Московского патриаршества? Как относилось к этому стремлению греческое духовенство? И пр. и пр. Нет сомнения, что решение этих и многих других вопросов было бы весьма желательно для уяснения истины. В этих видах мы и решились обратить внимание исследователей русской старины на один малоизвестный иностранный памятник, заключающий в себе интересный материал для истории учреждения в России патриаршества. Этот памятник — сочинение Арсения архиеп. Элассонского: “Descriptio itineris in Moscoviam”. Арсений ар. Элассонский, спутник п. Иеремии II, описывает в этом сочинении свое путешествие в Москву и пребывание в ней в 1588-89 гг. Хотя этот памятник давно известен нашим историкам, начиная с Карамзина, но до сих пор о нем встречались только отрывочные упоминания, и пользование им было самое [2] незначительное. Полного исследования об этом памятнике не было; не было, даже, полного перевода его на русский язык. В этих видах представим здесь 1) биографию арх. Арсения, 2) библиографию “Descriptio” и 3) перевод его.

I.

Биография Арсения, архиепископа Элассонского.

Невозможно представить полного очерка жизни и деятельности Арсения Элассонского, так как исторически известия о нем слишком скудны и отрывочны. Скудость этих сведений обнаруживается с первого шага. О жизни Арсения в Греции известно только то, что он был сын благочестивого пресвитера, который имел столь же благочестивое семейство: из четырех сыновей его трое, в числе их и Арсений, поступили в монашество и достигли степени епископской, а последний был пресвитером” (см. брошюру г. Г. Воскресенского: “Арсений, архиепископ Суздальский”, стр. 1, Владимир, 1856). Других сведений о жизни Арсения в Греции не встречается ни в греческих известиях о нем, на сколько они были нам доступны, ни, тем более, в русских источниках. Только в одном источнике мы встретили немало сведений о жизни Арсения в Греции: А. В. Старчевский в предисловии ко II тому своего сборника: “Historiae Buthenicae scriptores exteri saeculi XVI” (Berlin, 1841-42), в котором помещено и “Descriptio” Арсения, сообщает следующие любопытные сведения о жизни его в Греции 1.

Арсений, писатель ХVI столетия, был архиепископом в Мальвазии, на полуострове Морее. Он находился в тесной дружбе с папою Павлом III и посвятил ему с вам “Комментарии на Еврипида”; но, обнаружив склонность к папизму, был отрешен от служения патриархом Константинопольским и навлек на себя порицания православных. Кроме сказанных комментариев, он писал на греческом языке “апофегмы” и собрал многие места из Стобея. Также [3] были изданы в Риме его стихотворения и разные повествования; там же и “апофегмы”, а Комментарии на 7 Еврипидовых трагедий, — в Венеции, в 1534 году2.

Таковы известия г. Старчевского об Арсение. Но ни одной черты из этих известий мы не можем отнести в Apceнию Элассонскому. Г. Старчевский впал здесь в ошибку: он смешал Арсения Элассонского, жившего во второй половине ХVІ века и в первой четверти ХVII века — с Арсением архиепископом Монемвасийским, или Мальвазийским 3, жившим раньше, именно — в конце XV века и первой половине XVI века. Арсений Манемвасийский — лицо, довольно известное в истории греческой церкви и своими разнообразными ученики трудами, и своею “склонностью к папизму”. О нем можно встретить не мало сведений в сочинениях по истории греческой церкви, например у известного историка XVI века Март. Крузия 4, у историка ХVII века Филиппа Кипрского 5 и у Мелетия, мит. Афинского 6. Во всех этих свидетельствах об Арсение Монемвасийском нет ни одной черты, кроме имени, которая бы относилась к Арсению Элассонскому. Если бы Арсений Монемвасийский и Арсений Элассонский — были одно и тоже лицо, в таком случае, конечно, мы встретили бы у вышеупомянутых историков известия о пребывании Арсения в России, о его участии в учреждении Московского патриаршества, о его “Descriptio itineris in Моsсоviam”, и пр. А между тем, ни один из этих историков ничего подобного не говорит, рассказывая об Арсение Монемвасийском. Понятно, после этого, что эти два Арсения — две отдельные личности. Странно, поэтому, как г. Старчевский не обратил внимания на то обстоятельство, что ни один из предшествовавших ему издателей "Descriptio” — ни итальянские издатели 1749 г., ни Бекман, ни Вихманн — никто из них не сообщает об Арсение Элассонском этих интересных сведений.

Другие исследователи не впадают в подобную ошибку. Так, современный греческий историк г. Сафа, в своей “Neoellhnhkh Qilologia”, говорит об Арсение Монемвасийском и Арсение Элассонском — как о двух совершенно [4] отдельных личностях 7. О жизни Арсения Элассонского в Греции, г. Сафа, соотечественник Арсения, не сообщает никаких известий, конечно — потому, что не мог их собрать.

Единственно достоверным фактом из жизни Арсения в Греции можно признать только тот, что он был архиепископом Элассонским и Демоникским.

Город Элассона 8 находится в старой Фессалии, недалеко от города Лариссы, у юго-западной подошвы Олимпа 9.

Этот — “один из древнейших городов Фессалии”, в настоящее время не представляет ничего замечательного и скорее может быть назван деревнею, чем городом 10. Но во 2 половине XVI в. он был так значителен, что в нем находилась кафедра греческого епископа. Элассонская епархия входила в состав Ларисской митрополии 11 и была соединена в одну с епархией Демоникскою (Demonici) 12. Во 2-ой половине ХVІ в. Элассонская и Демоникская кафедра является архиепископией 13.

В этой-то епархии, во 2 половине XVI в., был архиепископом наш Арсений. Нельзя указать определенно — в какие именно годы он занимал эту архиепископию. Но приблизительно это время можно определить так: в 1585 г. Арсений был послан в Москву п. Феолиптом 14 и с этого времени уже не мог занимать кафедры в Элассоне, так как с 1585 и до конца жизни он жил в Россия, откуда только один раз ездил в Грецию и то — на самое короткое время. Итак 1585 год — крайний срок, до которого Арсений мог быть Элассонским архиепископом. С которого же сода началось его святительское служение здесь? В 60-х годах XVI столетия Элассонскими архиепископами была: Иоасаф и Неофит 15. Не считая Арсения преемником Неофита (так как не имеем на это никаких данных), мы позволяем себе сделать тот вывод, что Арсений занимал Элассонскую кафедру в 70-х и начале 80-х годов XVI в.

Что Арсений, действительно, занимал кафедру в Элассоне и Демонике, — это не подлежит никакому сомнению, так как это единогласно утверждают — и сам Арсений, и все русские и греческие известия о нем. Не приводим этих [5] свидетельств, весьма многочисленных, чтобы избежать повторений, так как в дальнейшем исследовании мы будем встречаться с ними. Приведем здесь только следующее любопытное известие:

От известного нашего путешественника по востоку еп. П — ия. мы получили указания на след. два факта, добытые им во время своей поездки в Элассон, в конце 50-х годов текущего столетия. 1) В Элассонском монастыре “Панагие” 16. хранится серебренное блюдо с драгоценным камнем по средине и с надписью, что оно прислано туда из России архиеп.. Арсением, бывшим архиепископом Элассонским. 2) В монастыре “св. Дионисия”, 17 лежащем на Олимпе, вблизи Элассона, хранится несколько икон московские письма, присланных туда из России архиеп. Арсением.

Эти факты подтверждают, что Арсений, действительно, был архиепископом Элассонским. Иначе чем объяснить присылку им даров в монастыри Элассонской епархии?

В 1585 году Арсений был послан Константинопольским патр. Феолиптом в Россию, за милостыней 18 и, с этих пор начинается его странническая жизнь в России, пока он окончательно не поселился в ней.

С 1585 года сведения о жизни Арсения становятся более подробными, но все-таки — отрывочными и неполными.

Первое хронологическое упоминание об Арсение мы находим под 1585 годом, в грамоте Константиноп. патриарха Феолипта II, от 27 мая, посланной с афонским старцем Нифонтом 19 к царю Федору Ивановичу. Извещая последнего о нуждах Константинопольской церкви, патриарх, между прочим, писал царю, “что отправляет к нему, с послом царским, двух верных и добрых своих сослужебников: честного архиепископа Элассонского Арсения и другого, епископа Дирахийского Паисия...” 20 Эту грамоту повез в Москву старец Нифонт, а вслед за ним отправились туда посланники патриарха: Арсений и Паисий — еп. Диракийский, вместе с царским послом Борисом Благим. [6]

Подробности этой первой поездки Арсения в Россию неизвестны. Времени прибытия его в Москву нельзя в точности определить. Но можно предположить, что выехавши из Константинополя в июне 1585 г., Арсений прибыл в Москву в конце того же года, или начале следующего 21. Известно, что цель поездки Арсения была вполне достигнута: он получил от Федора Ивановича значительную милостыню на Константиноп. церковь. В 1586 г., когда Антиохийский патриарх Иоаким отправился в обратный путь из России, с ним была послана грамота в Констант. патриарху Феолипту, в которой сказано, что с Арсением Элассонским было послано патриарху “милостыни — двести рублей; архиепископу же 22 и бывшим с ним роздано по рукам 475 рублей23.

Арсений и Паисий выехали из Москвы в феврале или марте 1586 г. 24. Куда же они отправились? — Главный путь из Москвы в Грецию лежал чрез Литву в южную Россию. Этим путем отправился и Арсений. Но, приехав в Литву, он здесь и остался, а на родину не поехал. Это подтверждается след. известиями. Во время второго приезда Арсения в Москву, в 1588 году, с п. Иеремией II, когда на первой аудиенции у царя были поднесены дары патриарху и монемвасийскому митрополиту Иерофею, Арсению “не дано жалованья от царя”, говорится в “Статейном Списке” “ибо однажды он был уже в Москве и тогда дарована ему богатая милостыня от царя Иоанна Васильевича, 25; но с тех пор, проживая в земле Литовской, не возвращался он в свою церковную область26. Второе свидетельство. Спутник Арсения — митр. Иерофей говорил в Москве п. Иеремии, по поводу желания царя учредить в России патриаршество — следующее: “мы втроем ничего не можем сделать, да при том один из нас, архиепископ Элассонский Арсений, не имеет кафедры и замедлил в Литве и возвратился в Россию с патриархом” (Иеремией) 27.

Невольно является вопрос: как Арсений поступил с милостынею, которую должен был доставить в Константинополь? Нет сомнения, что эта милостыня была доставлена [7] по назначению спутником Арсения — еп. Паисием. Высокая нравственность Арсения, о которой у нас составилось убеждение, основанное на фактах 28, не позволяет нам заподозрить Арсения в каком-либо нечестном поступке, в роде, напр., утайки денег. Притом, если бы это случилось, то последующие отношения Арсения к иерархам греческой церкви, напр. к Иеремии II, были бы другого рода: тогда нет могло бы быть замечаемой нами близости в этих отношениях. Наконец, нужно иметь в виду, что если бы Арсений утаил дары русского царя, то он не посмел бы отправиться через два года в Москву и, затем, остаться в ней навсегда.

Переходим, теперь, в довольно интересному периоду из жизни Арсения в России, именно — ко времени занятия им должности учителя в Львовской братской школе.

Известно, что Львовское братство учредило у себя школу в мае 1586 года, как свидетельствует г. Зубрыцкий 29. Первым учителем этой школы был наш Арсений. Он прибыл во Львов в июне 1586 года, как свидетельствует “извещение” (предисловие) к изданной во Львове в 1588 г. “Еллинословенской грамматике” 30. Там сказано: “...прииде святейший патриарх великия Антиохии... Кир Иоаким, в богохранимый град Львов, року 1586... В то же лето месяца июния... прииде митрополит 31 Димонитский в Элассонский, Кир Арсение, иже школьное учение наченше...” 32 Мы охотно верим этому свидетельству, как близкому к тому времени, о котором здесь идет речь 33. Притом эта “Грамматика” издана учениками Арсения, под его личным руководством (как увидим ниже.) 34

Итак, в июне 1586 г. Арсений прибыл во Львов и сделался учителем братской школы.

Все имеющиеся у нас источники единогласно утверждают, что Арсений прислан во Львов патриархом Константинопольским Иеремиею II 35. Так, в предисловии к “Еллинословен свой грамматике” (Львов, 1588) сказано: “в тоже лето (1586), месяца июния, от вселенского патриарха экзаршески прииде... Кир Арсение...” 36 Автор “Пересгроги” 37, [8] перечисляя услуги, оказанные Иеремией II южнорусской церкви, говорит: “тот же (т. е. Иеремия II)... чрез митрополита 38 Элассонского и Димониского Арсения чрез две лете “учил39. В другом месте “Перестроги” автор ее приводит речь какого-то “от благоверных единого с братства Львовского”, который, перечисляя заслуги греческих иерархов, говорит: и... не Арсений ли митрополит... во Львове, от патриарха приехавши, учил две лете?” 40 Пр. Филарет также утверждает, что Арсений прислан во Львов п. Иеремиею II 41. Очевидно, что это дело устроилось не без согласия Арсения. Всего естественнее предположить, что когда во Львове начали устраивать школу, то обратились к проезжавшему в то время через южную Россию Арсению, о котором, вероятно, слышали, как о человеке ученом. Греческий историк Сафа именно так и говорить, что “по предложению русского епископа Гедеона 42 и по благословению (protrophn) п. Иеремии, возвращавшийся (epaneJlwn) 43 Арсений принял на себя преподавание греческого языка в новой Львовской школе” 44. Получив согласие Арсения, братство, или сам Арсений — обратились к Иеремии, за его “благословением”, как выразился Сафа. Иеремия одобрил избрание Арсения, с которым он мог познакомиться в бытность свою митрополитом Ларисским, ведомству которого была подчинена Элассонская архиепископия — место прежнего служения Арсения 45.

Должность учителя Львовской братской школы Арсений проходил в течение почти двух лет. Какого же рода была его деятельность здесь?

В “извещении” к “Еллинословенской грамматике” неопределенно сказано: “прииде... Кир Арсение, иже школьное учение наченше”... 46 Также неопределенно выразился в одном месте и автор “Перестроги”: патриарх Иеремия “чрез... Арсения чрез две лете учил” 47. Но в другом месте он определенно указывает предметы, которым обучал Арсений: “грамматику грецкую и с словенским письмом не Арсений ли... учил две лете?” 48 Те же предметы [9] обучения указывает и г. Д. Зубрыцкий: “Арсений учил по гречески и по славянски49.

В “порядке школьною, или уставе ставропигийской школа в Львове 1586 года” 50, в § 12 указаны следующие предметы обучения: “повинен будет дидаскал учити и на писме им (ученикам) подавати от грамматики, реторики, диалектики, мусики и от прочих внешных постов и от святого евангелия, от книг апостольских51. В § 10 сказано: “учитися мают (ученики) дробле, псалтыри или грамматики с розвязованям ей”. 52 В § 11 говорится: “по обеде хлопци мают писати, сами на таблицах каждый свою, пауку выданую им от дидаскала, кроме малых, которым сам винен будет дидаевал писати” 53.

И так параграфы “Устава” не противоречат известиям “Перестроит” и “летописи Львовского братства” о предметах обучения в Львовской школе. В параграфе 12 “Устава” главным. предметом обучения названа грамматика. Она же указана и в § 10. “Писанье” каждым учеником “своей науки” (§11) относится, конечно, к грамматике. Что касается указанных” в § 12 реторики, диалектики, мусики 54 и “прочих внешних постов55, то все эти отделы “словесности” в то время носили общее название “грамматики” 56. Евангелие, книги апостольские и псалтырь — были основою всякого тогдашнего обучении, а потому, и автор “Перестроги”, и автор “Летописи Львовского братства” считали совершенно излишним упоминать о них.

Замечательно, что в “Уставе” не сказано — о грамматике какого языка идет в нем речь? Но именно это умалчивание и заставляет думать, что речь идет о грамматике славянского языка: Подробности грамматических приемов, о которых говорит § 9 (см. 56 примечание) утверждают нас в этой мысли. Такие приемы, как рассказ и рассуждение о прочитанном, вряд ли могли делать “дети” на греческом языке. Но почему в “Уставе” ничего не сказано о преподавании греческого языка, которым, как мы знаем из других источников, несомненно занимался Арсений в Львовской школе? Вероятно — потому, что “Устав” написан [10] в то время, когда братство ограничивалось преподаванием в своей школе одного славянского языка.

Пр. Филарет говорит, что предметами учения в Львовской школе были “языки — греческий, славянский, русский (?), диалектика и реторика” 57. Но он основывает свое свидетельство на грамоте митр. Михаила от 1592 года, данной Львовскому училищу 58. Но в 1592 г. Арсения уже не было во Львове. След., эта программа школьного учения не относится ко времени Арсения.

Что Арсений взялся за преподавание славянского языка — в этом нет ничего удивительного: живя в Греции, где всегда было не мало славян и готовясь к поездке в Россию, Арсений мог довольно основательно изучить славянский язык. Путешествие в Россию увеличило его знакомство с ним. Но здесь является интересный вопрос: не славянин ли Арсений? Наше предположение имеет некоторое основание: кроме того факта, что Арсений преподавал во Львове славянский язык, можно указать еще и на то обстоятельство, что Арсений добровольно остался в России. Конечно, в России нередко оставались и греки, в другие иностранцы, но несомненно, что славянину было естественные остаться в ней, чем греку.

Других фактов из Львовской жизни Арсения мы не знаем. Но зато можем указать на плоды его учительской деятельности.

М. А. Максимович, в статье “Книжная старина южнорусская”, гл. III 59, свидетельствует, что первым изданием Львовской братской типографии была “грамматика доброглаголивого Еллинословенского языка. 1591, в 8” 60. Пр. Филарет, основываясь на “Описании книг Толстого” г. Строева (стр. 64) также утверждает, что эта грамматика издана в 1591 году, но дает ей другое название, именно: “грамматика, сложена от различных грамматик, спудеями, иже в Львовской школе. В друкарни братской 61 О. Флеров указывает на грамматику с заглавием, приводимым у Строева и, согласно с ним, относит ее в 1591 г. 62. Наконец, г. Д. Зубрыцкий, в брошюре ,Historyczne [11] Badania о drukarniach Rusko-Slwoiauskich w Galicyi" (Lwow, 1836, стр. 15-16), относит эту грамматику также к 1591 г. и дает ей такое заглавие: “Grammatika dobrohlaholiwaho Ellino-slowenskaho iazika, sowerszennabo iskustwa osmi czastei slowa ko nakazaniu mnoboimenitomu Rossyiskomu rodu wo Lwowi w drukami bratskoi roku 1591”.

И так, все эти лица относят грамматику к 1591 году. Но одни из них дают ей одно название, другие — другое. Это разноречие заставляет думать, что здесь разумеются две различные грамматики.

Наше предположение оказывается верным. Еще г. Зубрыцкий, в вышеуказанной своей брошюре (стр. 16), приводит свидетельство некоего г. Й. Дзержковского (Iozef Dzierzkowski) — о том, что последний нашел два издания упоминаемой грамматики: одно — in quarto, другое — in octo и, что оба эти издания вышли в одном году. Г. Зубрыцкий справедливо замечает, что потребность в грамматике не могла быть так велика, чтобы вызвать появление 2-х изданий в одном году 63. Но он не решает вопроса — каким образом явились эти два издания? Вопрос решается просто.

В “Актах Зап. Рос”, т. IV, под № 4 находим: “Послание Виленских православных граждан Львовскому братству, с благодарностью за доставление вновь изданной оным Славяно-греческой грамматики”... В “Послании” читаем: “посласте нам начало, преображение святых писаний грамматических языка греческого и словенского, наказующе ны да приймем со благоразумием”...64 В дате грамоты говорится: “писан у Вильни, в лето по воплощении Спаса нашего 1588, месяца мая 28 дня65.

Это свидетельство положительно говорит, что в мае 1588 г. уже существовала изданная во Львове Еллинославянская грамматика. Не отвергая вышеуказанных свидетельств о том, что и в 1591 г. явилась там же и такая же грамматика, мы приходим к тому же заключению, к какому пришел и автор “Примечаний” к IV тому “Акт. Зап. Рос.”, именно, что издание 1691 года есть “издание позднейшее, и, может быть, вовсе новое66. [12]

Но из вышеуказанных известий о грамматике Львовской мы признаем, что только гг. Максимович и Зубрыцкий говорят о грамматике, изданной в 1591 г. Остальные же свидетельства касаются грамматики первого издания, т. е.-1588 года. Основываемся на следующем соображении. Мы уже упомянули, что по словам г. Зубрыдкого — некто г. Дзержковский указывает на 2 издания грамматики: одно: — in quarto, другое — in octo. Г. Максимович указывает на издание “в 8” (in octo), озаглавливая его так: “Грамматика доброглаголивого Еллинословенского языка. 1591, в 8”. Г. Зубрыцкий не указывает формата известного ему издания. Но, так как он озаглавливает его одинаково с Максимовичем, то, след. и он говорит об издании in octo. Издание, о котором говорит Строев (а со слов его — пр. Филарет и о. Флеров), носит другое заглавие, именно: “Грамматика, сложена от различных грамматик”. Какого формата это издание — Строев не указывает, но нужно думать, что оно, как отличное от предыдущего, и есть именно издание in quarto. Так как изданием 1591 года несомненно было то, о котором говорят гг. Максимович и Зубрыцкий и, так как по справедливому замечанию Зубрыцкого — в одном году не могло явиться двух изданий, так как, наконец из “Послания Виленского братства” мы знаем, что в 1588 г. уже существовала грамматика, — то, несомненно, что упоминаемая Строевым “грамматика, сложена от различных грамматик” и есть, именно, издание 1588 года in quatto. Указание же г. Строева на 1591 год, как на год издания этой первой грамматики, должно считаться ошибкою.

Кем издана грамматика 1588 года? Полное ее заглавие такое: “грамматика, сложена от различных грамматик спудеями, иже с Львовской школе67. Итак, сама грамматика свидетельствует, что она издана спудеями (учениками) Львовской школы. Мы знаем, что 28 мая 1588 г. эта грамматика явилась уже в Вильне; след., во Львове она вышла в свет раньше, напр. в апреле того же года.

В своем “Descriptio” Арсений говорит, что он выехал из Львова в начале мая 1588 года 68. След., в апреле, [13] когда по нашему мнению вышла во Львове грамматика, — Арсений был еще во Львове.

Мы знаем, наконец, что Арсений два года был учителем греческого и славянского языков в Львовской братской школе.

Сопоставляя все эти факты, не трудно убедиться в том, что 1) грамматика, изданная во Львове в 1588 г., составлена учениками нашего Арсения 2) что она составлена под руководством Арсения; 3) что она и напечатана под надзором Арсения. — Оратор, речь которого приводит автор “Порестроги”, — прямо говорит: “...не Арсений ли... во Львове... учил две лете? И яко грамматику через своих учнев з друку выдал” (“Ак. Зап. Рос.”, IV, 222). Итак, это был труд не столько учеников Арсения, сколько его самого.

Плоды деятельности Арсения не ограничились одною “грамматикою” 1588 года. Мы уже знаем; что в 1591 г. вышло 2 издание этой грамматики. Г. Зубрыцкий свидетельствует, что и это 2 издание принадлежит также ученикам Львовской школы 69, которые, несомненно, были учениками Арсения. Затем, в 1593 и вышло во Львове сочинение: “Господина Мелетия святейшего папы Александрийского, о христианском благочестии к иудеом ответ ajVg (1593). Во Львове вдруи карнбратской” 70. Это сочинение напечатано двумя текстами греческим и славянским, т. е. — помещен греческий оригинал, со славянским переводом. В “послесловии” сказано: “сия книжица... благодатию же Божиею, от еллинскаго на словенский язык спудеими школы нашея преложивше, в общую пользу росийскому роду нашему еллински и словенски, изобразихом”. На след. странице это “послесловие” переведено на греческий язык, что доказывает хорошее звание Львовскими “спудеями” этого языка.

Мы не можем утверждать положительно, чтобы и этот труд был совершен учениками Арсения; но, кажется, не сделаем натяжки, если признаем, что “Ответ к иудеом” принадлежит ученикам учеников Арсения. След., и в этом труде можно видеть следы деятельности Арсения. На эту заслугу Арсения очень ясно указал оратор, речь которого [14] приведена в “Перестроге”. Упомянув о “Грамматике” Арсения, оратор прибавляет: “и тогда в друкарни грецкого и словенского письма розмножилося71. Укажем еще на следующие факты: в 1589 г. преемник Арсения по школе — учитель Кирило (по всей вероятности — ученик Арсения сговорил апологиюпо гречески” на соборе в Тарнополе под председательством п. Иеремии II 72. Так велики были успехи учеников Арсения.

Арсений учительствовал во Львове почти два года. Так говорят — и автор “Перестроги” 73, и “извещение к грамматике” 1588 года. 74 Сам Арсений свидетельствует, что он выехал из Львова в начале мая 1588 г. 75 А так как он приехал туда в июне 1586 года, то, след., он прожил во Львове 1 год и 11 месяцев.

Выехавши из Львова, Арсений отправился в Замостье 76, на свидание с проезжавшим тогда в Москву Константинопольским патриархом Иеремией II. Из Замостья Арсений поехал с патриархом в Москву. Об этом путешествии его в Москву, и о пребывании там, не будем здесь говорить, так как обо всем этом расскажет (несколько ниже) сам автор “Descriptio”.

Перейдем прямо во времени 2-го выезда Арсения из Москвы.

Во 2-ю свою поездку в Москву Арсений прибыл туда 13 июля 1588 г. 77, а выехал из нее 19 мая 1589 года, как говорит “Статейный список о приезде п. Иеремии ІІ” 78. С 1589 года и до времени 3-го приезда Арсения в Москву, в 1592 году, т. е. за 2,5 года, — мы не имеем никаких известий о жизни Арсения. Зная, что он выехал из Москвы вместе с п. Иеремией, мы не можем решить: поехал ли он с ним на родину, или остался в южной России, с которою был уже знаком? Но нам кажется более вероятным первое предположение. Если бы Арсений остался в южной России, то о его пребывании там сохранились бы какие-нибудь известия в южнорусских источниках: прожить эти три года без всякого дела Арсений не мог: его присутствие в Литве было бы замечено. [15]

Наше предположение находит себе подтверждение в следующем обстоятельстве...

В “Трудах Киев. Д. Ак.” (1865, октябрь) помещено “Деяние Констант. собора 1593 года”, извлеченное пр. Порфирием (бывшим епископом Чигиринским) “из греческой рукописи, хранящейся в библиотеке св. обители Синайской” 79. Из этой же греческой рукописи извлечено и то “предисловие”, которое помещено пред актом “Деяния”. Это-то предисловие и представляет для нас интерес. Оно подписано так: “Смиренный архиепископ елассонский и димоникский Арсений”. Оно, несомненно, принадлежит нашему Арсению. Кроме подписи, в этом убеждает и содержание предисловия. Оно говорить о предмете, слишком близко ж и знакомом Арсению, именно — о избрании и поставлении первого русского патриарха. Наконец, общий характер этой заметки и даже отдельные выражения ее весьма напоминают “Descriptio” Арсения. — Выписываем это “предисловие”, как принадлежащее перу Арсения:

“В царствование Федора Иоанновича, благочестивейшего великого царя всея великия России, и благочестивой его царицы Ирины, первым святейшим патриархом великороссийским в Москве поставлен был Иов, прежний митрополит сего города. Он принял высочайшую благодать патриаршества от святейшего патриарха константинопольского Иеремии, по рассуждению и избранию великороссийских архиереев, вместе с которыми присутствовали всепреподобнейший митрополит монемвасийский Иepoфeй, и смиренный архиепископ елассонский в димоникский Арсений, в 7096 лето от создания мира, от рождения же Христова 1588 80, когда было великое собрание и литургия в всечестном и именитом храме Пречистые Богородицы, что близь царских палат, который почтили и назвали патриаршим, в 26 день месяца января, в который было и производство kur Иова в патриарха. Тогда служили литургию все архиереи, архимандриты и игумены великороссийские со святейшим патриархом константинопольским kur Иеремиею, в присутствии благочестивейшего великого царя всея великие России, Федора Иоанновича, [16] окруженного вельможами и боярами его. По окончании литургии все прославили Бога, титуловали и многолетствовали царя, благодарили п. Иеремию, и новому патриарху пели, не полла ети деспота. Затем все отправились в большую трапезу царя, туи угобжены (?) были всеми благами и, прославив Бога в многолетствовав царя, возвратились домой”.

Как очутилась эта заметка Арсения в рукописи Синайского монастыря? Нельзя думать, чтобы она находилась и на подлинном акте “Деяния Конст. собора 1593 года”. Там она не имела бы никакого смысла, так как по характеру своему чужда всякой официальности. Да и притом, Арсений не мог участвовать в этом соборе, так, как уже в 1592. г. он был в Москве. Естественнее всего полагать, что владелец означенной рукописи, переписавши для себя “деяние”, счел интересным переписать в эту заметку Арсенал, как касающуюся того же предмета. Откуда это лице переписало ее — не можем сказать; но несомненно, что не из “Descriptio”, потому что, хотя некоторые фразы и напоминают “Descriptio” но в целом своем составе эта заметка не есть выписка из него. Можно предположить, что сам Арсений прислал эту заметку владельцу означенной рукописи. Наконец рождается догадка: не Арсению ли принадлежала и самая рукопись, хранящаяся ныне в Синайскому монастыре? Не проживал ли он сам в это время в Синайском монастыре? — Но как бы то ни было, а эта заметка намекает на то, что Арсений был в Греции между 1589 и 1592 годами.

В “Снош. Росс. с Вост.” (ч. I) мы находим известие, утверждающее, что будто бы Арсений находился в Москве в 1590 году. Именно, описывая прием у п. Иова — митрополита Тырновского Дионисия, автор говорит: “по правую сторону от патриарха сидели архиепископы: Вологодский Иона и Элассонский Арсений81. Это известие мы считаем ошибкой — или самого автора, или его источников, так как все русские известия единогласно свидетельствуют, что Арсений, выехавши из Москвы в 1589 г., вместе с Иеремией, снова [17] прибыл в Москву только в 1592 году. Вот эти свидетельства.

“Новый летописец”, изданный кн. М. Оболенским, в главе 47, под 7100 (1592) годом говорит: “О приезде Арсения епископа 82 Галасунского 83. Того ж году приеде к Москве епископ Галасунский Арсений, иже последи архиепископ был в Суздали, тамо и скончася” 84. Почти в тех же выражениях говорят о приезде Арсения в Москву в 1592 г. — “Русская летопись по Никонову списку” ч. VIII 85 и “Летопись о многих мятежах” 86. Мы имеем возможность еще точнее определить время 3-го приезда Арсения в Москву. В “Дополн. к актам историч”, т. I, под № 137 помещена “Настольная грамота Новгород, митрополиту Варлааму”. Эта грамота, данная п. Иовом и духовенством 6 марта 1592 года, свидетельствует, что на соборе русских иерархов, избравших и рукоположивших Варлаама в сан митрополита, присутствовал, между прочим, и наш Арсений 87). Если же 6 марта 1592 г. Арсений уже участвовал на соборе русских святителей, то, след., он прибыл в Москву в начале 1592 г. — в январе или феврале.

Приехав в Москву в 3-й раз в 1592 г., Арсений остался теперь навсегда в России, и более уже не видел своей родины. Живя сначала в Москве, потом в Суздале, Арсений провел в России весьма знаменательные годы конца XVI и 1-ой четверти XVII столетия. В известиях об этой эпохе имя Арсения встречается не редко. Проследим эти известия.

Когда в 1589 г. Арсений прощался на отпускной аудиенции с царем Феодором, последний сказал ему: “твердо надейся, что я никогда не оставлю тебя без помощи: многие города с их областями я поручу тебе, и ты будешь управлять ими в качестве епископа” 88. Этот ответ царя был, конечно, ответом на просьбу самого Арсения — остаться в России. Сам Арсений прямо не говорит об этом; но в одном месте “Descriptio” заключается очень ясный намек на то, что подобная просьба действительно существовала со стороны Арсения. Именно, в своей прощальной речи [18] к царю Феодору Арсений выразился так: “...каждый день видя собственными глазами твою благосклонность и милосердие, я ради их удалился от близких мне соотечественников и от своей должности” 89. Получивши в 1589 г. разрешение от царя Федора — остаться в России и, отправившись провожать п. Иеремию, Арсений, по неизвестным нам причинам, не вернулся тогда же в Москву, но только в 1592 году. Но когда, в этом году, он прибыл в Москву, царь Феодор не исполнил своего обещания, т. е. — не дал ему в управление “многих городов с их областями”. Обещание это было исполнено уже Михаилом Федоровичем, когда Арсений, в 1614 г., получил Суздальскую кафедру.

До назначения же в Суздаль Арсений был архиепископом Московского Архангельскою собора 90. Год назначения его к этому собору в точности неизвестен. В “Настольной грамоте” данной в 1592 г.. Новгородскому митрополиту Варлааму, Арсений называется еще Элассонским архиепископом 91. В “Ист. Росс. иер.” говорится, что “Арсений, архиепископ Галасунский, родом грек, с 1599 года92 определен в Архангельскому собору. Но это известие мы считаем ошибочным, основываясь на следующем. В “грамоте утвержденной — об избрании царем Б. Ф. Годунова”, помеченной 1 августа 1598 г., Арсений в самом тексте грамоты назван так: “Арсеней Архиепископ Архангельски” 93, а под грамотой он подписался прежним своим званием — “Архиепископом Геласонским94. Но это ничего не значит, так как Арсений во все время своего служения при Архангельском соборе назывался и подписывался различно — то “Галасунским”, то “Архангельским” архиепископом. И так, уже в 1598 г. Арсений был архиепископом Архангельского собора. Но нельзя думать, чтобы именно в этом году Арсений был и определен к собору: определение должно было состояться раньше. Арсений прибыл в Москву в 1592 году. Трудно допустить, чтобы до 1598 г., т. е. в продолжение 6 лет, он оставался в Москве без всякой должности.

В чем состояли обязанности Арсения при Архангельском соборе? Каталог архиереев, бывших при этом [19] соборе, автор “Ист. Рос. иер.” озаглавливает так: “Преосвященные, бывшие при Московском Архангельском соборе для поминовенья по усопших великих князьях и царях, почивающих в оном соборе” 95. Также определяет эти обязанности и один современный акт. В “Актах историч.” т. II, под № 355 помещена “Записка о царском дворе, церковном чиноначалии, придворных чинах и пр.”, составленная в 1610-13 г., “по вызову польского правительства, чтобы ознакомить юного королевича Владислава с учреждениями и обычаями русских” 96. Составитель этой “Записки”, упомянув сначала о патриархе и его обязанностях, так продолжает об Арсение: “да на Москве же безотступно живет у царьских гробов, у Архангела, архиепископ Еласунский, из грек, и служит завсегды по родителех государьских97. И так, обязанности Арсения, как архиепископа Архангельского собора, заключались в служении в царской усыпальнице, которою служил тогда Архангельский собор. Вообще, на эту должность нужно смотреть — как на почетное только звание, а не как на учреждение, вызванное необходимостью. В этом убеждает нас список архиереев этого собора 98. Этот список начал наш Арсений, а кончил Афанасий, митрополит Грузинский, в 50-х или 60-х годах XVIII века. Всех архиереев было 11 и-6 из них были иностранцы: 1 грек (Арсений), 1 серб и 4 грузина. Отсюда можно заключить, что эта должность давалась преимущественно иноземцам, приезжавшим в Россию и не получавшим покуда своей епархии. В этом убеждает и то обстоятельство, что эта должность не была постоянною, но существовала с большими перерывами.

Посмотрим, теперь, на участие Арсения в современных русских событиях. Заметим наперед, что участие его в этих событиях было несравненно деятельнее; чем каким представляется оно по дошедшим до нас скудным известиям.

При жизни Федора Ивановича мы не встречаем об Арсении никаких известий. Из жизни же его, в царствование Бориса, известен только один факт: участие его в [20] избрании Бориса на царство, что доказывает подпись Арсения на избирательном акте 99. Но в какой мере он содействовал избранию Бориса и, вообще, какие были его отношения к последнему, не можем решить, по отсутствию данных.

За время царствования Лжедимитрия I имя Арсения мы встретили в 2-х современных актах. 1) В июне 1605 года была составлена “Поименная роспись духовным и светским чинам”, из которых должен был составляться “Совет (Rada) его Цесарской милости”. В числе духовных особ, ІІ-е место занимает “Архиепископ Архангельский” (“Arcibiskup Archangelski”) 100. Известно, что эта “Роспись” была только проектом, не осуществившимся на деле. 2) Второе известие говорит о фактическом участии Арсения в одном современном событии, именно — в короновании на царство Марины, в 1606 г. В церемониале этого обряда 101 находим указание на то, что Арсений занимал не последнее место при совершении этого обряда 102.

В царствование В. И. Шуйского встречаем участие Арсения в одном только современном событии, именно — в соборе 1607 года, по поводу “всенародного покаяния”, придуманного Шуйским для поддержания своего колеблющегося трона 103. Для совещания об этом предприятии царь, в феврале 1607 года 104, пригласил к себе находившихся тогда в Москве “властей” 105. В числе этих “властей” был и “Арсений Архиепископ Архангельский” 106. Участие его в этом деле, задуманном Шуйским, не дает нам права заключать о близости Арсения к царю: Арсений участвовал в нем по воле царя и, собственно потому, что находился тогда в Москве.

О деятельности Арсения в безгосударственное время, наступившее после низвержения Шуйского, не имеем никаких известий до 1611 года, когда он является в осажденном Кремле.

В октябре 1611 г., бояре, составлявшие Московскую думу, (партия Мстиславском, Салтыкова и других приверженцев кандидатуры польского королевича или короля), осажденные вместе с поляками в Кремле, поняли, “что только [21] немедленное прибытие короля или королевича с войском может спасти их” 107. Поэтому было отправлено новое посольства к Сигизмунду “для убеждения королевича к скорому приезду в Москву и для постановления договора о всех статьях, недокончанных прежними послами” 108. Этому посольству, состоявшему из кн. Ю. Я. Трубецкого, М. Г. Салтыкова-Морозова и думного дьяка Янова, даны были три “верющие грамоты” (от 5 и 6 октября) к Сигизмунду, Владиславу и к польским вельможам 109. Эти-то грамоты и представляют интерес по отношению к Арсению.

Грамота бояр к Сигизмунду начинается так: “Наяснейшему великому государю Жигимонту III... великого московского государства, вагам государские богомолцы, Арсенеи Архгепископ Архангелскои, и архимариты и игумены и весь освященный собор, и ваши государские верные подданные, бояре, и околничие, и дворяне и дьяки думные, Федор Мстиславской с товарыщи, и приказные люди, и... челом бьют” 110.

Вторая грамота — к Владиславу, написана также от имени Арсения, “со всем освященным собором” и — от имени бояр и кн. Ф. Мстиславского, “с товарищи” 111. Третья грамота — к польским вельможам, написана только от имени бояр и князя Федора Мстиславского, “с товарищи” 112.

На основании двух первых грамот мы делаем такой вывод: в октябре 1611 года Арсений находился в Москве, вместе с осажденными поляками и, во главе боярской думы, послал посольство к Сигизмунду для приглашения в Москву Владислава.

Для объяснения участия Арсения в этом событии необходимо, наперед, решить след. вопросы: когда Арсений очутился в осажденном Кремле? Зачем он здесь остался? Какая была его роль здесь?

Нам известно, что Арсений, как архиепископ Архангельского собора, находившегося в Кремле, должен был жить при соборе “неотступно”, чтобы служить там “завсегды по родителех государских” 113. Отсюда можно заключить, [22] что Арсений никогда не оставлял Кремля. След., когда в 1610 г. Кремль был занят поляками, Арсений не оставил своего поста — Архангельского собора, но продолжал служить там по прежнему. След., он остался здесь потому, что этого требовали его обязанности, его долг. В “Прологе” 114 говорится, что Арсений удержан был в осаде “нуждею”, т. е. здесь выражена та мысль, что Арсений, оставшись в Кремле с поляками, не был в единомыслии с ними, так как он не по сочувствию в ним остался здесь, но по необходимости — по долгу своей службы.

Какая же была роль Арсения в Кремле? Судя по вышеуказанным грамотам 1611 г. можно думать, что Арсений принадлежал в Кремле в партии Салтыкова, Мстиславского и других, партии, желавшей возведения на Московский престол королевича Владислава. Такой вывод можно было бы сделать, если бы мы имели несколько свидетельств, подобных этим грамотам. Но на основании единичного факта нельзя строить такого вывода. Появление же имени Арсения на указанных грамотах — легко объясняется. Эти грамоты явились уже после низложения и заключения п. Гермогена 115. След., для придания большей ценности своим грамотам, московские бояре уже не могли воспользоваться его именем. Да притом, и. Соловьев справедливо замечает, что патриарх “ни в каком случае не согласился бы подписать грамоту, где бояре называло себя верными подданными Сигизмунда” 116. Лжепатриарха Игнатия тогда уже не было в Москве, “в челе кремлевского духовенства оставался Арсений — грек 117. Его-то именем и воспользовались московские бояре, чтобы показать свое желание — желанием и духовенства. Очень возможно, что они, не спрашивая согласия Арсения, внесло его имя в грамоты и принудили его подписаться под ними 118. Такие насилия встречались тогда сплошь и рядом.

Но если мы признаем шаткими эти доводы и согласимся, что Арсений добровольно подписался на этих грамотах, то здесь не будет большой вины со стороны Арсения. Он был иностранец и, потому, не понимая надлежащим образом интересов русского народа, мог совершенно искренне желать [23] кандидатуры королевича Владислава. Он не мог питать к полякам той ненависти, какую питал к ним природный русский. К вопросу о московском престолонаследии он мог, как чужеземец, относиться совершенно индифферентно.

Будучи даже более близким к русским интересам, Арсений при всем том мог желать кандидатуры королевича. Везде находя смуты, неустройства, “шатание”, рознь, он, естественно, желал видеть на их месте — покой и порядок. Не будучи глубоким политиком и, главное, не будучи русским человеком, он мог думать, что для достижения желанного покоя и порядка, необходим какой-нибудь царь, напр. Владислав. В нем он мог видеть надежду на умиротворение изнуренной земли. Не будучи русским, он не мог понять, что вся надежда в избрании — не какою-нибудь царя, но — русского царя, указанного всею землею, а не толпою заговорщиков...

Переходим, теперь, во времени окончания осады и взятия Кремля (октябрь — ноябрь 1612 г.), когда имя Арсения снова появляется в современных известиях.

В конце августа 1612 г. соединенными усилиями ополчений Пожарского и Трубецкого гетман Ходкевич был отражен от Москвы и отступил в Можайску. С этого времени и до конца октября под Москвою не происходило ничего замечательного. Но дело видимо близилось к концу и клонилось в пользу русских. Положение осажденных поляков в русских было ужасное, вследствие страшного голода 119. В это время находился в Кремле и наш Арсений. Подобно всем осажденным, и он не был застрахован от всех ужасов осады, и его жизнь была здесь слишком тяжела, В “Ином сказании о самозванце” читаем: “Галасунскому архиепископу бывшю во осаде в Кремли со окаянными поляки и немцы, и всеми потребами обнищавшую весь дом его поляки разграбиша и вся имения его и запасы поимаша, архиепископ же гладом помирая и уже...” и проч. 120.

К этому времени, именно в 21 октября 1612 года, современные сказания относят явление Арсению св. Сергия.

Мы имели под руками след. сказания об этом явлении: [24]

1) “Пролог” на 22 октября, статья: “В той же день празннуем Пресв. Богородице, избавления ради от ляхов”;

2) “Сказание о житии и о чюдесех препод, и богоносн. отца Сергия”, статья: “О явлении чюдотворца Сергия Галасунскому архиенископу Арсению” 121; 3) “Иное сказание о самозванцах”, статья: “О явлении Сергия чудотворца на Москве во осаде Галасунскому архиепископу Арсению, и о взятии у поляков града Китая” 122. Все эти источники почти согласно рассказывают об этом явлении. Несколько разнится от других только сказание “Пролога”. Мы приведем начало рассказа по “иному сказанию о самоз.”, а конец — по “прологу”.

Упомянув о тяжелом положении Арсения в Кремле 123, летописец так рассказывает о самом явлении Арсению св. Сергия: “архиепископ же (Арсений) гладом помирая и уже живота своего отчаявшуся и отходную ему проговорившу, лежащу ему в келии со единым старцом килеиником своим является ему великии в чудесех Сергии, пришед к велии тихо молитву сотворь. Архиепископ ж от зелные немощи едва ответ дает — аминь; и абие входит в келию его преподобн. Сергии и свет в келии возсия, и глагола ему св. Сергий: Арсение се убо Господь Бог молитв ради всенепорочные Владычицы нашея Богородицы и великих ради святителей Петра и Алексея и Ионы, да и аз грешный с ними асе ходатай бых, заутра град Китай предает в руце християном и врагов наших вскоре всех низложит и из града из вержет 124. Архиепископ же Арсений очи свои возвед и ясне видит близ одра его стояща великого Сергия чудотворца и познав его и едва став на ногу поклонися ему; он ж невидим бысть от очию его”... 125. Далее читаем в “Прологе”: “пронесеся же вскоре видение сие в слухи благочестивых воевод и всего православного российского воинства. И абие благонадежно бывше по словеси св. Сергиа, и вооружившеся приступиша ко граду, и вскоре взяша град Китай месяца октовриа в 22 день” 126. В заключение “Пролог” замечает, что со времени этого события уставиша праздник праздновати пресвятыя Богородицы, месяца октовриа в 22 день, и он же преславная [25] победа и заступление Богоматерними молитвами бысть, на воспоминание предбудущим родом, во славу Христа Бога”.

После взятия русскими Китая, 22 октября, поляки продержались в Кремле еще месяц. Доведенные голодом до отчаяния, они сдали, наконец, Кремль 27 ноября 127. В торжествах этого великого дня принимал участие и Арсений.

27 ноября ополчения Пожарского и Трубецкого, собравшись в двух различных местах Москвы, и взявши кресты и образа, двинулись в Китай-город и “сошлись у лобного места”, рассказывает г. Соловьев, “где Троицкий архимандрит Дионисий начал служить молебен, и вот из Фроловских (Спасских) ворот, из Кремля показался другой крестный ход: шел Галасунский (Архангельский) архиепископ Арсений с Кремлевским духовенством и несли Владимирскую: вопль и рыдания раздались в народе, который уже потерял было надежду когда либо увидать этот дорогой для москвичей и всех русских образ. После молебна войско и народ двинулись в Кремль”... 128).

Первым делом вождей народного ополчения, после очищения Москвы от поляков, было избрание царя по желанию всей земли. Выбор народа пал на Михаила Федоровича Романова. В этом великом событии не мог не принять участия и наш Арсений. Это участие доказывается подписью его на “грамоте, утвержденной о избрании Михаила Феодоровича... 129. На этой грамоте, писанной 11 мая 1613 г., Арсений подписался так; “смиренный Арсений, Божиею милостью, Архиепископ Архангельский”. 130.

Живя в это время в Москве, Арсений, естественно, принимал участие и в других событиях по поводу, избрания царя, напр. — в встрече его, происходившей 2 мая 131. “Иное сказание о самозв.” свидетельствует, что Арсений, вместе с другими лицами, встречал царя “близ царствующего града Москвы” 132. 11 июля происходило царское венчание, в котором участвовал и Арсений. О нем упоминается в двух местах “чина венчания” 133. В первое время, по избрании Михаила, делами, государства заведовала дума. В делах этой думы принимал участие и Арсений, [26] что доказывается его подписями на 2-х современных грамотах, именно-1) на “Соборной грамоте российского духовенства Строгановым”... 134, и 2) на “жалованной грамоте” (январь 1614 г.) духовенства и бояр кн. Д. Т. Трубецкому — за заслуги его в смутное время 135.

Переходим в новой эпохе в жизни Арсения — к назначению его на Суздальскую кафедру.

В каталоге Суздальских архиереев, помещенном в “Ист. Росс. иер”, под №23, читаем след.: “Арсений определен из греческих Галусинских епископов в 1584 году. Некоторые полагают, что он после был архиепископом 136. Преемником Арсения называется, далее (под № 24), Иовс 1589 года. И так, автор “Ист. Р. иер.” полагает, что Арсений Элассонский занимал Суздальскую кафедру с 1584 по 1589 г. Но, зная предыдущую жизнь Арсения, мы положительно утверждаем, что это известие “Ист. Р. Иер.” лишено всякого исторического основания.

Когда же Арсений был назначен на Суздальскую кафедру?

В “Ист. Росс. иер.”, в списке Суздальских владык, под № 28 читаем: “Арсений, хиротонисаю 1613137. Здесь несомненно разумеется наш Арсений. Но и это известие страдает неточностями: 1) Арсений не мог быть хиротонисан на Суздальскую кафедру, так как перед тем он был уже несколько лет архиепископом Архангельского собора. Да в приехал он в Россию уже в сане архиепископа. След., вместо “хиротонисан” нужно поставить здесь — “назначен”. 2) Арсений назначен в Суздаль не в 1613 г., а позже. Существуют еще 4 известия, указывающие на 1613 г., как на год назначения Арсения в Суздаль. Это свидетельства — 1) списка Суздальских архиереев, помещенного в “Ж. М. Н. П.”, 1852, ч. LXXV 138; 2) “исторического собрания о богоспасаемом граде Суждале”, составленного (в 1754 г.) ключарем Суздальского собора Ананиею Федоровым 139 3); “каталога учиненного... при преосв. Тихоне еп. Суждальском... о прежде бывших в Суждале преосвященных” 140, и 4) “Иного сказания о самозванцах” 141. [27]

Во все эти свидетельства совершенно неосновательны. Мы знаем, что в мае 1613 года Арсений был еще архиеписвопом Архангельского собора: так он подписался на грамоте о избрании Михаила Федоровича 142 и на грамоте к Строгановым 143. При Архангельском же соборе Арсений состоял и в январе 1614 года, что доказывает подпись его на “жалованной грамоте”, данной, в январе 1614 г., кн. Д. Т. Трубецкому 144. В 1613 и 1614 г. Суздальским архиеписвопом был еще предшественник Арсения — Герасим: он упоминается Суздальским архиепископом в сентябре 1614 г., когда он, вместе с кн. Б. М. Лыковым, был отправлен к атаманам казаков и в “воровским людям” уговорить их, чтобы “они от воровства отстали и крови крестьянской не проливали и городов и уездов не воевали” 145. Затем мы не встречаем дальнейших известий о Герасиме. Можно, поэтому, думать, что он скончался вскоре после своего посольства к казакам. Преемником его был Арсений. И так, необходимо признать, что Арсений назначен на Суздальскую архиепископию в конце 1614 г., или начале 1615 г. Более точного указания не можем сделать. В первый раз он упоминается, как архиепископ Суздальский, в грамоте 1617 года 146.

В “Соборной грамоте Росс. духовенства Строгановым”, писанной в мае 1613 г., Арсений подписался так: “Смиренный Арсений, Божиею милостью, Архиепископ Архангельский и Тверский и Кашинский” 147. Отсюда видно, что в 1613 г. Арсений был назначен в Тверь; но, по каким-то неизвестным для нас причинам, это назначение не состоялось. Это подтверждается тем, что в “Ист. Рос. Иер.”, в списке Тверских иерархов, перед Пафнутием (хиротонисан в 1608 г.) стоит (без №) “Арсений II сомнительный148. След. и автор “Ист. Рос. Иер.” имел указания на какие-то отношения какого-то Арсения с тверской архиепископии. Имея в виду вышеуказанное свидетельство “Соборной грамоты Строгановым”, можно допустить, что здесь разумеется наш Арсений.

Относительно деятельности Арсения в Суздале [28] приходится довольствоваться весьма немногими и отрывочными фактами. Перечислим эти факты.

1) В “Актах Исторических”, т. I, под № 200 помещена “Жалованная грамота Суздальскому епископу Варлааму, о архиерейских вотчинах”. Эта грамота, данная Иваном Васильевичем IV, в 1578 г., освобождала вотчины Суздальской кафедры от многих государственных и земских повинностей. После грамоты Ивана IV следуют, под тем же № 200, “подтвердительные записи” следующих царей, данные преемникам еп. Варлаама. 4-я и 5-я “подтвердительные записи” даны архиеп. Арсению, в 7125 (1617) году. Эти “записи”, не дававшие Суздальской кафедре никаких новых прав, но подтверждавшие только прежние права, были выданы царем по просьбе Арсения. 2) В первых годах ХУП ст. Суздальским архиепископом был Герасим (не предшественник Арсения, а другой). Неизвестно, по какому случаю он находился в Москве в 1605 г., когда ею овладел Лжедимитрий I. “Поляки взяли его в плен; принуждали, чтобы он послал грамоты в свою паству с повелением — молиться за самозванца. Святитель не согласился. Его посадили под стражу в Чудов монастырь” 149, где он умер и погребен. Память Герасима уважалась суздальцами: они желали иметь у себя его останки. Арсений принялся за это дело и выхлопотал у царя разрешение — перевезти тело Герасима в Суздаль. В каком году это происходило — неизвестно, так как указаний на это мы не нашли в “Ист. собрании о граде Суждале”, откуда заимствуем это известие 150.

3) Последние годы своей страдальческой жизни несчастная Ксения Борисовна Годунова (в иночестве Ольга) провела в Суздальском Покровском женском монастыре, где и скончалась 30 августа 1622 г. 151. “Перед смертию она била челом царю, чтоб позволил похоронить ее в Троицком Сергиеве монастыре вместе с отцом и матерью. — Царь исполнил просьбу” 152. Этот последний печальный долг царственной фамилии Годуновых пришлось выполнить [29] Арсению: он перевез тело Ксении в Москву. За это дело Арсений взялся по царскому повелению, как показывает “царская грамота (1622 г.)” 153.

4) Укажем, наконец, на несколько фактов, свидетельствующих об отношениях Арсения к местной святыне, которою так богат древний Суздаль. В 3 главе 3 част., “Ист. собрания о граде Суждале”, где собраны доказательства святости местных святителей Федора и Иоанна, первым доказательством поставлено то, что память этих святителей всегда праздновалась Арсением 154. Второе доказательство — то, что Арсений (как и другие суздальские архиереи) оканчивал “свои писания (с коих имеются многие отпуски) к разным персонам” писанные 155 таким образом: “а милость Божия и пречистые Богородицы, и великих святителей и чудотворцев Иоанна и Феодора Суждальских да будет” 156. Сюда же относится и то обстоятельство, что Арсений по повелению п. Филарета “прилежно и достоверно испытывал” о чудесах, бывших в Суздале от местной иконы Казанской Богоматери и, собрав эти свидетельства, отправил их к патриарху 157.

Живя в Суздале, Арсений принимал иногда участие и в современных общерусских событиях. Так, известно, что он-1) участвовал на соборе 1618 г., учрежденном по делу Троицкого архимандрита Дионисия и его сотрудников по исправлению печатных книг 158; 2) в январе 1619 г. находясь в Москве, Арсений участвовал в избрании и рукоположении священно-инока Иосифа в сан архиепископа Рязанского 159; 3) в июне 1619 года Арсений принимал участие в приеме и поставлении Филарета Никитича в сан патриарха всероссийского 160.

О годе смерти Арсения существуют разноречивые показания. “Ист. Р. Иер.” утверждает, что он умер в 1624 г. 161. Список суздальских архиереев, помещенный в Ж. М. Н. П.”, 1852, ч. LXXV 162, годом смерти Арсения называет 1629 год; “Каталог учиненный... при пр. Тихоне... о прежде бывших в Суждале преосвященных 163 свидетельствует, что Арсений умер в 1634 году. [30]

Известие “Ист. Pос. Иер.” должно быть отвергнуто потому, что в 1624 году Арсений был еще жив. В этом году, как свидетельствует гр. М. Толстой, Арсений пожертвовал в Суздальский Ризположенский женский монастырь — медный ковшик, который и теперь там хранится 164-2-е указание также лишено оснований: Арсений не мог быть Суздальским архиепископом в 1629 году, потому что, уже в 1628 году, мы встречаем суздальским архиеписком Иосифа, преемника Аресния 165. Понятно, после этого, что 3-е указание совершенно неосновательно.

В каком же году умер Арсений? Мы видели, что в 1624 г. он был жив. А в 1626 г. мы не находим уже Арсения в числе русских святителей. В этом году, во время страшного Московского пожара 3 мая сгорела на Патриаршем дворе “Настольная грамота”, данная в 1619 г. п. Феофаном и русскими святителями — п. Филарету 166. Тогда была составлена новая “Утвердительная грамота” п. Филарету 167. Это был документ первостепенной важности, а потому он был подписан всеми наличными русскими святителями 168. Но между этими подписями мы не находим подписи Суздальского и Тарусского архиепископа Арсения. Чем это объясняется? — болезнью, невозможностью приехать в Москву и т. п. — нельзя, потому что по этому делу не было созываемо собора в Москве, а просто была составлена грамота и рассылалась для подписи тем святителям, которых не было тогда в Москве. Если бы Арсений был жив в мае 1626 г., если бы он даже был болен в это время, то и тогда он подписал бы эту грамоту, как документ слишком важный. Но так как мы не видим на нем подписи Арсения, то естественно заключить, что в мае 1626 г. его уже не было в живых. И так, Арсений умер в 1625 году, иди в начале 1626 г., после 12-тилетнего святительствования в Суздале. На этот год кончины Арсения указывает и “Ист. собр. о граде Суждале” 169. Он умер 29 апреля 170.

“Ист. собр. о гр. Сужд.” говорит, что Арсений “положен бысть в Суздальской соборной церкви у западного левого столба” 171. Гр. М. Толстой прибавляет, что он [31] погребен у левой стороны этого столба 172. Но из плана Суздальского собора, приложенного к “Истор. собр. о гр. Суж.”, видно 173, что гроб Арсения находится у правой стороны столба.

История Арсения в Суздале не кончалась с его смертью. В 1668 г. Суздальский архиепископ Стефан доносил п. Иосафу, что на гробе Арсения осыпался кирпичный свод и земля, так что виден самый гроб, и потому “подле тоя гробницы непочиня стоять нельзя174. На это донесение п. Иосаф отвечал, что после совещания с царем и патриархами — Паисием Александрийским и Макарием Антиохийскими, решено — освидетельствовать гроб Арсения, для какой цели и посылается в Суздаль чудовский архимандрит Иоаким 175. Произведя освидетельствовоние, архиеп. Стефан отвечал патриарху, что он с архим. Иоакимом “мощи Арсения архиепископа досматривали, и те мощи в новой гроб преложили и поставили на прежнем месте” 176.

Гр. М. Толстой прибавляет, что “мощи обретены нетленными177. Но автор “Ист. собрания”... не говорит этого, если не считать намеком на это обстоятельство того, что он называет тело Арсения “мощами”. Он прибавляет только дальше, что архиеп. Стефан и архим. Иоаким совершили 28 апреля (канун дня кончины Арсения) того же года литургию и панихиду над “мощами его; а в июле того же года была устроена над гробом Арсения деревянная “гробница” 178. Можно думать, что гр. Толстой основывался в этом случае на местном предании, что свидетельствует о глубоком уважении суздальцев к памяти Арсения.

Существуют и другие доказательства того, что в Суздаль жила (в XVIII веке) память об Арсении, как о человеке святой жизни. Эти свидетельства мы заимствуем из “Ист. собрания о граде Суждале”.

Во первых, автор этого памятника везде, где только приходится ему говорить об Арсении, называет его — то “святителем” (стр. 46-47, 154, 201), то “святым” (203 с. даже — “чудотворцем” (34 с). Замечательно, что последний [32] эпитет дан Арсению архиеп. Стефаном, свидетельствовавшим тело его. Подобное благоговение в памяти Арсения питали и другие суздальские архиереи. Напр. в 1756 г. митрополит Силвестр, обратив внимание на гробницу “великого святителя” Арсения, велел устроить над нею железную решетку — “да не попираемо будет то место народом” (153 с). “И ныне то место” — прибавляет автор — “всем есть знаемо” (ibid). Следовательно, память об Арсении жила не только у людей книжных, но и в народе.

Мы имеем еще более сильное доказательство того, что суздальцы относились к Арсению, как к человеку святому. Это — существование в Суздале, и окрестностях его, икон с ликом Арсения. Автор “Ист. собрания”... насчитывает пять известных ему икон с изображением Арсения (33-34 стр.). Одна из этих икон была написана в 1668 году, тотчас после освидетельствования гроба Арсения 179. Так ли относятся суздальцы и теперь в Арсению — мы не знаем. Но, имея в виду, что гр. М. В. Толстой (посетивший Суздаль в 1868 году) передает местное предание о том, что при освидетельствовании гроба Арсения в 1868 г. тело его найдено нетленным 180, — можно предположить, что и в настоящее время суздальцы относятся к Арсению, как к святому человеку.

Для полноты очерка жизни Арсения необходимо сделать характеристику умственной и нравственной личности его — насколько это будет возможно при скудости и отрывочности наших известий о нем. Кроме известных нам фактов из жизни Арсения, мы должны иметь в виду и “Descriptio” потому, что для характеристики писателя, сочинения его могут представлять богатый материал. Но “Descriptio” написано с замечательной объективностью: личность автора проглядывает в нем весьма редко и то — в двух-трех словах. Положим, нельзя не отнестись с уважением к писателю, который менее всего занят собою, — нельзя не видеть в этом черты его высокого благородства; но в данном случае, при скудости других материалов, нельзя и не [33] пожалеть о том, что Арсений слишком объективен в своем сочинении.

Современный греческий историк Сафа называет Арсения “ученым (ologioV) архиепископом” 181. Г. Терновский говорит о нем, что он известен “своею образованностью и литературными произведениями” 182). Действительно, об Арсении можно сказать, что он был — если не “ученым”, то, несомненно, “образованным” человеком. Мы знаем, что Арсений в продолжение 2 лет был учителем Львовской братской школы, где преподавал греческий и славянский языки. В каком бы объеме он ни читал там эти предметы, во всяком случае он должен был обладать и известной долей знаний и педагогическими способностями. А что у него было то и другое — это ясно доказывается теми плодами, какие принесла деятельность его во Львове (см. выше). Еще с большим правом мы должны назвать Арсения человеком образованным, если, обратим внимание на то, что он, будучи греком, преподавал славянский язык. Доказательством образованности Арсения служит, наконец, его “Descriptio”. Правда, это сочинение не может быть названо замечательным в стилистическом отношении; но, тем не менее, в нем не мало достоинств 183. Оно написано очень живо; в авторе замечается большая наблюдательность. Тон всего сочинения — мягкий, ровный, спокойный. Отличительная черта его — объективность. Автор говорит о себе лишь на столько, на сколько он участвовал в описываемых событиях. И в последних случаях он говорит о себе всегда скромно и просто. Сочинение не без недостатков, конечно; но они — внешнего характера, напр. отсутствие хронологии, повторения фраз, даже целых периодов и т. п.

Первая черта нравственной личности Арсения — необыкновенная скромность, смирение. Оно проглядывает в каждой строве его “Descriptio” — в отзывах как о себе, так и о других. Самого себя он называет “смиренным” “малейшим из всех” (omnium minimum), “презреннейшим грешником” (peccatorem abjectissimum), и т. п. Отзывы [34] его о других лицах, далеких для него — весьма почтительны. Напр., царя Феодора он величает: — “знаменитейшим”, “величайшим, могущественнейшим” и проч.; царицу Ирину “прекраснейшею, богобоязненной, благочестивейшей” и т. п. Также почтительны его отзывы о Б. Годунове, посольском дьяке Анд. Щелкалове, польском канцлере Яне Замойском и др. Мы могли бы заподозрить искренность всех этих эпитетов, так как понимаем их преувеличенность, — если бы имели доказательства близости Арсения к этим лицам, и если бы видели, что привязанность его к ним была награждена. Эта почтительность выражений Арсения объясняется единственно главною чертою его характера — смирением. Еще почтительнее отзывается он о людях близких себе, напр.: Иеремию II он называет — “великим мужем, божественным, вторым подобием Иова и пророка Иеремии” и т. п.

Также часто проглядывает в “Descriptio” и “другая черта характера Арсения — простота души старчески-юной, наивной. Особенно резко она проглядывает там, где Арсений описывает роскошь и великолепие царских палат в Москве. Богатые наряды царя, царицы, придворных и проч. Здесь нет конца его детски-наивному изумлению...

Третья черта его личности — необыкновенная мягкость характера. Общий тон “Descriptio” — довольство решительно всем. Он доволен и путешествием по Польше, тамошними приемами, и поездкою в Москву, приемами, ласкою и щедростью царя и царицы и пp., и пр. 184. Очень характеристично след. проявление его мягкости: когда Арсений, на аудиенции у царицы, выслушал горячую речь Ирины, в которой она просила святителей молиться о даровании ей наследника, на него эта страстная мольба произвела такое сильное впечатление, что он заплакал. Нигде мы не встречаем резкого отзыва Арсения о ком-либо. Замечательно также, что он сохранил хорошие воспоминания о всех местах своей деятельности. В Элассон, напр., он досылает ценные подарки. О Львове нигде не отзывается дурно. При Архангельском соборе он служит около 20 лет и — не [35] жалуется на такую узкую сферу деятельности. Получив назначение в Суздаль, он живет здесь до самой смерти, не просится никуда в другое место, не ищет ничего нового. Везде он доволен своим положением, со всеми уживается.

Нельзя не обратить внимания и на то, что никто, сколько нам известно, не сделал дурного отзыва об Арсении. Мы знаем одни хорошие отзывы о нем, напр. Константинопольского патриарха Феолипта, Александрийского патриарха Сильвестра (см. выше) и проч.

Таков был характер Арсения. Этому характеру вполне соответствовала и его жизнь. Мы не знаем в жизни Арсения ни одного такого поступка, за который можно было бы упрекнуть его, который бы лег на него грязным пятном, а между тем он жил в России в то время, когда — по меткому выражению старицы Марфы — “всяких чинов люди по грехам измалодушествовались185, когда — по другому характерному выражению современника — “не было истины ни в ком: ни в патриархе, ни в народе, ни в церковном чине” 186. При своем характере — мягком, добром — Арсений не мог кинуться в водоворот политических страстей. У него лежало сердце к одному делу — служению церкви. Ревность его к своему служению резко проявилась в смутное время. В тяжелое для Москвы время 1611-12 гг., когда Москвою овладели и господствовали в ней поляки, Арсений остался верным стражем того поста, на который был поставлен церковной властью: он не оставил своего Архангельского собора. Доказательством безукоризненной жизни Арсения служит, наконец, то обстоятельство, что после своей смерти он чествуется в Суздале, как святой человек.

Вообще личность Арсения представляется довольно светлой, симпатичной... Если мы ничего почти не сказали о недостатках Арсения, то вовсе не из желания скрыть их, а единственно потому, что дошедшие до нас источники ничего не говорить о них.

Мы кончили биографию Арсения. Наш рассказ нельзя назвать полным очерком его жизни. Такого очерка [36] невозможно составить теперь, при существующих весьма скудных материалах. Мы не думаем, однако, чтобы на родине Арсения — в Греции и, особенно, в Элассоне, не осталось никаких следов его деятельности, никаких указаний на его тамошнюю жизнь. Точно также должны были сохраниться следы его жизни во Львове. Не бесследно, думаем, протекло и его 20-ти летнее служение Архангельскому собору. Но самый богатый материал должен был остаться в Суздале, где он прожил около 12 лет 187. Только собравши весь этот материал можно будет представить полный очерк жизни и деятельности Арсения Элассонского.

II.

Библиография “Descriptio itineris in Moscoviam”.

Что “Descriptio itineris in Moscoviam” написано Арсением архиеп. Элассонским, а не кем либо другим, в этом нет никакого сомнения. Никогда этот вопрос не возбуждал сомнений и — никто (кроме г. Старчевского) не приписывал принадлежность “Descriptio”, какому-либо другому лицу. Все издатели “Descriptio” и все лица, упоминавшие о нем, единогласно приписывают “Descriptio” Арсению Элассонскому. Не будем приводить свидетельств этих лиц, но только укажем на такие авторитеты, как Бекуан, Вихмани, Аделунг, А. Н. Муравьев (“Сношения Росс. с Вост.” ч. I), пр. Филарет, Софа и др.

Когда написано Арсением “Descriptio”? Ни в самом “Д — о”, ни в известиях о нем, нигде мы не нашли решения этого вопроса. Один только г. Старчевский говорит, что “D-о” написано Арсением “по возвращении из России” 188. Правда, мы знаем, что Арсений мог быть в Греции между 1589 и 1592 гг.; но нельзя согласиться, чтобы именно в это время было написано им “D-о”: нужно полагать, что оно написано гораздо позже этого времени.

1) Главный предмет “D-о” рассказ об учреждении [37] патриаршества в России. Но как описано Арсением это событие? Прежде всего мы замечаем в описании, как этого главного события, так и других подобных обстоятельств — полнейшее отсутствие хронологии. Мы встречаем в “D-о” только 3 точные хронологические указания: 1 мая 1588 г. — день, в который Арсений получил во Львове письмо от Иеремии; 20 мая того же года — один из дней пребывания Арсения в Замостье; 26 января 1589 г. — день поставления Иова в сан патриарха. При указании же времени событий Арсений выражается очень неопределенно: “через 10 дней”, “по истечении определенного времени”, “по прошествии дней, недель” и т. п. 2) Далее, мы замечаем в “D-о” редкое упоминание собственных имен. Мы встречаем только след. имена: ц. Феодр, и. Ирина, п. Иеремия, п. Иов, Борис (Годунов), А. и В. Щелкаловы, польский канцлер Иоанн (Замойский), митр. Иерофей, архидиакон Леонтий и — только. А между тем, Арсению приходилось встречаться в это время с очень многими лицами, а с некоторыми и сходиться очень близко, но о большинстве встречавшихся ему лиц он глухо говорит: “епископы”, “бояре”, “военачальники”, “казначей”, “великий протопоп” и т. п. 3) Наконец, сравнивая рассказ Арсения об учреждении патриаршества с русскими известиями, мы видим, что некоторые события пропущены Арсением, другие изменены. — Все эти недостатки “D-о” ясно показывают, что оно написано Арсением долго спустя после описываемых событий, когда память стала изменять ему.

Об одном только событии Арсений говорит очень подробно и точно. Это — об обряде поставления Иова в сан патриарха.

Не приходилось ли Арсению после поставления п. Иова вторично видеть этот обряд? Мы не имеем прямых свидетельств о том, что Арсений участвовал в поставлении п. Гермогена; но в этом нельзя сомневаться, так как в то время (1606 г.) Арсений жил в Москве. При совершении этого-то поставления он и возобновил свои воспоминания об обряде поставления п. Иова. — Поставление п. Гермогена [38] происходило в 1606 году. Отсюда мы делаем тот вывод, что “D — о” написано Арсением после 1606 года.

Если этот вывод верен, то местом написания “D — o” должно признать Москву, так как в 1606 г. Арсений был еще архиепископом Архангельского собора.

Для чего и для кого написано “D-о”? — Г. Терновский говорит, что “D-о” “носит более официальный характер189. Трудно согласиться с таким мнением: “Д — о” нимало не походит на официальный документ. Мы уже говорили, что в “D — o” нет почти никакой хронологии и, что в нем замечаются некоторые пропуски: то и другое не было бы допущено в официальном документе. Кроме того, мы знаем, что “D-о”, как свидетельствует г. Сафа (“Neoell. Qilolog, 206”), написано стихами: а стихотворное изложение не терпимо в официальном документе. Итак, “D-о” есть сочинение совершенно частного характера. Начало его напоминает — как бы письмо к какому-то лицу: “Scias velim, frater, quod die” и пр. Подобных фраз, выражающих обращение автора к определенному лицу, не встречаем более в “D-о”. Но и одной этой фразы вполне достаточно, чтобы видеть, что “D-о” написано к какому-то неизвестному нам лицу с той целью, чтобы познакомить его с описываемыми событиями.

Где находится оригинал этого сочинения? Вихтанн, в своем предисловии к “D — o” говорит: “кодекс (codex) этого путешествия... находился в Турине” 190. Но неизвестно что он разумеет здесь под словом “codex”? — подлинник, или копию, список? Аделунг говорит определенно: “неизвестно, где хранится оригинал этого... документа” 191. Другие издатели “D-о” выражаются в том же смысле. Затем Аделунг говорит, что в Турине существует копия “D — о” — “единственная, сколько известно до сих пор” 192). Почему этот Туринский манускрипт “D-о” считают копией, а не подлинником, Аделунг не объясняет.

Туринская копия (а след. и оригинал) написана на новогреческом языке, как говорят итальянские издатели “D-о” 193, Вихманн (стр. 57), Аделунг (стр. 382) я друг. По [39] свидетельству Сафы — “D-о” написано “в 15-ти сложных (dekapenta sullabon) стихах” 194). Итальянские издатели говорят, что рукопись написана “не особенно старательно”, что речь изобилует многими варварскими словами” (vocibus barbaris) 195. Особенно интересные сведения о Туринском манускрипте сообщает известный библиограф С. А. Соболевский, видевший манускрипт в 1848 г. Он говорит: “рукопись эта, по величине, равняется книге в 12 долю листа нашего времени, писана на бумаге, почерк четкой... На белых листах, в начале и в конце книги, написаны разными почерками имена прежних ее владетелей, разные замечания, числа и годы и пр.” 196. Наконец, итальянские издатели сообщают, что эта рукопись (chartaceus codex) находится в Туринской королевской библиотеке, под “№ CCCXXXVII в. 1. 5.” и состоит из 57 листов 197. Они же относят рукопись к концу XVI века (circa finem saeculi XVI) 198, а г. Соболевский говорит, что почерк рукописи “конца XVI, или начала XVII века199. Мы полагаем (см. выше), что “D-о” написано Арсением после 1606 года; след., наше мнение не разногласить с показанием г. Соболевского.

Еще один вопрос относительно Туринского манускрипта — о месте его нахождения. Вихманн говорит (стр. 67), что Туринский манускрипт “находился пред завоеванием французами Италии 200 — в Турине”. След., в то время, когда Вихманн писал это (1820 г.), манускрипта уже не было в Турине. Тоже утверждает и Аделунг, но прибавляет и новое — именно, он говорит (стр. 382), что рукопись “принадлежала прежде Туринской королевской библиотеке... Во время же революции, когда Турин был взят французами, рукопись была отослана в Париж, где и находится теперь 201, также в королевской библиотеке”. Но это свидетельство Аделунга оказывается ошибочным. Г. Соболевский, посетивший Турин в 1878 г., нашел в тамошней королевской библиотеке означенный манускрипт “D-о”. Вот как он говорить об этом: “В 1848 г, осенью, находясь в Турине, я нашел в тамошней королевской библиотеке, и не без малого труда, рукопись сочинения Арсения Элансонского... [40]

Я имел намерение скопировать весь этот манускрипт на прозрачной бумаге; но как в не топленной библиотеке было очень холодно, а для взятия на дом требовались просьба в время, то, в ожидании желаемого разрешения, я списал только первую страницу манускрипта, и находящиеся на нем приписки. Тут начались военные действия с Австрией, посольство наше выехало из Турина и я, не получив разрешения взять этот памятник на дом, должен был уехать. Списанные мною листки с означением № рукописи переданы были мною М. П. Погодину. Где они теперь — не знаю” 202. Нельзя, однако ж, думать, чтобы Аделунг сообщил свое известие без всяких оснований. Можно предположить, что рукопись “D-о”, действительно, некоторое время, именно с французской революции, находилась в Париже, а потом снова возвращена в Турин, где и находится теперь.

Перейдем в обозреиию изданий и переводов “Descriptio”. 1) Первое издание “D-о” — итальянское 1749 года. Издатели его говорят, что до них “не было издаваемо это сочинение и никогда об этом авторе (Арсение) не было сделано никакого упоминания” 203. Об этом издании говорят — Вихманн (с. 57), Аделунг (с. 382) и Сафа (с. 206). Первые два называют это издание “дорогим и редким”. Оно принадлежит трем итальянским учении — Пазино (Pasinus). Ривотелла (Rivautella) и Берта (Berta). В 1749 г. они издали “Codices manuscripti Biblothecae Taurinensis Athenaei” (Taurini, I и II, больш. in folio). В I томе, на стр. 433-439, помещено “Description — в новогреческом оригинале и с латинским переводом его. Но замечанию Вихманна — рукопись издана здесь “вполне”. К “Д — о” издатели предпослали свое предисловие на латинском языке 204.

Вихманн ничего не говорит о достоинствах этого издания. Аделунг ничего также не говорит об издании новогреческого текста; но о латинском переводе его замечает тоже, что заметили сами издатели его. Они говорят, что речь новогреческого текста изобилует “многими варварскими (т. е. русскими) словами, значения которых мы не могли попять. Поэтому... некоторые греческие слова не довольно ясно [41] прочтены нами, или — переведены общими латинскими выражениями205. Г. Соболевский замечает, что самый новогреческий текст прочтен и напечатан первыми издателями весьма неисправно: “издатели — говорит он, — каталога Туринской библиотеки напечатали текст памятника очень небрежно: ибо, по сличении переписанной мною первой страницы с печатным текстом, нашлось несколько ошибок и даже пропущенных слов; сверх того они сами... признаются, что многих слов не поняли; это вероятно или русские слова, писанные греческими буквами, или выражения греко-российского церковного обряда” 206. Можно, поэтому, судить, как неисправно было это первое издание, если на одной первой странице нашлись такие крупные недостатки. Причину такой неисправности итальянских издателей Сафа объясняет следующим образом: “издание греческого текста сделано не точно (adlia) и наполнено многими значительными (down) недостатками: издатели... принявши это сочинение за прозаическое, таким и поместили его в каталоге, вопреки разделению его на 15-тисложные строфы207.

2) В 1809 году издан Бекманом латинский перевод “Descriptio” Аделунг говорит следующее об этом издании: “так как каталог Туринской библиотеки сделался очень редким и дорогим, то со стороны Бекмана (Beckman) было большой заслугою, что он сообщил довольно подробное известие (Nachricht) об этом путешествии Арсения” 208. Но Вихманн (с, 57) и Сафа (с. 206) утверждают, что Бекман издал — не “известие” (Nachricht) о “D-о”, а полный латинский перевод его. Это была перепечатка латинского перевода итальянских издателей; след. и издание Бекмана страдает теми же недостатками. Оно носит такое заглавие: “Literatur der altern Reisebeschreibungen”. Латинский перевод “D — o” помещен здесь в I томе — статья 3, стр. 504-420 209).

3) Следующее издание принадлежит Б. фот Вихман ну 210. В 1820 г. он издал “Sammlung bisher noch ungedruckter kleiner Schriften zur altern Geschichte und Rentniss des Russischen Reichs” (I В., Berlin, 8°). В этом сборнике [42] 3-ей статьей помещено, на стр. 60-122, “Descriptio” Арсения. Здесь помещен — так как и у Бекмана, — латинский перевод “D-о”, сделанный итальянскими издателями. Вихманн перепечатал его без всяких поправок но оригиналу. К переводу он предпослал свое небольшое предисловие (с. 57) и предисловие итальянских издателей (с 59-60). На полях “D-о” стоят цифры страниц итальянского издания (433-469 стр.) 211.

4) В 1841-42 г. вышел в свет сборник г. А. В. Старчевского — “Historiae Ruthenicae Scriptores exteri saeculi. XVI” (V, I et II, Berolini et Petropoli, in-4, Lexicon — octav format). Во II томе, под № 10 помещено “Arsenii Elassonis Archiepiecopi, iter in Moscoviam”. След., здесь снова встречаем латинский перевод “Д — о”. Он перепечатан Старчевским из итальянского издания, или из Вихманна, но не из Бекмана, так как Старчевский в своем предисловии не упоминает о последнем 212. Предисловие Старчевского к “D-о” наполнено такими грубыми ошибками (см. о них выше — в “биографии”), что не заслуживает никакого внимания.

5) В 1857 г. появился французский перевод “D-о”, сделанный о. иезуитом кн. Ав. Голицыным. Он носит такое заглавие: “Document relatif au Patriarcat Moscovite, 1859” (Paris, 1857, 1 v., in 16, 96 pag.). С какого текста — греческого или латинского — сделан этот французский перевод и каковы его достоинства, — г. М. Полуденский (у которого заимствуем это известие) не объясняет 213. Об этом переводе упоминает Сафа (стр. 206).

6) О последнем — греческом издания “D-о” мы узнаем из свидетельства Сафы. Упомянув, что итальянские издатели наделали много ошибок вследствие того, что привяли “Д — о” за прозаическое произведение, тогда как оно написано стихами, Сафа продолжает: “в 1859 году к. spuridwn ZamelioV, исправивши и восстановивши стихотворный размер издал творение Арсения, на которое он смотрит не как на положительный образец поэтического вдохновения, или повествовательного искусства автора, но как на серьезное историческое воспоминание” 214. Это издание носит такое [43] заглавие: “KadidVosiV Patriareiou en Rossia”. И так, издание г. К. С. Зампелиоса есть критическое. Нельзя, поэтому, не пожалеть, что мы не могли воспользоваться их.

Это было последнее издание “D-о” в целом его составе. Далее идут более или менее обширные обозрения его. Из иностранных мы знаем только обозрение Аделунга, Оно помещено в “Kritiesch-Literarische Ubersicbt der Reisenden in Russland bis 1700” (В. I, SPB. und Leipzig, 1846, № 96, стр. 379-401). Содержание “D-о” передано здесь довольно подробно. Но для нас имеют особенную ценность примечания (отчасти — исторического, но больше — филологического содержания), которыми Аделунг снабдил свой труд. Это обозрение сделано по латинскому переводу итальянского издания, при чем г. Аделунг замечает, что он исправлял латинский текст по новогреческому оригиналу (того же издания). В России напечатаны след. обозрения “Descriptio”: 1) Первое — сколько нам известно — обозрение было помещено в “С.-Петербургском Вестнике” 1788 года (м. сентябрь, стр. 174-177). Мы не имели под руками этого журнала, но пользовались полною выпискою из него, помещенною в рукописи Киево-Софийской библиотеки: “собрание разных выписок”. Редактор “С.-Петербургского Вестника”, упомянув в своем предисловии о латинском переводе “D — о”, сделанном итальянскими издателями, продолжает: с этого-то латинского перевода, “выписав сократительно знатнейшие происшествия г. Бакмейстер... сообщил их нам на немецком языке для помещения в с-петербургском ием. жур., который мы перевед (?) на российский язык, читателям нашим сообщаем”. Этот перевод обозрения, сделанного Бакмейстером, носит такое заглавие: “О установлении патриаршества в России; выписано из поденной записки 215 архиеп. Арсения, бывшего с греческим патриархом Иеремеем в Москве во время царствования царя Федора Иоанновича”. Обозрение начинается с приезда п. Иеремии в Смоленск. Оно ведется довольно подробно и близко к подлиннику. Составитель, употребляет нередко целые выражения Арсения. Это обозрение значительно меньше обозрения Аделунга. [44]

2) В “Вестнике Европы” 1820 года, 22 (стр. 122-128) и 23 (стр. 205-211) помещено обозрение “D — о” по изданию Вихманна. Это обозрение составлено очень коротко, значительно меньше предыдущего. По местам встречаются буквальные выписки из “D-о”. Обозрение начинается с приезда Иеремии в Москву.

3) В “Библиографических записках”, 1858 года, № 3, в статье: “Материал для истории учреждения патриартества в России” М. Полуденского (стр. 76-81), сделано обозрение “D — о” по французскому переводу кн. А. Голицына. Это обозрение — самое короткое; довольно подробно изложен только путь Арсения из Львова до Смоленска. Е обозрению приложена заметка С. Соболевского о Туринском манускрипте и итальянском издании “D-о” (стр. 81), которою мы уже пользовались.

4) В “Чтениях Моск. Общ. Ист. и Др. Р.”, 1863 года, № 2, помещено в русском переводе г. Клеванова — обозрение Аделунга.

Затем, немногие выписки из “D-о” встречаем в след. сочинениях: 1) “Сношения России с Востоком”. А. И. Муравьева, ч. I, гл. IV, стр. 193 — 224; 2) “История государства Российского”, Н. M. Карамзина, т. X, стр. 110-116 в примечания к X тому: 205-ое, 215-е, 216-е, 217-е; 3) “Домашний быт русских цариц XVI и XVII вв.”, И. Забелина, стр. 358-363; 4) “Учреждение в России патриаршества”, А. П. Зернина 216, стр. 22-23.

Предлагаемый ниже перевод “Descriptio” на русский язык сделан нами с латинского перевода его, помещенного в сборнике Вихманна. Других изданий мы не нашли. Мы уже знаем, что этот латинский перевод “D-о” сделан итальянскими издателями с неправильной рочтенного ими новогреческого оригинала. След., все ошибки (пропуски, вставки, неточности и пр.) латинского перевода остались и в нашем.

Заметим еще, что мы старались переводить “Descriptio” как можно буквальнее, чтобы, с одной стороны, соблюсти точность во всех подробностях рассказа, а с другой, чтобы удержать самый склад речи автора.

(Окончание будет)

Текст воспроизведен по изданию: Арсений архиепископ Элассонский и его “Описание путешествия в Московию”. (1588-89 гг.) // Историческая библиотека, № 9. 1879

© текст - Оглоблин Н. 1879
© сетевая версия - Трофимов С. 2009
© OCR - Трофимов С. 2009
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Историческая библиотека. 1879