Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

КЛОД ГЮГО

ЗАПИСКИ ОБ ИНДИИ

NOTTES SUR L'INDE. D'APRES UN VOYAGE FAIT PENDANT LES ANNEES 1769, 1770, 1771, ET 1772. PAR M. HUGO CAPITAINE DE DRAGON.

ANNEE MDCCLXXV

ГЛАВА III

Краткое описание моего путешествия и некоторые сведения о внутренних районах Индии

Франция намеревалась выступить в Индии, чтобы отвлечь внимание англичан от Испании, у которой те отняли Факлендские 1 острова. В мае 1769 г. я получил письмо от герцога де Шуазёля с приказанием явиться в Версаль.

Мне было предложено отправиться в Индию в распоряжение подполковника кавалерии г-на Хюгеля.

10 августа 1769 г. 2 мне пожаловали чин капитана кавалерии и назначили жалованье 2700 ливров с обещанием выплатить половину его при моем возвращении (но обещание это не сдержали).

В ноябре того же года я отплыл из Бордо на корабле “Дюк де Праслин” вместе с г-ном Хюгелем, двумя топографами, одним лейтенантом артиллерии, одним гусарским лейтенантом и двумя сержантами кавалерии. Все они — участники нашей экспедиции.

Я наделал долгов на 4800 ливров для своего снаряжения, обмундирования и приобретения оружия.

Мы пережили ужасную погоду у мыса Финистер. В шести днях пути до мыса Доброй Надежды на борту нашего корабля возник пожар. У нас было вполне достаточно воды, чтобы его потушить, но не было питьевой воды. Мы принудили капитана причалить к берегу. Так случай заставил нас в марте 1770 г., через четыре месяца после нашего отплытия, встать на рейд у мыса Доброй Надежды.

Там мы узнали, что Набаб Айдер-Али-Кам добился больших успехов в борьбе с англичанами. Тогда наш командир и сообщил мне, что цель нашего путешествия — присоединиться к этому правителю.

2 апреля мы снова вышли в море. Корабль чуть не перевернулся, натолкнувшись на огромный косяк пескороя 3. Судно трепали ветры, сломалась перекладина у [157] руля. Море в этих местах чрезвычайно бурное, и из-за этого мы шатались, как пьяные, не вызывая смеха у других; вода врывалась повсюду.

Когда мы проходили через Мозамбикский пролив, нас чуть не убило молнией. Испугавшись, мы ушли из пролива.

С мая по октябрь мы оставались на Иль-де-Франсе.

Когда мы туда прибыли, к властям этого острова обратились десять офицеров, пожелавших присоединиться к нашему отряду. Во время пребывания там по просьбе командира нам были присланы еще 2 офицера, а упомянутые 10 человек были отправлены в Пондишери на различных кораблях с тем, чтобы ожидать там новых приказаний. (Никто из них так и не соединился с армией, кроме капитана, г-на Делашера, который прибыл уже после гибели г-на Хюгеля, но оставался там недолго.) Один из наших 10 офицеров был оставлен на Иль-де-Франсе: из-за протестов остальных девяти его товарищей наш командир решил не отправлять его в Пондишери.

Один из двух новых, присоединившихся к нам офицеров, капитан кавалерии г-н Рюссель был отправлен в Пондишери (Господин Ло послал его впоследствии из Пондишери командовать европейским отрядом в армии Айдер-Али-Кама, где с ним хорошо обращались, поскольку у него был чин майора кавалерии и Крест св. Людовика, а в 1768 г. он был подпоручиком в королевском полку в Дё-Поне 4. Для участия в нашей экспедиции г-н Хюгель истребовал ему чин капитана кавалерии в тот же день, что и для меня. Ранее он только слышал о нем от брата этого офицера, который был доверенным лицом г-на Хюгеля в Пондишери. Мне сообщили 3 декабря 1774 г., что помимо жалованья, которое Рюссель имеет как французский офицер, он получает еще 300 рупий в месяц от Айдер-Али-Кама. В его отряде около 100 европейцев.). Он прибыл в армию только после смерти г-на Хюгеля, т. е. в 1772 г.

Наш отряд пополнился за счет лейтенанта кавалерии Бутено и креола Шевалье де ла Роша. Таким образом, когда мы покинули Иль-де-Франс, нас было 10 человек.

Мы отплыли на хорошо вооруженном и легко управляемом королевском судне “Маскарен”. Интендант г-н Пуар снабжал нашу группу, не допуская никаких злоупотреблений. Этот честный патриот проявил большую проницательность во время нашей экспедиции, [158] предсказав все наши несчастья. Я видел, как он вел себя в течение тех четырех месяцев, что мы провели на Иль-де-Франсе, и не могу не воздать ему должное.

На корабле у нас было четыре четырехдюймовые пушки на лафетах и порох. Из Европы мы захватили 500 ружей, сабли и т. п.

Мы побывали в Маскате, в Аравии, и обошли архипелаг Сейшельских островов, остров Святой Анны и другие.

В Маскате, где мы пробыли 17 дней, владельцы судна заключили весьма выгодные сделки. Оттуда мы направились в Гоа и стали на якорь на реке у побережья Панжи 5. Там мы выдавали себя, так же как в Бордо и в Маскате, за врачей, аптекарей, писцов и т. д.

В Маскате мы встретили одного провансальца по фамилии Мэстр 6, который утверждал, будто бы он — полковник французской службы, посланный к одному из индийских правителей. Он прибыл с караваном, состоящим примерно из сорока животных, как четвероногих, так и двуногих. Этот человек захотел повидать нашего главного врача. Я сопровождал его в качестве аптекаря из любопытства, желая видеть, что там произойдет. К счастью, больной не нуждался в нашей помощи; когда мы навели о нем справки, мы узнали, что он лечил людей от венерических болезней. Его пациентом стал первый помощник капитана нашего корабля.

В Маскате Мэстр объявил себя банкротом и спасся бегством по морю. Арабы преследовали его и в Мангопоре предъявили ему иск. Он стал умолять Набаба о покровительстве, и тот соблаговолил помиловать его. По ходатайству г-на Хюгеля Набаб дал ему немного денег... Ему было приказано покинуть страну в 24 часа. Кредиторы продали его верблюдов, коней и т. п.

В Гоа мы узнали, что Айдер-Али-Кам недавно заключил мир с англичанами и что они согласились выплатить ему 9 ла,кков рупий в три срока. Мы узнали также, что Айдер-Али-Кам захватил Малабар, низложил императора Шерикеля, разрешил англичанам обосноваться в Опоре и что он готовится к войне с мараттами. Эти новости расстроили все наши планы! Мы оставались в Гоа 22 дня и отбыли оттуда 1 января 1771 г. на небольшом груженном солью местном судне с высокими [159] бортами из плетеного бамбука, через которые вода проникала по 12 пусов 7 в час. На единственной мачте этого хрупкого сооружения висел треугольный дырявый парус. Обслуживали это суденышко 12.чернокожих.

Хотя при отъезде португальцы предупреждали нас о пиратах, наш командир ничего не хотел слушать.

Мы сделали остановку в принадлежащем португальцам заливе Канегон и запаслись там продовольствием и питьем.

2 января мы зашли в порт Карвар, где нам следовало ожидать распоряжений Набаба. Там нас снова предупредили о том, что мы можем попасть в руки пиратов, но наш командир все равно приказал сниматься с якоря.

Чернокожие матросы боялись, что нас захватят корабли Айдер-Али-Кама, так как считали, что мы — англичане. Они имели основания так думать, поскольку мы сторговались о доставке нас в Телличерри — порт, принадлежащий Англии.

Пятого вечером мы были внезапно разбужены семью или восемью пушечными выстрелами; стреляли по нас с трех гальветт. Пираты громко кричали хозяину нашего судна, требуя, чтобы он салютовал в честь Набаба. Это было сделано. Охваченный страхом хозяин спустил парус и сказал нам, что гальветты принадлежат Набабу и нас захватят в плен вместе со всем имуществом, если узнают, что мы — англичане, а пропуска от Набаба у него нет. Г-н Хюгель успокаивал его, как только мог. В это время к нам подошла одна гальветта и оттуда потребовали, чтобы хозяин нашего судна перешел к ним на борт для проверки пропусков, что и было выполнено. Мы же на палубе не показывались. Вечером мы спокойно улеглись спать; ведь наш начальник уверял нас, что пиратов вблизи портов Набаба бояться нечего.

При свете заходящего солнца мы ясно увидели между нами и сушей, на расстоянии примерно 2 1/2 лье, три гальветты, державшие курс на север. Мы видели также, как они повернулись к нам бортами, но это не вызвало у нас беспокойства: наш командир уверил нас, что мы в безопасности.

Пока хозяин нашего судна был на борту гальветты, мы совещались, что же нам делать. Было решено, что мы выдадим себя за английских купцов, и для этого [160] каждый выбрал себе имя, соответствующее новому званию и новому отечеству.

Наш хозяин возвратился на борт и сообщил, что от него потребовали 50 рупий в качестве сбора с иностранцев. Он полагал, что нас отпустят, как только он отдаст их вожаку пиратов, которые, по его словам, бонсело. При этом он приправил свою речь всем, что подсказывали ему страх и алчность.

Мы отдали 50 рупий (позднее мы узнали, что он оставил их себе). При ясном лунном свете мы видели сквозь плетеные борта нашего судна все три окружавшие нас гальветты. Сговорившись с пройдохой-хозяином, пираты принудили нас выйти в открытое море в направлении к северу. Мы спросили одного из наших матросов, который был христианином, зачем это делают, и он ответил нам, что пираты не хотят терять нас из виду до наступления дня.

На следующее утро, после восьми часов, одна из этих гальветт подошла к нашему судну и от нас потребовали, чтобы самый влиятельный из белых перешел к ним на палубу. Г-н Хюгель в сопровождении одного из двухтопографов отправился туда. На трех гальветтах было 5 пушек. Каждая гальветта имела по 32 весла, 2 паруса и команду в сто — сто двадцать человек. Все три были палубными судами и маневрировали на большой скорости.

Уходя, г-н Хюгель передал мне командование на судне, но лишь только он поднялся на палубу главного пиратского судна, как к нам подошла другая гальветта, полная вооруженных людей. Через мгновение на нашем борту оказалось больше 60 человек, которые набросились на нас и отобрали у нас все, что мы имели. Подобный метод я счел бесчестным и, нанеся в бешенстве кулаком удар между глаз тому, кто хотел отнять у меня часы, выбросил его за борт. Это происшествие могло окончиться для меня трагически, так как меня сразу же схватили, привязали к мачте, с тем чтобы отрубить мне руку, которой я посмел нанести удар. К счастью, мой сержант, говоривший по-мавритански 8 (он уже воевал в Индии), вступил с ними в переговоры, что и сохранило мне руку. Негодяи же возместили нанесенный им ущерб, отобрав у меня имущество и деньги 9.

Они без разбора хватали все, что попадалось под [161] руку, непрестанно повторяя при этом, что они братья англичан и вовсе не желают причинять нам зло.

В два часа пополудни наши два товарища вернулись с главной гальветты; пиратский вожак поднялся на борт вместе со своими головорезами, которых хорошо угостили спиртом, табаком, хлебом, вином и т. п. Все это им понравилось. Пиратский вожак велел вернуть нам часы и оружие, но кое-что из этого пришлось ему преподнести в подарок, а кроме того, ткани, тесьму, носовые платки и т. д. Чтобы отделаться от них, пришлось также дать деньги пиратской команде в виде возмещения за те вещи, которые они вынуждены были вернуть. Все это обошлось нам более чем в 3600 ливров (и то лишь по дружбе, которую эти мошенники, по их словам, питали к англичанам).

В конце концов вечером в половине пятого пираты нас покинули и отправились в погоню за другим судном. Их вожак снабдил нас пропуском, с которым, как он нам заявил, мы можем ничего не бояться. К счастью, мы этому не поверили. На пропуске г-на Хюгеля стояла подпись Джордж Престон.

Покидали нас пираты под барабанный бой и военную музыку, на что мы отвечали криками: “Виват!” С наступлением ночи их суда скрылись наконец из виду.

Когда они отчалили, мы обнаружили, что исчез наш цирюльник (я его взял в Бордо). Мы не знали, что и думать. Потом мы вспомнили: когда раздался первый пушечный выстрел, он встал с места, где мы все лежали вповалку на плетеных матах, и ушел. С тех пор мы его не видели. Все боялись, что он упал в море, и каждый жалел о нем.

Только мы сели ужинать, вдруг увидели, как наш герой, мокрый с ног до головы, вылезает из трюма, где он скрывался целые сутки. Он чистосердечно признался, что не привык слышать грохот пушек и поэтому спрятался, зарывшись в соль. Мы проверили его слова и действительно нашли ямку, в которой он прятался. Мы похвалили его за изобретение такого метода спасения 10.

Мы продолжали путь, держась как можно ближе к берегу. Но как только мы засыпали, чернокожие выходили в открытое море. [162]

7-го, около часу пополудни, мы увидели, как из-за острова Голубей вышло несколько судов, держа курс к нам. Мы догадались, что это пираты. Тогда мы повернули судно к берегу, твердо решив скорее дать себя взорвать, чем попасть в плен. Мы удвоили число гребцов, г-н Хюгель стал к рулю, а я заряжал ружья и передавал их товарищам, сидевшим на веслах. Пираты так и не смогли нас догнать, хотя охотились за нами почти 4 1/2 часа. Когда они отстали, мы были впереди не более чем на 1/2 лье, но уже находились под защитой фортов Онора и на виду у стоявшего на рейде английского корабля. Мы падали от усталости и умирали с голоду; море было бурное и не давало нам подойти к берегу. Все были в плохом настроении. Мы посоветовали нашему командиру дожидаться в Оноре распоряжений Набаба. Он как будто согласился, но на следующий день переменил решение. Это вызвало волну упреков из-за пиратов. Поскольку я больше всех говорил об этом, начальник предложил мне отправиться сушей в Манголор и там выяснить, что мы должны делать. Он дал мне письмо к наместнику Манголора. Наместник Онора снабдил меня необходимыми пропусками, и я отправился в путь с моим сержантом и матросом-христианином, который нес провиант.

Я проделал этот путь в 40 лье пешком, по-индийски, т. е. проводя ночи под открытым небом, на земле; сам готовил себе пищу, так как там нет ни гостиниц, ни хлеба, ни вина. Питаются в той стране фруктами, рыбой и рисом, пальцы заменяют вилку, руки — стакан, а листья — блюда и тарелки.

На пятый день я добрался до Манголора и встретил там своих товарищей, которые прибыли на судне под эскортом английского корабля “Нортамберленд” (того самого, который стоял на рейде в Оноре, когда мы туда прибыли), причем капитан потребовал 10 пиастров за сопровождение. Почтенный англичанин не знал, кого он эскортировал.

Прибыл приказ Набаба о том, чтобы мы отправились к нему, и нам были предоставлены лошади и носильщики. 17 января мы выехали из Манголора в направлении Айдер-Нагара.

В тот день мы прошли всего 3 лье, так как наши носильщики еще не привыкли носить французские грузы. [163]

18-го мы выступили ранним утром, так как предстоял долгий путь. Поскольку на моего коня невозможно было надеть ни седла, ни тем более уздечки, пришлось отправить его обратно в Манголор, а мне — идти пешком. Я захватил ружье, чтобы охотиться по дороге. Несколько горлиц и вяхирей поплатились жизнью за упрямство моей лошади. Я прибыл на место одновременно со своими товарищами.

Нас поселили в огромной пагоде, вокруг которой росли очень красивые деревья. Здесь легко могли бы поместиться 10 тысяч человек. Мы расположились в самой высокой башне, чтобы легче было дышать. Там мы провели два дня в ожидании, пока наберут носильщиков, которые нам требовались. (Их сгоняют на принудительные работы в каждом дистрикте. У нас их было 700 человек.) Мы стали осматривать пагоду, где нас поселили. Все скульптуры, лепка и барельефы здесь изображали сцены сладострастия. Нет такой непристойности, которой там не было бы. Подобное можно встретить у всех канаратских язычников, которые поклоняются идолам.

Когда мы покидали Манголор, мы захватили с собой повара, но, видимо испугавшись мараттов, он решил вернуться и ушел от нас без предупреждения. На следующий день нам пришлось самим готовить себе еду. Поскольку мои товарищи оказались весьма неважными поварами и большинство из них не знали правил приготовления пищи, я взялся за это дело сам. Иными словами, я стал главным поваром, а мои товарищи — помощниками: Работа у них была нетрудная: наш стол не был роскошным. Вареный рис и немного соли, три-четыре разрезанные на куски птицы, варенные в отдельной кастрюле с мантеком 11, стручковым и красным перцем, зеленым анисом и небольшим количеством шафрана, чеснока и лука, — все это составляет то, что называют карри 12. Такое рагу очень острое, и поэтому его едят понемногу с рисом и по желанию запивают водой, без хлеба и вина. Вот и вся наша пища. Нередко бывало, что мы ели лишь раз в день. Иногда по пути нам встречалась деревня, и тогда мы располагались там на отдых. Там мы покупали немного фруктов с толченым или поджаренным на чугунной доске рисом и этим завтракали. Я платил за все из своих денег 13: по правде [164] говоря, у моих товарищей денег не было, но, даже если бы у меня их было вдоволь, все равно невозможно было бы улучшить питание. Иногда вместо птицы мы покупали одичалую собаку (бесшерстного барана) 14. Но из нее опять же готовили неизменное рагу! Иногда за неимением птицы и мяса нам приходилось питаться только рисом и бананами. Из-за этого мои товарищи чувствовали себя неважно.

20-го носильщики были собраны; мы выступили в поход и прошли 15 лье за день. Сержант отдал мне своего коня. Мы изнемогали от жары и усталости, но переносили все это терпеливо, понимая, где находимся.

21-го в 4 часа утра мы снова пустились в путь и к полудню прибыли в алдею у подножия Гатт. Мы распаковали часть своих вещей, чтобы поприличнее одеться перед появлением в Айдер-Нагаре. Деревня называется Оссангери. Здесь я впервые увидел верблюдов. Там есть форт, но, насколько я могу судить, не имеющий большого значения. Мы вышли из деревни в 2 часа пополудни и к трем часам добрались до подножия Гатт. Нас опередил г-н Хюгель вместе с моим сержантом, который взял коня цирюльника.

Гатты — самые высокие горы, которые я видел. Они простираются на большое расстояние. Склон на 3/4 лье пологий. Перед входом в ущелье по правую руку находится источник, вода которого прозрачна, чиста и очень приятна на вкус. Она нужна и тем, кто поднимается на Гатты, и тем, кто спускается с них. Справа, напротив источника, стоит шандери 15, нечто вроде пагоды, где живут брамы. Шандери служит складом для караванов, везущих рис из Айдер-Нагара, и одновременно убежищем для путников ночью или в дневную жару, когда взбираться на гору невозможно.

Из источника вода подается к шандери по деревянным трубам, пересекающим дорогу на высоте 15 или 18 пье. Источник берет начало в недрах горы и дает достаточно воды, чтобы утолить жажду путников и вьючных животных. Нам повстречался конвой с рисом, навьюченным на 500 волов. Мы видели, как с волов сгружали вьюки по 200 фунтов риса и как потом волы шли утолять жажду из каменных или деревянных поилок, сооруженных для этой цели. Выпили они лишь 2/3 поступившей из источника воды. Таким образом, воды [165] здесь всегда достаточно. Мы напоили коней и напились сами.

Горы настолько заросли лесом, что два человека не смогут идти рядом. Есть места, где вообще не пробраться. По-моему, нет такой изгороди, которая могла бы состязаться с множеством лиан, густо и плотно обвивающих деревья, большая часть которых — фруктовые. Ветви многих деревьев, дотягиваясь до земли, пускают корни и постепенно превращаются в новые стволы. Они перевиваются между собой, образуя непроходимую чащу.

На горах обитают лесные племена; там водятся тигры, обезьяны, горные козлы и множество всякой дичи; есть слоны и самые разнообразные птицы. Там масса насекомых и много змей. Все это мешает людям селиться, по крайней мере в этой части гор.

Немного передохнув, мы последовали за своим проводником и с каждыми 20 — 40 шагами всё яснее сознавали, какие трудности нам предстоят. Кое-где нам приходилось подниматься пешком, ведя лошадей в поводу. Здесь хорошо было бы иметь четыре ноги. В двух шагах справа от скалы мы увидели страшную пропасть. Извилистая тропинка не позволяла перевести дух, так как справа и слева, спереди и сзади — отовсюду грозила опасность. Если путник ослабеет или оступится, то во многих местах (я не говорю о всей горе) он безусловно погибнет, а пока будет катиться на 200 — 300 туазов вниз по скалам, побитый о стволы деревьев, исцарапанный терновником и алоэ, от него уже ничего не останется. Почти каждый месяц кто-нибудь погибает здесь, особенно во время дождей или туманов. Почва тогда становится скользкой, и несчастные путники срываются вниз и гибнут.

Наконец в пять часов вечера мы добрались до вершины. Там мы встретили г-на Хюгеля с сержантом: они нас дожидались, так как пройти им не разрешили, хотя наш обоз, который шел впереди, пропустили. Не буду умалчивать и о том, что вышеупомянутый Гримбах 16, гусарский сержант, напившись ракка, не пожелал спешиться, поднимаясь на Гатты. У него был вороной, довольно худой конь, и он сидел боком в седле. Тем не менее он добрался невредимым до вершины, хотя лошадь его дважды спотыкалась. Ни я, ни мои товарищи не смогли заставить его сойти с коня. Он немец, уже [166] воевал в Индии и имел много ранений. Признаюсь, что у меня не раз замирало сердце, видя, как он как бы повисал в воздухе. Однако не менее опасно было бы заставить его слезть с лошади: немец был страшно упрям, и, видимо, надо было бы применить к нему крайние меры.

Через два дня после нашего прибытия в Манголор г-н Хюгель написал Монктусейпу, шурину Набаба, находящемуся в изгнании в Айдер-Нагаре, известив его о нашем прибытии. Он не захотел писать Ужинапе, наместнику этого города. Ужинапа, наверное обидевшись, не разрешил пропустить нас в форт на вершине Гатт с той стороны, откуда мы поднимались. Тогда мы решили послать к нему альгара и сами оставались в форте до 11 часов вечера, пока не пришло распоряжение нас пропустить.

Ни один человек не может войти в этот форт без письменного разрешения наместника Айдер-Нагара или начальника, который командует войсками в месте его проживания или там, откуда, он прибыл. Здесь обыскивают тщательнее, чем на заставах во Франции. Ищут не контрабанду, а письма или бумаги, которые тут же хватают вместе с их владельцами. Последних задерживают, а бумаги отсылают наместнику Айдер-Нагара. Тот прочитывает их и дает соответствующие распоряжения. Из-за подобных строгостей почти невозможно поддерживать связь с населением в этом краю. Мне сказали, что все это меры предосторожности против интриг и заговоров. То же самое делается у всех горных проходов и ворот главных городов. Я сам видел, как обыскивают на дороге на расстоянии в пол-лье от города. Чтобы избежать подобных осложнений, надо перечислить в своем пропуске все имеющиеся с собой бумаги и письма.

Этот форт представляет собой окруженное стенами здание на вершине Гатт, господствующее над плато на 200 туазов в окружности. Плато обнесено стеной в 1 1/2 пье толщиной и 8 пье высотой. На расстоянии 3 пье друг от друга бойницы с пушками, огонь которых не подпустит врага близко. Впрочем, у оврагов и пропастей следовало бы поставить по 12 — 15 солдат с амюзеттами 17, и тогда всего 300 человек смогут задержать 10-тысячную армию. Этот форт никак нельзя захватить с тыла, так как невозможно пробраться сквозь леса. [167] Сомневаюсь, чтобы даже по самой удобной дороге в горах смог бы пройти отряд по 6 человек в ряд и по 12 — в глубину, причем с флангов он оставался бы без прикрытия, а если защитники проявят прозорливость, то и с западной стороны крепость можно считать неприступной.

В форте 6 пушек и 50 человек гарнизона.

Чтобы выйти из форта в Айдер-Нагар, нужно пройти через трое ворот на восточной стороне. На расстоянии 200 туазов там идет довольно крутой спуск. Дорога каменистая и очень извилистая, хотя и довольно широкая. Она сильно отклоняется влево, т. е. к северу и северо-западу. Этот путь защищен длинной зубчатой стеной с множеством бойниц. Посреди стены стоит четырехугольная башня, на которой видны амбразуры. Эта стена примыкает к форту, как мне показалось, весьма крупному, фланкируемому башнями. Я мог судить о нем только по внешнему виду. Форт построен на склоне холма и потому, кажется, господствует над местностью с западной и восточной сторон. Мне сказали, что его охраняют 400 пиеда, 50 сипаев гарнизона и пушкарей.

Спустившись с гор, мы оказались на тяжелой дороге в овраге. Луна скрылась за тучи, оставив нас беззащитными перед всеми ужасами ночи. В форте нам сказали, что мы доберемся до ночлега через 1/2 лье. Наш проводник ушел слишком далеко вперед, и мы оказались в затруднении, не зная пути. Нас уверили, что другой дороги нет, но, несмотря на это, ночью в лесу можно было заблудиться.

Мы с г-ном Хюгелем дали своим спутникам вести коней, а сами пошли вперед, чтобы голосом дать им знать, куда следует идти. Мы сильно проголодались. Было очень холодно. По другую сторону Гатт была невыносимая жара, но, по мере того как мы поднимались на вершину, становилось все прохладнее, а после захода солнца стало так холодно, что мы начали уже дрожать. Чтобы согреться, мы пошли очень быстро. Время от времени мы кричали, и наши товарищи откликались в ответ. Идя впереди г-на Хюгеля, я сказал ему, что заметил, как что-то блеснуло, но он не увидел ничего. Пройдя еще шагов пятнадцать, я снова увидел то же самое и указал на это моему спутнику. Тут же мы услышали звук, похожий на плач маленького ребенка. [168]

Г-н Хюгель воскликнул: “Мы погибли, это тигр!” Выхватив сабли, мы стали пятиться назад, звеня клинками и громко окликая наших товарищей, чтобы вместе прогнать тигра. Прислонившись спиной к дереву, мы кричали: “На тигра! На тигра!” Наши товарищи несколько раз выстрелили из пистолетов в воздух, а мы отвечали им диким воем, который, вероятно, испугал тигра, ибо больше мы его не видели. Мы соединились с товарищами и дальше шли вместе, время от времени стреляя из пистолетов и крича во все горло. Найти какой-нибудь ночлег мы уже отчаялись. Наконец слева от нас мы услышали ответные крики. Мы двинулись в их направлении и нашли своих носильщиков. Они сбросили грузы и разожгли яркие костры вокруг стоянки, чтобы отгонять диких зверей, которыми полны эти леса. Один из них провел нас к хижине, где мы должны были ночевать. Она находилась еще за 1/2 лье от этого места, и мы прибыли туда к часу ночи.

Первым долгом мы развели огонь, набрав дров, соломы и всего, что нам было нужно. Что же касается еды, то мы расплатились за нее лишь после того, как отдохнули и согрелись. Спать мы легли только в 3 часа ночи. Потом надо было подготовиться, чтобы идти в Айдер-Нагар, который был в 2 лье от нашего ночлега и в 4 лье от Гатт.

Мы выступили 22-го в 8 часов утра и прошли через деревню, где находилось 100 слонов. Они были привязаны цепями за заднюю ногу к врытому в землю столбу. Все они стояли в ряд. Должен признаться, что они произвели на меня сильное впечатление. Я видел слонов впервые, и некоторые из них были чудовищного размера. Они все время переминались с ноги на ногу. Лошади испугались, а всадники благоразумно спешились. Я заставил своего коня повиноваться, и тогда он, фыркая, прошел вдоль ряда слонов.

В 10 часов мы достигли стен Айдер-Нагар а. Они тянутся на 7 лье в окружности, построены из местного камня и в зависимости от рельефа местности достигают 8 — 10 пье в высоту. Стены укреплены 12 редутами, причем некоторые из них можно считать фортами, поскольку по бокам находятся башни каменной кладки с хорошими амбразурами и с большим количеством пушек. Все эти редуты, или форты, расположенные с [169] внутренней стороны этих стен, установлены на более или менее значительных высотах.

Нас остановили у первых же ворот и потом пропустили внутрь. Мы прошли расстояние двух ружейных выстрелов по неровному, немощеному месту и оказались у ворот, охраняемых отрядом сипаев. За воротами стояли низкие, одинаково построенные хижины. Там было много народа, особенно детей. Всем нам показалось странным, что жители не проявили ни малейшего любопытства, когда мы проходили. Нас было 11 человек, из них 10 верхом, все хорошо, а некоторые даже богато одетые, все в разных, незнакомых в этих местах мундирах. Несмотря на это, жители смотрели на нас без всякого удивления. Если бы 11 индийцев вот так же вошли в один из наших городов, мы побросали бы все и сбежались посмотреть на них. А ведь они такие же люди!

Мы остановились на плацу для маневров, напротив дольбара. Перед дворцом стоят 32 заряженные пушки, несколько мортир, не установленных на лафеты. Главный корпус здания выходит на площадь, где множество сипаев. Нас провели в шандери (крытая площадка для ночлега путешественников) на краю города, где мы должны были расположиться.

Как только мы устроились, наш командир, вместо того чтобы нанести визит наместнику, как это надлежало сделать, повел представить нас Монктусейпу. Этот владетель встал нам навстречу, обнял нас, потом усадил по-нашему (т. е. не скрещивая ног). Он очень дружен с г-ном Хюгелем и долго беседовал с ним на мавританском языке, что является свидетельством самой большой дружбы. Он справился о наших именах, чинах, а. также о том, есть ли среди нас женатые, спросил о некоторых знакомых ему французских офицерах, одних хвалил, других ругал, причем весьма справедливо. Нет такой похвалы, которой он не сказал бы о французах, и нет таких проклятий, которые он не произнес бы в адрес англичан, а также предпоследнего губернатора Пондишери 18. Монктусейп сказал, кстати, что если бы король Франции захотел исполнить желание честных индийцев, по-настоящему любящих французов, а также и его личное желание, то королю надо было бы прислать этого [170] губернатора в Индию для того, чтобы его здесь казнили. Тут Монктусейп положил руку на эфес сабли и сказал (г-н Хюгель переводил нам весь разговор): “Я бы разрубил его на такие мелкие кусочки, что их легко смогли бы съесть муравьи”. Потом рассказал об одной красивой женщине с Иль-де-Франса, которую он знавал в Пондишери. Она научила его песенке, которую он до сих пор не забыл: “Отлупим, отлупим кумушку” и т. п. Он был весьма внимателен и приказал в его присутствии приготовить лимонад и угостить нас. После этого он с нами распрощался, так как наступил час отдыха, и весьма настаивал, чтобы мы пришли к нему ужинать. Г-н Хюгель пообещал.

Мы покинули этого почтенного правителя, обвороженные его любезностью и полные симпатии к нему. Ужинала знал о визите, который мы нанесли Монктусейпу, и трижды предлагал нашему начальнику отвести нас к нему на прием, но г-н Хюгель отказался.

Мы ужинали у Монктусейпа. Он нас принял в присутствии своей свиты. Нам накрыли напротив него; перед каждым из нас стояло по шести блюд: большая миска плова (т. е. риса с птичьим мясом), чертовски острое карри, еще одно карри из птицы, блюдо рассыпчатого риса, пирожки и варенье. Мы принесли с собой свои столовые приборы, так как нас предупредили, что пользоваться ими можно, иначе же нам придется есть руками.

В 11 часов вечера Монктусейп послал двух масалги 19 проводить нас, взяв предварительно обещание ужинать у него каждый вечер. Однако по дипломатическим соображениям мы сделали это только три раза.

23-го и 24-го мы отдыхали, а потом занялись багажом; надо было сократить число вьюков и выложить те вещи, которые могли понадобиться по дороге на Ширингапатнам. До этого города было еще 74 лье, и нам надлежало двигаться осторожно, так как маратты наступали, а Набаб был в походе. Во время нашего пребывания в Айдер-Нагаре каждый день нас посещали баядерки, предлагая свои услуги, но никто из нас этим не воспользовался.

Айдер-Нагар — крупный город, густо населенный людьми разных сект. Там довольно большие здания, много пагод, есть также католическая церковь. [171] Солидная крепость возвышается над городом. Однако есть еще пять-шесть более высоких мест, господствующих над ней. Улицы прямые, проложены хорошо, имеются прекрасные базары, а также публичные дома, предназначенные для наслаждений. Юноши в женской одежде зарабатывают себе там на жизнь тем, что предаются отвратительному разврату с другими мужчинами. В городе много португальцев, которые живут с женами и детьми в собственных домах и владеют землей. Они служат Набабу: одни — в артиллерии, другие — в расселах сипаев.

В крепости видны остатки бывшего дворца королевы Бидделуру; там много зданий, где размещаются Набаб со всей своей свитой, насчитывающей более 10 тысяч военных, и много также всякого рода складов. Сейчас там строятся два отдельных укрепления из тесаного камня, которые будут защищать вход в крепость со стороны города. На востоке основой укреплений форта служит скала, на которой он и построен, а по ее склонам возвышаются высокие стены с башнями по бокам и кавальерами 20. Все это составляет укрепления крепости. С севера имеется глубокий и широкий ров, подступы к которому простреливаются настильным огнем. Сделан он по плану одного европейца.

На всех хребтах гор, окружающих город с востока, созданы укрепления, башни и редуты. Каждое из этих сооружений защищает определенный объект: одни охраняют дороги, другие поддерживают связь, третьи — оборону друг друга; остальные являются сигнальными. Подобного рода укрепления есть на всех дорогах до выходов из леса. Лесистая местность простирается здесь на 36 лье, что сильно затрудняет ведение войны в этой стране.

Потребовалось бы очень много солдат для обороны этого места и примыкающих к нему укреплений. Если бы враг решил овладеть Айдер-Нагаром, для его защиты нужно было бы 50-тысячное войско. Нападающим пришлось бы штурмовать от 7 до 16 укреплений поочередно при условии, что посты будут хорошо защищены. К тому же осаждающие не смогут создать линию окружения из-за большой протяженности оборонительных рубежей, а также из-за Гатт, через которые у Айдер-Нагара всегда будет связь, если только противник не [172] завладеет побережьем. В таком случае сразу же начнется голод. Теперь, когда Набаб владеет Карваром, Онором, Баколором, Манголором и Декалем — этими пятью пунктами, связанными с Гаттами, на площади в 200 лье на 80 лье, ему уже нечего бояться за свои владения. Однако все эти пункты находятся на первой линии обороны и расположены на морском побережье. Если один из них будет взят, то, поскольку нет второй линии обороны, враг сможет проникнуть в глубь страны лье на тридцать и подвергнуть ее разграблению. Учитывая, что местность эта является житницей части побережья и всех владений Набаба, это имеет большое значение. Несколько разбросанных в разных местах фортов, поддерживающих между собой коммуникации, не смогли бы защитить внутренние области страны. Правда, расположенные лагерем войска Айдера причинили бы большие затруднения неприятелю, поскольку враг смог бы проникнуть только со стороны моря и силы его были бы разъединены. Поэтому решительное наступление на войска противника могло бы, как я полагаю, заставить его быстро отступить к морю.

Мне сообщили, что англичане во времена своего господства в Манголоре взимали с населения огромные налоги. Я видел границы их владений. Это остатки старого укрепленного лагеря, рубежи которого они восстановили. Они простираются не более чем на 2 малых лье 21 от Манголора. Англичане боялись слишком расширить границы лагеря, так как им трудно было бы охранять коммуникации. К тому же фланги их войск не были б прикрыты, а англичан не любили в этой стране! По этим причинам они решили сосредоточить свои силы в Манголоре. Однако при приближении армии Набаба они с позором отступили.

Я сравнил бы Айдер-Нагар с таким городом в Европе, где бывает особенно много религиозных церемоний. Днем и ночью ходят процессии. Повод для них — свадьбы, достижение брачного возраста дочерью какого-нибудь важного лица (это называют праздником “прокола ушей”, и действительно, их прокалывают как раз в этот день), исполнение какого-нибудь обета, похороны, жертвоприношение и т. п. В таких процессиях участвует множество людей, и меня уверяли, что при этом совершается много непристойностей, особенно по ночам. У всех [173] женщин, за исключением мавританок 22, лица открыты. Браминок здесь очень много, все они богато одеты и, как мне показалось, очень красивы. Однако обычай натираться отваром шафрана, красить ногти в красный цвет и ресницы в синий, на мой взгляд, несколько умаляет их красоту. Брамы тоже красятся в желтый цвет, и к тому же у них мания наносить белую краску на лоб, живот и руки, чтобы все видели, что они поели 23. Мне показалось, что их мужчины и женщины лучше одеты, чем в других местностях, простолюдины же ходят почти голые. Однако брамы, канаратцы и баньяны, как мужчины, так и женщины, обычно завертываются в кусок ткани от пояса до ног. Мавры 24 одеваются иначе: они носят широкие шаровары и род стихаря из муслина, прилегающий на талии и стянутый кушаком. Брамы, как и баньяны, часто носят шапочки из красного бархата. Женщины завязывают волосы в узел и закрепляют его головной булавкой из какого-либо материала. Канаратцы отличаются от других каст своим тюрбаном: он меньше и иначе уложен.

Денежные операции здесь весьма оживленные. Именно в Айдер-Нагаре ведется бурная торговля ценными бумагами; там сильно развито маклерство и ростовщичество. Этот город является местом, куда съезжаются купцы и где заключаются все сделки с торговцами из других княжеств. Поскольку Айдер-Нагар расположен почти в центре владений Набаба и защищен от вторжения, здесь полное изобилие всего. Говорят, что в крепости хранятся несметные сокровища. Во всяком случае, там есть склады всякого рода оружия и боевых припасов.

Гарнизон насчитывает 6 тысяч солдат, из них примерно 300 всадников; кроме того, отряд европейцев человек в 30, из них 4 француза, 1 голландец, 2 англичанина и остальные — португальцы. Большинство из них служат в артиллерии. Все они по меньшей мере дезертиры, чтобы не сказать — бродяги и отщепенцы.

Каждый день наместник Ужинала присутствует на учениях части гарнизона и раз в неделю ведет гарнизон в полном вооружении за полтора лье на маневры, изображающие войну. Когда он выходит из своего дворца, солдаты гарнизона хватаются за оружие, берут на караул, поднимают знамена, приветствуют его и барабаны [174] бьют поход. По манере нести службу можно подумать, что находишься в европейском гарнизоне. Ночью ходят патрули, разбиваются бивуаки, так как опасаются восстания каждый раз, когда маратты воюют с Айдер-Али-Камом.

На базаре можно найти все необходимые продукты и одежду. Португальцы, обосновавшиеся в этом городе, держат там магазины для европейцев! К счастью, мы не нуждались в их помощи.

Г-н Хюгель и один из моих спутников купили себе по волу. Я последовал их примеру и тоже приобрел вола, который с полной упряжкой обошелся мне в 40 ливров на наши деньги. Я нанял также слугу за 9 ливров в месяц, так что теперь у меня есть скотина и слуга! Однако, по сведениям, которые я здесь получил, дела наши, видимо, пойдут плохо.

29-го утром нам привели свежих коней, дали проводников и 500 носильщиков для нашего багажа. Мы попрощались с Монктусейпом и сели на коней у его дома. По приказу нашего начальника двое из нас поочередно шли с обозом, который следовал то впереди, то в центре, то сзади. Двое других были замыкающими, а остальные семь держались вместе. Этот приказ неуклонно исполнялся.

За 19 дней пути в Ширинтапатнам у нас были четыре продолжительные остановки. Места ночевок были определены заранее, и менять их было нельзя. Получалось так, что в один день мы проходили 5 лье, а в другой — 10. Всюду, где мы ночевали (это было всегда в шандери, но никогда в закрытом помещении), нам предоставляли горшки и топливо, необходимые для приготовления пищи, а также воду. Иногда даже птицу или одичалую собаку.

Через каждые 3 лье нам попадались форты, в большинстве случаев плохие. Впрочем, некоторые из них содержатся в приличном состоянии, хорошо оснащены и имеют гарнизоны. Там мы видели одну или две пушки. Пять или шесть фортов были крупными для этой страны. Среди них Аталикера 25 и Азелле 26, а также крепости в Нарчипуре 27, Шакрипатнаме 28 и в Сатарапатнаме 29. Самой большой и содержащейся в лучшем состоянии является крепость Шакрипатнам. Там есть бруствер, ров, заполненный водой, крытый проход и [175] гласис. Вся крепость окружена непроходимыми болотами. В некоторых местах я видел до пяти пушек.

По дороге я обратил внимание на то, что за границей лесов, т. е. за Таликерой, растет много фруктовых деревьев, земля хорошо обработана, обильно орошается и весьма плодородна.

Все деревни окружены плодовыми деревьями: финиковыми, кокосовыми, арековыми, банановыми пальмами, а также гуавами, лимонными, деревьями, хлебными и другими в зависимости от почвы. У каждого жителя растет по нескольку таких деревьев. Он продает на рынке излишки плодов и вырученными за них деньгами уплачивает налоги правителю, а остальное прячет. Если ему повезет и об этих деньгах не узнают, он зароет их в землю. Если же его заподозрят в наличии денег, то его подвергнут пыткам, чтобы заставить их отдать. Поэтому здесь нет воров. Все путешественники ночуют посреди деревни, в построенных для этой цели шандери, богатые вперемежку с бедными. Не бывало случаев, чтобы при этом у кого-нибудь что-либо украли. Объясняется это, по-моему, тем, что у индийцев мало потребностей, а также тем, что, исходя из государственных интересов, им не разрешают иметь что-либо сверх самого необходимого.

Только баньяны, брамы и главы каст необычайно богаты. Накоплению богатств способствует их деловая деятельность, торговля и политика. Однако нередко и они испытывают на себе всю тяжесть деспотизма и оказываются вынужденными отдавать правителям крупные суммы денег. В Индии эти люди занимают такое же положение, как во Франции откупщики. Я видел одного человека, которого заподозрили в том, что он богат, и хотели заставить его отдать накопленное. Он все время отказывался, и тогда его отдали в руки четырем абиссинцам, которые бросили его в какое-то железное сооружение, изобретенное для вершения омерзительных дел. И... как только громом не поразит подобных людей, равно как и тех, кто приказывает совершать столь ужасные действия! Потом уже я узнал, что несчастный погиб от страшных пыток, которые над ним чинили, но не выдал своих сокровищ.

Урожай обещал быть хорошим, стада были тучные, население многочисленное, и народ выглядел [176] счастливым, насколько вообще можно быть счастливым в Деспотическом государстве. Однако по мере приближения к Ширингапатнаму мы заметили, что число жителей в деревнях постепенно уменьшалось. Мы спросили, отчего это, и нам ответили, что Набаб забирает всех мужчин на принудительные работы.

По дороге нам встречались многочисленные стада диких быков и буйволов, огромные караваны с грузами, навьюченными на волов, артиллерийские орудия, которые тянули волы 30. Видели мы также посла, которого несли в паланкине, и его многочисленную свиту и т. п.

Мы очень страдали от жары, плохой пищи и усталости. Пятеро моих товарищей заболели дизентерией, а у меня все лицо покрылось какими-то чешуйками, хотя в общем я чувствовал себя хорошо.

16 февраля мы достигли предместий Ширингапатнама, и нас там заставили ночевать. Исмаэль Сейп, шурин Монктусейпа, является градоначальником Ширингапатнама и подчинен одному из вельмож Набаба.

8 февраля Набаб выступил в поход налегке, так как ему сообщили, что часть мараттских войск двинулась на соединение с основной мараттской армией, находившейся в Сираме 31 (в 30 косах от Ширингапатнама). Желая помешать их соединению, 10 февраля Набаб атаковал эту часть и разгромил ее. Враг оставил много убитых;

большое количество знамен и оружия попало в руки победителя. Потом Набаб осадил форт под названием Мартик 32, находящийся около Биднура, но был принужден снять осаду. После этого он разбил лагерь в ущелье Мелькотта. Большие обозы выступили из лагеря, находящегося под Ширингапатнамом, на соединение с Айдер-Али-Камом.

В день, когда мы добрались до Ширингапатнама, нас поставили на ночлег в пагоде, стоящей на берегу реки Кольрам 33. Между матрасом г-на Хюгеля и моим стоял бронзовый бык, которому поклоняются индусы.

20-го нас расквартировали в самом Ширингапатнаме. Мы вошли в город с оружием и обозом. По приказу Набаба нам было отведено помещение, куда мы сложили вещи, которые не возьмем с собой в армию.

Наместник Ширингапатнама Исмаэль Сейп принял нас с восточной вежливостью; но ему многого недостает, [177] чтобы вызвать во мне те же чувства, которые внушил мне Монктусейп.

22-го нам дал аудиенцию младший сын Набаба 34. Он хорошо принял нас и проявил большую любознательность, особенно ко всему, что имело отношение к Европе. Он был очень огорчен тем, что Набаб не позволил ему отправиться в армию, и мы видели, как он заплакал обильными слезами. После этого визита наш начальник получил также аудиенцию у матери правителя.

Мы видели лишь часть дворца. Вопреки обыкновению он очень высок и лучше освещен, чем все другие здания, которые нам встречались. Там большие залы, стены которых оштукатурены смесью сахара, белка и молока, отчего они блестят, как лед. Мне сказали, что такой метод применяется для того, чтобы в помещения не проникали муравьи и другие насекомые. Зал, где Айдер-Али-Кам дает аудиенции, отделан в индийском стиле, т. е. грубо покрашен и позолочен. Там стоит балдахин и висят занавеси из пурпурного шелка с золотыми кистями. Больше всего меня поразил железный карниз пяди в три в окружности, и в сто с лишним пье длиной, сделанный из цельного куска железа. Карниз держится всего на двух винтах с обоих концов. На нем висят два шелковых занавеса в 15 локтей 35 шириной и 6 высотой.

За этим залом находится комната, где стоит кровать. Там Набаб отдыхает, когда не хочет идти в сераль. Меблировка очень проста. Там висят картины, написанные на стекле, на которых изображены члены английской королевской семьи.

Пройдя по антресолям дворца, где мы могли посмотреть только три или четыре зала (в остальные помещения нас не пустили), мы подошли к огромной, как ворота, двери, которая вела в сераль. Она из эбенового дерева и удивительно красиво инкрустирована медными и серебряными пластинками, а также 600 барельефами из резной слоновой кости. Такая невероятно дорогая работа имела целью запечатлеть все, что только может себе представить самое непристойное сладострастие. Видно, у художника было богатое воображение, так как ни один сюжет на 600 квадратных пластинках не повторялся. [178]

Над главным входом во дворец находится большая галерея с деревянными пилястрами, которые, в свою очередь, опираются на высокие каменные пилястры. Отсюда Набаб наблюдает маневры своих войск на площади перед дворцом. Под ней расположены помещения дворцового караула.

Вокруг учебного плаца — арсеналы и казармы для пехоты, что придает площади правильную форму. На одном из углов этого плаца помещается старинный дворец правителей Майсура, где содержится сейчас последний потомок несчастной династии. Рядом с дворцом великолепная пагода с очень высокой и тщательно отделанной колокольней 36.

В общем, город построен хорошо. Там есть прекрасные здания, как, например, казармы для кавалерии. Улицы широки и правильно проложены; имеются красивые фонтаны. Здесь много мавров и брамов, и это способствует процветанию города. Расположен он на острове, на реке Кольрам, и вход в него по великолепному мосту. Предмостное укрепление построено в форме пятиугольника, и на нем установлено 16 пушек. Стены города очень высоки. Между первой и второй стеной — земляная насыпь с башнями, на которых кое-где расставлены пушки. Первую стену прикрывает вторая и батареи. Однако в окрестностях города имеются возвышенности, господствующие над разными его участками, а именно над учебным плацем и дворцом, поскольку местность, на которой стоит город, неровная. Старая часть города отделена от новой рвом, заполненным водой. Ворота в крепость прочные. Вход защищен пушками и подъемными мостами. В общем, в городе полный порядок. Военная служба налажена четко, на французский лад: каждый день в одно и то же время бьют в барабаны сигналы подъема, возвращения в казармы и смен караулов; по ночам ходят патрули, проводится проверка стражи на крепостных стенах и т. п. Ведь этот город — резиденция правителя, и он уделяет ему огромное внимание. Перед городом, с северо-восточной стороны, разбит лагерь, укрепленный естественными и искусственными рубежами, где в мирное время располагается армия. В старой части города находятся базары и все продовольственные склады. Мы хотели выйти за черту города, чтобы посетить укрепленный лагерь, но нас задержали [179] у ворот, и мы так и не смогли выйти. Есть еще одни ворота — на дорогу в Пондишери, выход через которые тоже нам запрещен. В Ширингапатнаме все время очень шумно. Днем и ночью передвигаются войска, везут орудия, гонят слонов. По-видимому, Набаб намерен продолжать войну: вопреки заверениям, что он собирается вернуться в Ширингапатнам, мы получили приказ присоединиться к нему в лагере под Мелькоттой, расположенном примерно в 7 лье отсюда.

Мы отправляемся на войну, не имея солдат. Нашего начальника ничто не останавливает, и он не желает ни о чем заботиться. Мы идем, полные сомнений относительно нашей дальнейшей судьбы. Мы скорее похожи на отряд конной полиции 37! Но только у них больше уверенности в своих силах, чем у нас.

23-го в 3 часа пополудни мы выступили со свежими конями и в полном вооружении по направлению к лагерю. Каждый из нас рассуждал по-своему обо всем, что видел. Казалось, что г-н Хюгель никогда не прибудет вовремя. Наконец ночью мы оказались у подножия горы, на которой стоят форт и пагода Мелькотты. Нам потребовалось два часа, чтобы добраться до вершины, так как у нашего проводника, видимо, были свои соображения, чтобы повести нас по пешеходной тропе, где нам пришлось спешиться. Гора покрыта довольно густым лесом, и мы пробирались по нему, не видя дороги, так как было совсем темно. Добрые четверть часа мы поднимались по лестнице. Через каждые 8 ступеней вырублена площадка в 24 пье глубины и 30 пье ширины. Лошади шли легко, и, когда без четверти десять взошла луна, мы смогли увидеть, какой трудный путь мы проделали. Лестница сделана из белого, тщательно отесанного, прочного и хорошо пригнанного камня, и, несмотря на то что была построена более 80 лет назад, она не пострадала ни от дождей, ни от ветров.

Форт весьма неважный, кирпичные стены очень низкие. Хорошо построенная пагода стоит на возвышении. Обслуживающие ее брамы происходят из высших каст и очень богаты. Говорят, что в Мелькотте самые красивые браминки Майсура.

Всюду мы видели великолепные пруды, выложенные камнем. Почти везде, где мы проходили, не было людей из-за близости армии. [180]

Добравшись до вершины горы, четверть лье мы шли вдоль форта. Оставалось только спуститься в лагерь, огни которого указывали нам направление.

Мы ехали верхом цепочкой, на расстоянии примерно 10 ту азов один от другого. Это делалось для того, чтобы наш отряд казался более многочисленным. Впервые заговорили о маневре, но я не высказывал своих соображений. К тому же среди ночи мы легко проникли в лагерь и приблизились к палатке Набаба, причем никто нас не остановил. Все это не создавало у меня хорошего мнения о моих начальниках и все больше убеждало меня в том, что наша миссия окончится плохо.

Четверть часа мы ожидали, пока Набаб отдаст распоряжения в отношении нас. Потом пришел адъютант и проводил нас на отведенное нам место. Еще через полчаса принесли и разбили большую палатку, в которой мы и заночевали, не раздеваясь, поскольку наши вещи еще не прибыли. Я не мог заснуть, так как сильно проголодался, а есть было нечего.

Наконец наступил день, прибыл наш багаж, и, после того как мы позавтракали, нас посетили несколько офицеров, а потом мы, в свою очередь, поехали верхом нанести им визит.

Армия расположилась лагерем в ущелье, причем каждое ее крыло выходило к пруду. Противник занял оба выхода из ущелья, отрезал все наши коммуникации и тем самым лишил нас снабжения.

В центре войска примыкают к форту Мелькотта. Но перед нашим лагерем находится господствующее над ним плато, и, хотя оно отделено от переднего края большим и глубоким оврагом, оно может стать для нас гибельным, если враг захватит его и получит благодаря этому возможность видеть и обстреливать наши позиции. К тому же наш правый фланг лишь с трудом может поддерживать связь с левым флангом. В линии фронта имеются разрывы, так как местность неровная. В лагере нет порядка: пехота перемешана с кавалерией;

на правом фланге у артиллерии нет сторожевых застав и очень мало аванпостов. В этой армии, которую считали столь многочисленной, всего 1500 неплохо вооруженных пехотинцев и 8000 скверных всадников. Кроме нас есть еще 40 европейцев: одни служат в артиллерии (ею командует один португалец; в артиллерии — 45 [181] пушек разного калибра с ядрами от 4 до 11 фунтов; почти все эти пушки были захвачены у англичан); остальные (20 человек) под командой одного эльзасского ренегата составляют так называемую гусарскую роту. В действительности же они напоминают карнавальную кавалькаду. На всех — разные мундиры; одни без сапог, другие без пистолетов, а некоторые и без сабель. Этой армии не хватает 400 европейцев, которых, как нам сказали, там ждут, с тем чтобы иметь офицеров, способных командовать.

В лагере 60 слонов, 300 дромадеров, больше 10 тысяч волов и около 100 тысяч ослов.

Сегодня утром наш начальник получил письма из Пондишери, посланные в октябре прошлого года. Ему сообщают, что г-н Корт, назначенный лондонским Советом 38 и посланный в Индию в качестве чрезвычайного уполномоченного, поссорился с мадрасским Советом и уехал в Сент-Осме, отослав свою охрану, и теперь не желает ни во что вмешиваться; что двое других уполномоченных, его помощники, утонули в Мозамбикском проливе в январе 1770 г.; что приготовления англичан имеют целью начать войну с правителем Танжура, а раздоры среди мадрасских властей могут лишь задержать, но не отменить осуществление их плана.

В настоящее время у англичан в Мадрасе 3000 белых солдат и 2000 хорошо обученных сипаев, а сейчас, когда я пишу, там набирают 4000 патанских всадников, которые будут обучены, снаряжены и обмундированы на европейский лад и поставлены под командование английских офицеров (Этот план еще не был осуществлен в апреле 1775 г.).

Враги, т. е. маратты, наступают на нас. Ими командует храбрый и очень опытный вождь по имени Мамух 39. Один из наших отрядов столкнулся вчера с его авангардом в 25 лье отсюда и отбил у неприятеля несколько коней и верблюдов.

С 8 февраля Набаб имел преимущество над мараттами, но их вождь Мамух, раздосадованный тем, что наша кавалерия все время одерживала победы над его авангардом, находящимся уже в 11 лье от нашего лагеря, собрал 80 тысяч всадников и 2 марта обрушился на нас. Прежде чем описать этот бой, я расскажу о [182] военной хитрости, примененной мараттским полководцем, а также об ошибке нашего Набаба, совершенной вследствие переоценки своих сил.

Айдер-Али-Кам, победитель англичан и неров, внушал уважение своими быстрыми победами над мараттами. Мамух решил пожертвовать несколькими тысячами своих воинов, чтобы выманить Набаба из его укрепленного лагеря под Ширингапатнамом в такое место, где его можно было бы атаковать. И это ему удалось. Укрывшись в Шира 40 со своим войском, Мамух имел время разведать о силах Набаба. И после снятия осады Мартиша 41, видя, что Набаб занял позицию у Мелькотты, он решил идти в наступление.

Любовь и гордыня Набаба помогли мараттскому вождю: Набаб избрал это место для своего лагеря из-за одной браминки из Мелькотты, а удача, сопутствовавшая его армии, побуждала его слишком сильно презирать своего противника. Набаб не соизволил собрать больше 25 тысяч войска. Он говорил, что под его началом этого достаточно для того, чтобы натянуть нос всем мараттам.

26-го несколько отрядов нашей кавалерии под началом молодого командира по имени Лаламия вернулись в лагерь с 200 волами. 40 верблюдами и 100 конями, захваченными у мараттов.

27-го около 4 тысяч всадников под началом того же Лаламия выступили из лагеря на поиски мапаттов. Они вернулись 1 марта с добычей, захватив 100 коней, 60 верблюдов и примерно столько же волов.

27-го г-н Хюгель отправил меня в Ширингапатнам. чтобы привезти оттуда седла, вооружение, одежду и другие вещи. Я возвратился в лагерь со своим конвоем 28-го и нашел я нашем пикете 8 всадников, которых послал Набаб. Он предложил дать г-ну Хюгелю тысячу всадников. Набаб дорого заплатил бы за то. чтобы иметь 600 кавалеристов-французов При таком беспорядке все усилия становятся тщетными. Много людей здесь решают дела. в которых не разбираются, и множество других тоже желают делать то. в чем они ничего не смыслят, и всё меняют по своему усмотрению.

Хотя маратты находятся всего в шести часах пути от нашего лагеря, его не стали лучше охранять; Набаб же тем временем безмятежно предается забавам. [183] Однако 2-го марта в два часа пополудни Мамух пробудил его от дремоты: это было нетрудно, так как лагерь плохо охранялся. В одно мгновение 10 тысяч голов вьючного скота стали добычей врага и 200 солдат, застигнутых врасплох, поплатились жизнью. Несколько пушечных залпов уняли дерзость мараттов: к счастью для нас, они ворвались с той стороны, где стояла наша артиллерия. Это позволило нам провести рекогносцировку, стянуть войска и выступить против врага. Оправившись от изумления, Набаб отдал довольно разумные распоряжения, и тогда ружейным и пушечным огнем мы отбросили мараттов почти на 2 лье. Наступила ночь, и нам пришлось прекратить бой. Однако Набаб не воспользовался своими преимуществами: мы владели высотами, у противника совсем не было артиллерии, и он еще не успел подтянуть свои силы и, вероятно, был поражен полученным отпором. Все вражеские войска стояли в боевом порядке на дороге в Ширингапатнам, и наступление правым флангом обезопасило бы нас.

Весьма разумно было бы дать приказ об отступлении к Ширингапатнаму, поскольку мы занимали невыгодную позицию. Вдобавок у противника было в четыре раза больше воинов, чем у нас. К тому же, если у противника будет время провести рекогносцировку и подтянуть войска, трудно себе представить, чтобы мы смогли без потерь отступить по равнине на 4 лье на виду у него. Это надо было заранее предвидеть, но Набаб отдал приказ возвратиться в лагерь.

3-го марта мы увидели, что маратты занимают выгодные позиции: они расположились тремя корпусами параллельно дороге на Ширингапатнам. Один из корпусов, построенный в виде буквы Т, перерезал все наши коммуникации с городом, протянувшись вдоль нашего правого фланга, но на большом расстоянии от него. В этот день мы занимались только тем, что наблюдали в подзорную трубу за перемещениями вражеских войск, не обещавшими нам ничего хорошего.

4-го противник пытался овладеть плато, возвышающимся над нашим лагерем, но спешно поднятые в ночи солдаты на нескольких редутах, вооруженных одной пушной каждый, помешали ему приблизиться. Он построился в боевом порядке, держась ближе к лесу на указанном плато. Под бой нагара 42 мы пошли в [184] наступление, но враг решил отступить. Мы вернулись в лагерь через 4 часа.

На сей раз противник захватил одну возвышенность и установил там 8 пушек 16-го калибра, которые причиняли много неприятностей нашему лагерю и заставили нас вдвое усилить оборонительные рубежи за счет левого фланга. Ночью наши втащили 8-калибровую пушку на ту сторону горы, где находилась мелькоттская пагода, и построили два редута у входа в ущелье, откуда маратты собирались застигнуть нас врасплох. Но пушка принесла нам мало пользы.

5-го вечером Набаб решил захватить вражескую батарею. Для этого вся армия вышла в поход; всадникам было приказано спешиться. Я никак не мог понять, зачем Набаб заставил тащить 24 пушки для этого неожиданного нападения. Перевозка всей этой массы орудий производила ужаснейший шум, и маратты тотчас же догадались о нашем передвижении. Они забросали нас горшками с горящей смесью и при их свете навели пушки на наш фланг, нанеся значительные потери. Нам пришлось вернуться в лагерь, потеряв несколько человек.

6-го рис продавался по 4 ф[анама] за унцию 43, начались ропот и массовое дезертирство. Кони два дня оставались без корма. Тогда Набаб принял решение отступить. Приказ был передан устно шупедарами, и в половине восьмого 44 мы снялись с лагеря. Г-н Хюгель проявил скромность и не потребовал необходимого числа носильщиков для переноски наших вещей. Поэтому нам пришлось сломать ,и сжечь больше трети нашего имущества. Вторую треть захватили маратты, а от третьей части того, что мы привезли с собой, которая лежала на складе в Ширингапатнаме, вследствие разных событий, по существу, ничего не осталось 45.

Армии был дан приказ уходить из лагеря по левой стороне ущелья тремя колоннами в разное время. Впереди следовал основной обоз вместе с кавалерией, потом пехота и, наконец, мелкие повозки под защитой пикетов всех родов войск. Мы же выступили лишь после того, как был спущен флаг Набаба. Мы выстроились в боевом порядке перед его палаткой. Итак, в половине десятого Набаб сел на коня и приветствовал нас. Вместо того чтобы сопровождать его, как сделал бы я, имей я [185] честь быть командиром, г-н Хюгель приказал нам выступить лишь после того, как гвардия Набаба сняла пикет. Он заверил нас, что при выходе из ущелья армия построится в каре по батальонам и тогда мы займем удобную позицию для парирования ударов, которые могут нанести Набабу.

Наконец мы достигли горловины ущелья, откуда должна была выйти армия. Там была такая путаница, что и не передать словами. Солдаты всех родов войск вперемешку с тягловыми животными были в беспорядочном непрерывном движении, и вскоре мы оказались в этой массе людей, усиливая хаос.

В этой суматохе мы с г-ном Хюгелем оказались отделенными от наших товарищей. Их молодые кони пугались слонов и верблюдов, а из-за непривычки большинства ездить верхом они не могли уверенно держаться в этой толпе. Мой командир, за которым я следовал, сидел на плохо объезженной лошади, которая вставала на дыбы и брыкалась, и видно было, что она пугается своих соседей. Всаднику было не по себе, и он мечтал лишь о том, как бы выбраться из ущелья. Слоны помогли в этом: прорезав толпу, они стали во главе колонны. Г-н Хюгель приказал мне ехать впереди, чтобы следовать за мной. Я исполнил его приказание, и некоторое время мы ехали вместе с теми из наших товарищей, которые к нам присоединились. Шагов через двести мы оказались у выхода из ущелья. Из-за отсутствия командования там происходила страшная сумятица: животные, обозы, артиллерия, слоны — все стремительно бросались вперед. Толпы людей кричали, что враги сейчас нас отрежут, а это было неверно. Продолжая следовать за слоном, я оказался в горловине ущелья и стал продвигаться дальше, хотя и видел, что моего командира за мной не было. Однако я не мот поступить иначе, так как меня уносил общий поток. Я продолжал двигаться вперед, так как командир сказал нам, что вся армия построится в каре с конницей и обозом в центре.

Выйдя из ущелья, я увидел рощицу. При первой возможности я выбрался из толпы и свернул влево от дороги, решив дожидаться командира и товарищей.

Я оставался там с четверть часа. Подобно тому как утопающий стремится добраться до скалы, чтобы спастись, но нахлынувшая волна уносит его далеко с собой, [186] я был подхвачен толпами людей, которые, вырвавшись из ущелья, казалось, стремились возместить себе за испытанные стеснения. Тогда, не имея иного выбора, я присоединился к одному чернокожему военачальнику. Он, видимо, разведал путь и вел колонну вперед. Я был уверен, что днем мы снова соберемся вместе.

Я был вооружен саблей и двумя хорошими пистолетами с небольшим патронташем, наполненным, как и оба кармана, порохом и пулями. Конь у меня был сильный, хотя и невысокий.

Следуя за чернокожим командиром, который не понимал меня, как и я его, впереди слева я услышал ружейный выстрел. Было примерно половина четвертого утра. Я решил, что это был самопроизвольный выстрел, как это нередко случается. Мы продолжали путь, а за нами двигалась масса вьючных животных и тысяч 15 — 18 людей, кто верхом, кто пешком, с самым разнообразным оружием. Я принял всю эту вереницу за армейский обоз, а людей — за конвой. Но мои предположения оказались неверными: это была та самая третья колонна, о которой я говорил, но двигалась она в другом направлении, чем остальная армия.

В этом я убедился часа в четыре утра, когда услышал ружейную и пушечную пальбу и увидел разрывы множества фугетт в 3/4 лье слева от меня. Тогда я покинул военачальника, который жестами показывал мне, что недоволен моим уходом. Я направился туда, откуда слышались выстрелы. Но, к моему несчастью, время от времени они затихали, и то, что я слышал, было всего лишь стрельбой по небольшому мараттскому лагерю, расположенному в виде буквы Т по дороге на Ширингапатнам. Стрелявшие хотели вынудить мараттов выйти из лагеря в поле. Наступил день. Я увидел отряд всадников. Вначале я принял их за своих, поскольку они находились между мной и нашей армией, которую я узнал по огню пехоты и по построению в каре. Как только эти господа меня заметили, от них отделилось человек тридцать, и по их манере приближаться с копьем наперевес, я понял, что это отнюдь не друзья. Я вынул пистолет и, положившись на быстроту ног коня, помчался обратно к отряду, который только что покинул, о чем теперь уже сожалел. Пять-шесть мараттов, у которых кони были лучше моего, уже перерезали мне дорогу, но [187] выстрелом из пистолета наугад я освободил себе путь. Я кинулся к своему конвою, но те, завидев врагов, бросились врассыпную, удирая во все лопатки и мешая друг другу.

Я не хотел бежать с этими несчастными, хотя на несколько шагов они и увлекли меня за собой. Спасение свое я видел только в соединении с армией, огонь которой по-прежнему указывал мне направление ее движения. Однако, чтобы добраться до нее, надо было проскакать целое лье, и только случай мог помочь мне избежать плена. Я немного передохнул, поскольку мои преследователи помчались за своими товарищами, которые не преминули появиться, чтобы убивать и грабить всех, кто не смог достичь леса.

Решив добраться до армии любой ценой, я полагал, что это можно сделать, несколько ее опередив, и что между нею и укрепленным лагерем около Ширингапатнама мараттов не будет. Однако я заблуждался. Высмотрев, где поменьше леса, я поехал туда с саблей в руке. Ехал я спокойно примерно пол-лье. Я уже поздравлял себя со спасением и, взобравшись на довольно крутую возвышенность, стал смотреть на отступающие войска. Поддерживая непрерывный огонь, наша армия отступала в порядке 46 перед 60 тысячами всадников, которые, на мой взгляд, лишь слабо атаковали арьергард. Я вдвойне радовался тому, что спасся сам и что спасена армия. Вдруг я увидел- целую тучу мараттов, во весь опор с диким воем мчавшихся ко мне. Признаюсь, я подумал, что погиб. Но я твердо решил живым не сдаваться и, приняв это решение, пустился в противоположном от них направлении, держа путь, как я полагал, на Шириигапатнам, т. е. несколько правее прежней своей дороги. Я несся через овраги и кустарники, оборачиваясь время от времени, чтобы увидеть, скоро ли от меня отстанут. Однако мои преследователи нагоняли меня, и чем быстрее я летел, тем сильнее ощущал, что конь мой выбивается из сил. Четверо мараттов, вооруженных очень длинными копьями, гнались за мной и в конце концов так приблизились ко мне, что я решил, что пропал. Справа, но довольно далеко от меня был лес, а слева, поблизости, я увидел овраг. Я решил, что единственное спасение — броситься вместе с конем в овраг, если только я успею до него добраться. Я рискнул сделать [188] это. К счастью, и конь и я сравнительно легко отделались: конь сломал несколько зубов, а я получил контузию головы, из-за чего у меня пошла кровь из ушей и из носа. Увидев меня лежащим на земле, враги, по-видимому, решили, что я и лошадь убиты, и не соизволили спуститься в овраг, чтобы убедиться в этом. Кроме того, увидев, что армия рассеялась и огонь прекратился, они, видимо, предпочли верную добычу и оставили меня.

Первое, что я предпринял после своего прыжка, это — вылез из-под коня и побежал, но шагов через двадцать, сообразив, что у меня нет никакого оружия, я остановился и стал очень внимательно прислушиваться. Я не увидел и не услышал ничего, кроме стука копыт моего коня, который поднялся и подошел ко мне. Я вернулся и поднял с земли свою саблю, выпавшую при прыжке. Вместе с конем мы стали выбираться из оврага, глубина которого, если верить моим глазам после такой встряски, была 20—25 пье. Возможно, правда, что глаза обманывали меня. Во всяком случае, овраг явно был глубоким, и маратты не захотели туда прыгать.

Через добрых четверть часа я нашел выход из оврага и снова сел на коня. Вскоре я увидел двух скакавших во весь опор раненых всадников, которых я признал за своих. Знаками они дали мне понять, что все потеряно. Поскольку они не останавливались, я поехал им вдогонку, и мы вместе отправились к небольшому форту. Едва мы успели пройти через калитку в воротах, бросив коней, как с другой стороны, в четверти лье от нас, мы увидели мараттов. Когда они проехали, мы ввели внутрь уставших до изнеможения коней. Мой конь, с тех пор как в 9 часов вечера я сел на него, без отдыха проскакал 16—17 лье, а сейчас уже было около двух часов пополудни. Форт, в котором мы оказались, был в 12 лье от Ширингапатнама, а наш лагерь — в 7 лье от этого города. У моего коня рот был в крови, две раны на крупе, и он, как и я, изнемогал от усталости.

Поскольку я и мои товарищи по несчастью были все в крови, бедным сипаям и нескольким брамам, находившимся в этом форте, пришлось нас раздеть, чтобы обмыть и перевязать раны. У одного из двух чернокожих всадников ударом сабли было снесено все плечо, а другой был ранен копьем в бедро. Их лечили по обычаю страны соком трав. Что касается меня, то я обтерся [189] горячим ракком и перевязал голову своим носовым платком, смоченным в этой жидкости. За это время наших коней помыли, дали им корм, принесли поесть и нам. Я нуждался в отдыхе, испытывал голод и жажду, поэтому съел все, что принесли, т. е. рис и финики. После этого я собрался лечь отдохнуть, но судьба решила иначе. Форт, в котором мы находились, был обнесен лишь простой глинобитной стеной, там не было ни пушек, ни огнестрельного оружия. Гарнизон состоял человек из 30—40. Нам сообщили, что комендант решил отступить этой же ночью в более важный форт под названием Сатарапатнам, находящийся в 2 лье отсюда. Было принято решение тотчас же отправить туда и нас троих с проводником, которого нам выделят. Хотя мы ссылались как на свою усталость, так и на изнеможение наших коней, все равно пришлось выступить, и в два часа ночи мы туда прибыли. Однако нам пришлось ждать до полудня, пока нам дали разрешение войти. Наконец, мы его получили и с удовольствием им воспользовались. По уплате за лекарство, пищу и проводнику, который нас сюда привел, у меня оставалось всего 12 экю.

Я сильно беспокоился за судьбу своих товарищей и о том, что станет со мной. Ведь я был единственным белым среди массы людей, речь которых совсем не понимал.

Начальник этого форта, видимо, отдал особые распоряжения относительно меня. Отвели место для моего коня (впоследствии я сам ухаживал за ним и лечил его) и угол в конюшне для меня. Затем принесли три глиняные миски разных размеров и указали мне место, где разжигать огонь: видимо, считали, что я стану сам готовить себе еду. Я поднес руку ко рту, желая показать этим жестом, что голоден, и вложил одному из сипаев в руку несколько монет. Тот решил, что мне нужен бетель, и пошел его купить. Из вежливости я немного пожевал его, а остальное отдал ему, за что он был весьма признателен. До закрытия ворот крепости меня посетило более тысячи человек, привлеченных любопытством. Однако я не мог отвечать на их расспросы.

Наконец вечером за мной прислал наместник города. Меня ввели в зал, где он находился, а с ним — местное начальство. Мне предложили сесть на пол, и он обратился ко мне на языке, которого я не понимал. Он [190] узнал меня, так как 20 дней назад мы проезжали через этот форт по дороге в Ширингапатнам. Тогда, однако, я был. совсем в ином положении.

Я увидел браму — писца. Знаками я дал понять, что тоже хочу писать. Тогда он швырнул мне клочок бумаги, и я на всякий случай написал своему начальнику в Ширингапатнаме, поведав о всех событиях, которые со мной приключились. Затем, сняв кольцо, надетое на цепочку моих часов, я преподнес его наместнику, передав вместе с письмом и несколько раз повторив слово “Набаб”. Тот решил, что письмо к Набабу и что я прошу его доставить. Тут же он отдал приказание одному браме, вручив ему мое письмо, и тот сразу исчез. Поклоном я выразил свое удовлетворение. Мое письмо дошло до адресата. Таким образом мое желание было исполнено.

Попрощавшись с наместником, я пошел на конюшню. Однако когда я выходил, у дверей я увидел старуху-дуэнью. Она взяла меня за руку, отвела в угол, где, за занавеской стояло блюдо с рисом и какими-то приправами. Жестами она предложила поесть, и, приняв предложение, я дал ей за это несколько местных монеток. Я поступил неправильно, так как из-за этого наместник решил, что у меня много денег.

Вернувшись в свою конуру, я немного поспал. На следующий день я обнаружил, что спал не один: одежда моя вся кишела... Я не решался выйти, и в полдень мне принесли ту же пищу, что и накануне. В 11 вечера мне опять дали тот же паек.

В тот день прибыло 400 человек, спасшихся от врага, но среди них никого из моих товарищей не было. На третий день моего пребывания, а именно 10 марта, сипай, которому я отдал купленный для меня бетель, навестил меня со своим товарищем. Как обычно, они мне что-то говорили, но я ничего не понимал. Один из них дал мне закурить, другой приказал что-то мальчишке, и тот принес мне воды. С тех пор каждый день он приносил мне ее, а мои сипаи посещали меня.

Весь этот день и следующий до полудня я не ел, поскольку господин наместник больше не присылал мне пищи. Я не жаловался, а дал денег моему маленькому водоносу, жестами показав, что голоден, и он мне принес поесть. Затем жестами же я объяснил, что мне нужна [191] еда и на завтра. Наконец, 12-го у меня кончились деньги. Я был в полном отчаянии из-за этого, а также из-за того, что никак не мог объясниться, чтобы меня поняли.

Два моих сипая, как я потом узнал, оказались братьями и оба служили под французским флагом в Маэ. Поняв по моим жестам, что у меня больше нет денег, они решили из милосердия кормить меня остатками своей пищи. Это означало, что, поев, оба они собирали на тарелках из банановых листьев то, что не доели, и приносили мне. Только стремление не умереть с голоду могло заставить меня есть эти объедки: ели они рис руками, а то, что не попадало в рот, падало обратно на тарелку. Потом они уминали рис грязными руками и снова клали в рот и т. д.

Вот до чего я дошел за те 11 дней, что провел в форте! Надо еще добавить, что, когда эти бедные люди стояли на посту, а это происходило два дня в неделю, мне приходилось выходить из конюшни и идти к воротам, которые они сторожили, чтобы получить там свою милостыню. Они не могли отлучиться с поста и не желали, чтобы кто-либо дотрагивался до их еды. У мавров принято не касаться пищи другого и даже не проходить близко, когда ее приготовляют. Поэтому они даже прячутся, когда едят.

Не имея больше сил бороться с “компаньонами”, которые поселились на моем теле, и не зная, как от них избавиться, я стал заготавливать воду в мисках. Когда все засыпали, я раздевался донага и стирал чулки, рубашку и штаны. И хотя я проделывал это как можно чаще, подобные стирки все же не избавляли меня от моих “компаньонов”. Впрочем, привыкаешь ко всему, и до 10 апреля эти насекомые, воспользовавшись моими невзгодами, невероятно расплодились.

Такова страшная картина моего существования за эти 11 дней, что я оставался в Сатарапатнаме. Я был так уступчив из боязни потерять единственную возможность существования, что исполнял все, что от меня требовали, и не решался отказываться идти к тем, кто присылал за мной. Дошло до того, что меня стали показывать любопытным как какого-нибудь редкого зверя. Поскольку в конюшне было темно, мне обязательно надо было выходить, и я удовлетворял любопытство [192] публики. Я все время надеялся, чти судьба моя изменится благодаря письму, которое я написал, и чем больше проходило дней, тем больше появлялось у меня надежды. На 11-й день вечером мне показали жестами, что надо сесть на коня. Однако прежде чем мы расстанемся с Сатарапатнамом, я должен объяснить, почему наместник так вел себя по отношению ко мне:

1. Когда мы впервые проезжали это место, мой начальник проявил высокомерие. Хотя с маврами и следует обращаться твердо, они чувствительны к дерзостям и к проявлению пренебрежения. Но мой начальник допустил крайность в обоих отношениях, и, как мне кажется, это отразилось и на обращении со мной.

2. В крупных поселениях, принадлежащих Айдер-Али-Каму, всегда есть брама, который является откупщиком, взимает налоги и распределяет собранную сумму. Это очень влиятельный человек. Кроме того, имеется военачальник, который как по религии, так и по положению всегда бывает противником откупщика, хотя с виду порой они и живут в добром согласии. В Сатарапатнаме, где я проживал, откупщик был обижен тем, что я не пришел к нему (а я не знал их обычаев), и потому он не пожелал определить мне средства к существованию. Впоследствии я узнал, что оба эти важных лица сильно поссорились из-за меня, причем откупщик утверждал, будто я нахожусь в его распоряжении.

Я поступил бы умнее, если бы не отдавал кольца, а пошел бы в серкар 47 требовать пропитания. Ведь откупщик только и ждал этого. Мне это сказали, когда нужда заставила меня выучиться по-мавритански, т. е. через два месяца после случившегося.

Наконец, 19 марта в 10 часов вечера я вышел из форта вместе с остатками армии, которая там спасалась. К уздечке моего коня привязали веревку, и, сев на коня, я обнаружил, что нахожусь под надзором четырех человек, один из которых-держал веревку моего коня, а я — поводья. Вначале я решил, что эти люди были выделены для того, чтобы заботиться обо мне, но потом понял, что им было приказано не покидать меня из опасения, как бы я не дезертировал.

Всю ночь мы шли полями, среди вражеских отрядов, рыскавших в окрестностях Сатарапатнама. Сипаи несли зажженные фитили, и мы продвигались с большой [193] осторожностью. Однако дорога была настолько плохой, а ночь такой темной, что часто мне приходилось спешиваться. Я так тревожился о своем положении и так ослаб от плохого питания, что еле шел. Наконец в 6 часов утра мы прибыли в Шакрипатнам, где и остановились. В Шакрипатнаме хороший, удачно расположенный форт, находящийся в 8 лье от того, который мы покинули. Здесь я узнал, что мы направляемся в Айдер-Нагар (я имею в виду кавалерию, потому что пехота осталась в гарнизоне Шакрипатнама). Был отдан приказ платить мне, как и другим всадникам, едущим со мной, по 12 су 48 в день. На эти деньги я должен был готовить себе пищу, ходить за покупками на базар, лечить коня и т. д.

Из-за невыносимой жары в Индии я не мог долго ехать верхом и часто шел пешком, ведя коня в поводу. Но в первый же день сапогами мне сильно натерло ноги, и, не выдержав боли, я пошел босиком. Процесс привыкания был очень суров! Ногти на ногах были сбиты, а кожа сильно загрубела. К тому же пребывание на солнцепеке в течение всего пути вовсе не сделало меня красивее. Все индийские всадники (11 человек), выехавшие со мной, покинули меня, и я остался один. Судите сами о моем положении! Не умея ничего попросить, измученный невзгодами и усталостью, без денег, без белья и почти без одежды (я был вынужден бросить все, что носил, чтобы избавиться от терзавших меня паразитов)! Куртка для верховой езды, которую я надевал на голое тело, да синие полотняные штаны, подаренные мне одним сипаем, — вот и весь мой нелепый наряд. Мне пришлось однажды провести в лесу две ночи и три дня. Конь мой питался листьями и травой, а я состязался за банановые меню с павианами (вид обезьян почти с меня ростом) с саблей и пистолетом в руке. У меня уже не было сил ни идти, ни ехать верхом, и я с трудом преодолевал 4 лье в день. К концу дня я набрел на деревню, где несколько чернокожих жителей не испугались моего вида (до этого при виде меня десятки раз толпы людей разбегались во все стороны). Я остановился в этой деревне в месте, куда меня проводил один из местных жителей. Поскольку на моем коне было клеймо Набаба, ему дали корм. После того как меня провели по деревне, ко мне пришли все жители, а потом они стали давать мне немного риса, фруктов, а время от времени и [194] по нескольку местных монеток. Потом меня провели на дорогу к Айдер-Нагару: я сумел им объяснить, что мне надо идти туда. Я пошел, ориентируясь на запад, зная, что Айдер-Нагар лежит в этом направлении. Когда по пути мне встречалось развесистое дерево, я привязывал к нему коня, а сам ложился в тень отдохнуть. Однако резкие крики обезьян, огромные змеи, жалобный вой тигра, а зачастую и появление его заставляли меня подниматься и продолжать путь. Я проходил 1/4 или 1/2 лье и уже чувствовал полное изнеможение и истощение. На следующий день мои страдания начинались снова. Так, за 25 дней я испытал все превратности судьбы. Но хотя в лесу и среди скал было полно хищников, я себя все же чувствовал там лучше, чем на равнинах: в лесу я находил фрукты, листья и воду. На открытых же местах не было ни фруктов, ни воды и невозможно было найти укрытие от зноя.

Теперь я убедился, что смерть глуха к стенаниям несчастных, ибо раз двадцать или больше я призывал ее, но тщетно. Мне кажется, что я встретил бы ее приход с удовольствием, до того я настрадался и отчаялся.

Наконец на 25-й день я прибыл в Айдер-Нагар, где уже побывал и где мой начальник так плохо вел себя по отношению к наместнику этого города. Он отказался явиться к нему в дольбар, несмотря на три приглашения, которые ему были посланы. Наместник, о котором я уже говорил, отдал приказание, чтобы меня поместили в конюшню вместе с моим конем. Впрочем, это уже не имело значения; в тех условиях, в которых я находился, я был так подавлен бременем всех невзгод, что мне уже было не до чванства и рассуждений о том, достойно ли меня подобное жилище. Я уже привык выпрашивать средства существования во всех населенных местах и хотел проделать то же самое и в Айдер-Нагаре, но мне сурово отказали в моей просьбе.

В Айдер-Нагаре живут, как я уже говорил, несколько европейцев. Они обосновались там и служат Набабу. Один француз, дезертировавший из полка Лалли, предложил мне свои услуги, поскольку хорошо объяснялся на местном языке. Я рассказал ему о своих тревогах по поводу средств к существованию, и тогда он предложил выступить на дольбаре моим переводчиком. Мы пришли [195] в дольбар, и мне было предложено там стать стражником при наместнике за 30 рупий в месяц. Я ответил на это предложение так, как оно того заслуживало. Моему переводчику было приказано передать мне, что даром кормить меня не будут. Когда я начал протестовать против столь дурного обхождения, то в ответ было прямо сказано, что и этого с меня достаточно и что, если бы у нас с товарищами было на что жить у себя на родине, мы не поехали бы так далеко искать лучшей доли.

Я ушел с дольбара, и тогда мой бедный переводчик, который, как мне показалось, был потрясен жестокостью этого решения, предложил жить и столоваться у него, пока я не получу известий от своего начальника. Я принял предложение этого порядочного человека (его звали Льевен) и в течение всего времени моего пребывания в Айдер-Нагаре кормился у него и за неимением другого жилья спал вместе с его волами. Другой французский дезертир (нормандец) дал мне смену белья. Один португалец (Мишель Гомес) продал мне в кредит ботинки и чулки. Впоследствии я расплатился со своим гостеприимным хозяином и со всеми, кому был должен.

Не упоминаю о тех невзгодах, которые пережил в этом новом для меня обществе. Я был так счастлив, что попал в него. Помню, какую радость мне доставляло то, что я мог говорить по-французски. О милая родина!

Тем временем Айдер-Али-Кам узнал, где я нахожусь, но, видимо, не имея представления о моем положении, отдал приказ наместнику Айдер-Нагара дать мне проводников, охрану и денег с тем, чтобы я предпринял попытку присоединиться к нему в Ширингапатнаме (Эти деньги, в размере 20 пагод, или 192 ливров, с меня потом удержал г-н Рюссель, преемник г-на Хюгеля). Мне предстояло пересечь территорию в 74 лье, занятую мараттами, идти только ночью, причем с людьми, которые меня не понимали. Я принял это предложение, и на следующий же день мы отправились в путь: 4 индийца и я на коне. Это было свидетельством моего горячего желания служить Набабу. Надеюсь, что никто не обвинит меня в том, что ради этого я не шел на любые жертвы, [196] которые только можно было принести. Меня не останавливали ни усталость, ни лишения, ни новые трудности, которые мне предстояли, ни тем более неприятности, которых я не мог избежать.

Я отправился в путь и на пятый день прибыл в Тал-ликеру. Проводники посоветовали мне здесь остановиться, чтобы отдохнуть самому и дать отдых моей свите и коню. Половина пути была пройдена, и меня уверяли, что через четыре ночи пути я уже буду в безопасности в Ширингапатнаме. Однако судьба решила иначе. Уже на следующий день на рассвете в 1/4 лье от города появились маратты. Жители бросились в форт, пытаясь спасти самое ценное из имущества, и стали угонять туда скот. Я же решил оседлать коня и следовать за проводниками. Мы углубились в лес, а затем добрались до довольно хорошего форта в 3 лье отсюда, где маратты ничего не могли предпринять. Форт и город Талликера были разграблены, дома сожжены. Я отделался потерей кухонной утвари, которую пришлось бросить. К счастью, она стоила недорого.

Когда мы прибыли в форт, его комендант дал понять, что мне следует вернуться в Айдер-Нагар: он получил об этом приказ Ужинапы. Действительно, так и было: Ужинапа отправил мне вслед срочное послание. Он знал о передвижениях мараттов, а письмо Набаба заставило его подумать обо мне.

Однако и я и те, кто хорошо знал Ужинапу, считали, что, посылая меня на воссоединение с армией Набаба, он хотел погубить меня: передвижение мараттов началось 19 апреля, а он отправил меня намного позже, после получения приказа, в котором Набаб велел отослать меня к нему, если это возможно. Ужинапа же боялся, и не без основания, что я сообщу его господину, как постыдно он со мной обращался.

Пришлось решиться вернуться в Айдер-Нагар, и я прибыл туда на двенадцатый день после отъезда оттуда. Мой гостеприимный хозяин отбыл из этого города со своими рассела, и мне пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы избежать плохого обращения, которое, вероятно, меня ожидало.

Я по.просил у Ужинапы разрешения отправиться в Манголор, чтобы приобрести там одежду, в которой нуждался. Чтобы ускорить получение разрешения, я [197] сделал подарок коменданту серкара, от которого зависело исполнение этого дела. Я отправился в путь с двумя сипаями, которых мне дали в качестве проводников. Им было приказано привести меня обратно живым или мертвым. Весь путь в 40 лье я прошел пешком без всяких происшествий. На четвертый день я прибыл в Манголор и остановился у г-на Дево (Он происходит из Сен-Мало 49, служил в торговом флоте и во время последней войны 50 провел несколько удачных операций у Бретонского побережья. Не знаю, по каким причинам он решил покинуть родину.), адмирала Айдер-Али-Кама, который принял меня так тепло, как только можно было в этих условиях при его положении. Через неделю я опасно заболел: после падения 7 марта в голове у меня образовался нарыв. К счастью, гной вышел через ухо. Мой организм преодолел тяжелую болезнь, я набрался новых сил и через две недели уже был в состоянии продолжать путь. Из Манголора я написал своему начальнику письмо с просьбой добиться у Набаба для меня разрешения переехать в Маэ. Вместе с его ответом я получил это разрешение и воспользовался им, поскольку все равно никак не мог присоединиться к Набабу и испытывал нужду решительно во всем.

Я занял 100 рупий у г-на Дево на оплату расходов по поездке. Однако, несмотря на разрешение Набаба, мне пришлось действовать вопреки приказу наместника Айдер-Нагара и дать денег наместнику Манголора за разрешение покинуть его владения.

Таким образом, мне предстояло опять столкнуться с новыми трудностями, оставив место, где я столько испытал. Нужно было пройти 40 лье до Маэ в сезон дождей. На этом побережье они бывают так обильны в течение пяти месяцев в году, что часто меньше чем за два часа затопляют большое пространство. Мне пришлось переправляться через два десятка рек, что было не менее опасно, чем встречи с восставшими жителями этого края, которые беспощадно убивали и жгли все и всех, кто попадался на пути.

Пустился я в путь 8 июля 1771 г.

Я заказал себе своего рода носилки из четырех деревянных досок в форме вытянутого прямоугольника, на который натянули ремни и полотняный амакк 51. Все это прикрепили веревками к бамбуковым жердям в [198] 11 пье длиной. Я надеялся, что меня смогут нести в этом сооружении, но тщетно, так как из-за дождей и плохих дорог носилки оказались бесполезными.

Для этого я нанял 10 индийцев-носильщиков: восемь из них должны были меня нести, сменяясь по четыре человека, и помогать переправляться через реки, девятый — нести корзину, в которой лежали 4 бутылки вина, рис и несколько кусков жареного мяса, а десятый — нести другую корзину со всем моим имуществом.

Кроме того, у меня был доверенный слуга кафр, которого мне одолжил адмирал. Он нес ружье, с которым умел обращаться. У меня было еще одно двухствольное ружье, которое я занял, сабля, пистолет, порох и пули — вот и все мое вооружение.

Вид у меня был чрезвычайно странным.

1. У меня были мавританского вида усы: начинались они под носом и извилистой линией доходили до ушей. Это было неудобно. От жгучего солнца и изнурительной жары кожа у меня на лице не только стала цвета эбенового дерева, но и потрескалась в нескольких местах, а усы, которые обязательно надо носить, когда ездишь по этой стране, растравляли эти ранки. Из-за мошкары, дождей и всех других невзгод я так исхудал, что вся моя фигура приобрела уродливые формы и могла вызвать жалость даже у самых жестокосердных.

2. Голову я закутал платком, а сверху надел плохую белую шляпу.

3. Одет я был, по обычаю этой страны, в камзол из хлопчатобумажной ткани, широкие мавританские шаровары, скорее походившие на юбку, чем на что-либо иное, и в плохие сапоги на босу ногу (у меня была всего одна пара чулок, которые я берег для Маэ). Кусок шелка служил мне поясом, и, когда я затягивал его потуже, я мог обходиться без пищи.

Представьте себе, что среди леса вам повстречается подобное существо с двухстволкой на плече, пистолетом за поясом и большой саблей на перевязи, и я уверен, что вы постараетесь поскорее избавиться от его общества.

Из Манголора я отправился в Мангескрей, находящийся, как мне сказали, в 4 лье по суше после переправы через реку, а вернее, через пролив, где некогда находился порт Манголор. [199]

Из Мангескрея я отправился в Комелей, расположенный в 4 лье от него. В этом месте водится масса летучих мышей размером с наших цыплят. Их обдирают и с большим удовольствием едят в виде рагу. Мой кафр убил двух из ружья. Достались они ему с большим трудом, так как когтями, которые у них на крыльях, мыши цепляются за деревья, где он их и настиг.

Из Комелея я направился в Кассеркот, находящийся в 4 лье от него. Чтобы добраться до него, надо было переправиться через две реки. Я разделся и одну из них переплыл при поддержке двух моих индийцев; через другую реку я переправился в корзине, которую я сейчас опишу.

Такие корзины делают из бамбуковых палок и индийского тростника. Они овальной формы и бывают разных размеров. Внутри они обтянуты буйволовой кожей или кожей какого-нибудь другого животного, которую крепко сшивают. В такую корзину — в зависимости от ее размера — могут сесть один, два, три, а иногда и четыре человека. Сидят они там скрестив ноги или на пятках. Вода в корзину не проникает. Нантунье 52 толкает в реку это хрупкое сооружение. Потом вместе с помощником он бросается в воду, и, плывя, то тот, то другой подталкивает руками корзину, и так она, непрестанно крутясь, достигает другого берега реки.

Вот так устроена понтонная переправа в этой стране, служащая порой для переброски 10 — 12 тысяч пехотинцев (конница же всегда переплывает реку сама). Такие корзины движутся быстрее, чем двухвесельная лодка. Я несколько раз переправлялся таким способом через реку, правда не без опасений, но без всяких происшествий.

Из Кассеркота я отправился в Декаль, в 4 лье оттуда. Чернокожие, проживающие в 7 — 8 лье вокруг, взбунтовались, убивали и поджигали все и всех почти под жерлами пушек форта Декаль, который является довольно большой крепостью, способной обстреливать и море и сушу.

Из Декаля в Осдронг, находящийся от него на расстоянии 3 лье, надо пройти через лес, полный этих убийц. Комендант Декаля дал мне двух сипаев в качестве эскорта. Через полтора лье я увидел небольшой форт на другом берегу реки. Мне пришлось [200] переправляться через реку одному, в маленькой пироге. Ветка кокосовой пальмы служила мне веслом. Там мне дали четырех сипаев, которые провели меня к Осдронгу, последнему и довольно крупному форту во владениях Айдер-Али-Кама. Переночевать здесь было невозможно, и я нанял еще четырех сипаев (я все время оплачивал их услуги), чтобы провести меня в Ниллессеру, первый форт, принадлежащий Али Радже. Некогда этот форт был владением французской Компании. От Осдронга до Ниллессеры 3 лье. Погода была ужасная, а мне предстояло еще переправиться через три речки. Через две из них я перебрался в маленьких пирогах, а через третью, которая разлилась на пол-лье в ширину, пришлось переправляться с помощью чернокожих частично вплавь. Глубина этой реки достигала 4—5 пье.

Этот день был для меня особенно опасным: здесь было полно разбойников, и мои сипаи чувствовали себя настолько неуверенно, что всю дорогу шли с зажженными фитилями для ружей. Нам встречались отряды по 20 — 30 человек, вооруженные топорами, копьями и кайетоками. Однако они нас не тронули; впрочем, мы были вполне готовы к такой встрече. Наконец я благополучно прибыл в Ниллессеру, где, по сравнению с тем, что было по пути, я хорошо устроился. До сих пор мне приходилось проводить ночи под открытым небом, а тут меня все же поместили в конюшне.

Из Ниллессеры я отправился водой в Маттелей, расположенный в 3 лье отсюда, и в тот же день — в Кавайе, находящийся на таком же расстоянии от Маттелея. Во время этого перехода я очень устал, да и погода была скверной. Чтобы добраться до Кавайе, надо было переправиться через реку, на берегу которой он расположен. Я потратил более двух часов, пока добился, чтобы мне дали пирогу, несмотря на то что со мной были два человека, которые должны были довести меня до Кананора и за плату обеспечивать меня всем, в чем я нуждался. Наконец часам к 5 пополудни я переправился через реку. Промок я до нитки, а сухой смены одежды у меня не было, и поэтому пришлось провести весьма неприятную ночь прямо на земле у ворот (иными словами, у рынка, или базара. Все они построены по одному образцу. Перед лавками находится крытая площадка, где и ночуют путники. Поскольку она всегда [201] открыта, нередко случается, что по ночам туда забирается тигр и уносит какого-нибудь несчастного, спящего глубоким сном).

Из Кавайе мне предстояло пройти 5 лье и переправиться через три реки, чтобы попасть в Беллипатам. Последняя из этих рек тоже носит название Беллипатам, и в нее заходят суда по 300 — 400 тонн водоизмещением. Она очень широкая и глубокая. В ней водится много кайманов (гигантские амфибии, которые пожирают людей как на суше, так и в воде).

Во время этого перехода я видел знаменитую Монт-Формоз 53, на которой стоит весьма почитаемая индусами пагода. Гора эта очень высокая, покрыта прекрасным лесом, годным для мачт и постройки судов. Немного подальше от ее подножия к востоку и ближе к побережью находится Монт-Эли, на вершине которой стоит английский форт, некогда принадлежавший нам. Каждый год в него ударяет молния.

Из Беллипатама я прибыл в Кананор, столицу империи Колестри, а ныне являющийся владением Али Раджи, которому Айдер-Али-Кам на правах завоевателя отдал это вместе со всей подчиненной территорией от Ниллессеры до реки Дермапатам. Али Раджа пользуется там правом взимания дорожных пошлин, хотя у англичан на южном берегу есть форты.

Кананор — очень большой город с многочисленным населением, принадлежащим к разным сектам. Это резиденция правителя. Я не видел там красивых зданий. Дворец Али Раджи очень большой, но безвкусно построенный, как и почти вое другие здания здесь. Они приземисты и так закрыты, что лучи солнца едва туда проникают. При их постройке архитекторами руководили азиатское сладострастие и ревность.

В этом городе полно маппелов и людей других каст Малабарского побережья. Тут есть католическая церковь и много католиков: португальцы, французы (все они служат в артиллерии правителя) и, наконец, брамы, поскольку их везде много.

Когда я был в Кананоре, я видел Али Раджу и разговаривал с ним, так как к нему приводят всех проезжих иностранцев. Одет он был весьма просто и отличался от других маппелов лишь тюрбаном, который был у него белее и из лучшей материи. Он довольно хорош [202] собой и выглядит лет на сорок. Кожа у него цвета пробкового дерева, он очень полный и с виду похож на мелкого правителя; у него острый взгляд, лицо умное. Он невысок, но сложен пропорционально и, видимо, человек нервный.

Когда меня ввели к нему, он стоял на тройном возвышении. Он спустился с него, опираясь на плечо одного из своих министров. Я приветствовал его, и он спросил меня, откуда я пришел, кто я и куда направляюсь. Отвечая на первые два вопроса, я солгал. Он поинтересовался королевской семьей, силами Франции и восстановлением владений Компании 54. Вся беседа шла на португальском языке. Потом через дивана, на плечо которого он все время опирался, он передал мне, что так же любит французов, как ненавидит англичан. Под конец он просил меня по-португальски передать привет губернатору г-ну Пико, пожелал мне доброго пути и предложил охрану, за что я его поблагодарил. Когда я уходил, он попрощался со мной. Он говорит по-мавритански, на языке каннара, на малабарском 55 и португальском, немного понимает по-английски и по-французски.

Я провел в Кананоре лишь один день, а на следующий день ранним-рано уехал, чтобы скорее прибыть в Маэ, находящийся в 6 лье отсюда. Дорога чрезвычайно трудная, я перевозить по суше 4-дюймовые пушки и ядра здесь можно только летом, когда дороги несколько лучше. Во всяком случае, те, по которым я пробирался, были так обрывисты, что в некоторых местах приходилось карабкаться на четвереньках. Наконец я достиг северного берега реки Дермапатам и вскоре в большой корзине добрался до места с моими спутниками.

Меня провели к коменданту английского форта, который меня подробно расспрашивал, вынудив, из опасений ареста, многое ему налгать. Он отпустил меня и дал в сопровождение одного топаса, чтобы помочь мне переправиться на другой берег, так как форт Дермапатам, деревня и католическая церковь находятся на острове, носящем то же название.

Пройдя мимо пяти или шести фортов, я прибыл в Телличерри, центр английских владений на Малабарском побережье, зависимый, однако, от бомбейского Совета. Меня провели в форт для встречи с губернатором. Однако увидев, как плохо я одет и как ужасно выгляжу, [203] он не пожелал со мной говорить и приказал, чтобы меня провели к военному коменданту. Последний оказался вполне порядочным человеком: когда я ему сказал, что я — служащий французской Компании и, заболев, задержался в Гоа, откуда теперь направляюсь в Маэ, он тут же дал мне разрешение продолжать путь.

14 июля 1771 г., в воскресенье, в два часа пополудни, я прибыл в Маэ. Я хотел остановиться в гостинице, но хозяйка, несмотря на то что я хорошо говорил по-французски, сделала все, чтобы убедить меня найти другое место жительства. Однако я стоял на своем, много раз упомянув притом г-на Пико. В конце концов она смягчилась, хотя мой вид и пугал ее.

Я поел и попил, так как очень нуждался в этом. Потом приоделся, как мог, учитывая скудость моего гардероба, и к пяти часам пошел к губернатору. Г-н Пико, которого известили о моем прибытии, любезно избавил меня от необходимости заново пережить все невзгоды, рассказывая о них.

Я многим обязан и за то внимание и учтивость, которые проявили ко мне г.г. офицеры гарнизона (г.г. де Вузин, де Мезоннев и Марэн). Одни снабдили меня бельем, другие дали взаймы денег, а один из них даже поселил меня в своем доме. Потом они пригласили меня столоваться вместе с ними, и я согласился, хотя г-н Пико предложил делать это у него.

В Маэ я прибыл больным. Однако оказанная мне помощь, радость, которую я испытал оттого, что вновь оказался среди своих соотечественников, вскоре восстановили мое здоровье.

Дела Набаба приняли худой оборот, цель, ради которой я был послан сюда, не осуществилась; кроме того, в министерстве произошли перемены 56, а судя по письмам, которые я получил от г.г. Ло и Хюгеля, у меня не было никакой возможности достойным образом жить, оставаясь в Индии, поскольку с самого дня отъезда из Европы я не получал ни одного су жалованья и не имел никаких средств к существованию. Поэтому я решил, с согласия г-на Ло и с разрешения г-на Хюгеля, возвратиться в Европу. Вот уж два года, как ни один французский корабль не приходил к Малабарскому побережью, кроме флейты “Маскарен”, но и та давно [204] отбыла. Поэтому мне следовало бы отправиться в Пондишери и там дожидаться случая уехать. Но в Маэ у меня были долги, а денег на то, чтобы поехать на Коромандельское побережье, у меня не было, и мое положение с каждым днем становилось все хуже.

Тем временем, к моему счастью, случилось так, что английский губернатор Телличерри захотел познакомиться со мной. Он отнесся ко мне с уважением. У него была сестра, которую тронул мой рассказ о пережитых страданиях. Оба они прониклись истинным сочувствием ко мне. Когда я им сообщил, в чем нуждаюсь, они помогли мне во всем! Мне было предложено белье, одежда и деньги, а также обеспечен проезд на английском корабле “Даттон” водоизмещением 2000 тонн. Все это было сделано с согласия г-на Пико.

Я пробыл два месяца в Телличерри. живя с этими двумя честными людьми так, словно был их братом. Когда 13 января 1772 г. я уезжал в Европу, они обливались слезами. Я оставил сэру Боддаму переводной вексель на 3,14 ф. ст. К ним обоим — к нему и его сестре, миссис Пимбл, я испытываю признательность, любовь и восхищение, ибо они этого вполне заслуживают.

Как только я прибыл в Европу, я погасил свои денежные обязательства по отношению к сэру Боддаму. Я испытываю сильнейшее желание выразить ему или кому-либо из его родных свою благодарность за те исключительные услуги, которые он мне оказал.

Несмотря на все имевшиеся у меня рекомендации на имя капитана Рикса, он плохо обращался со мной на борту своего корабля. Я бы. наверно, погиб, если бы не встретил на мысе Доброй Надежды кавалера де Монтея, командовавшего королевской флотилией. Он увозил во Францию войска, предназначавшиеся для войны в Индии. Де Монтей охотно согласился принять меня на борт “Аксьонера”, которым командовал. Мне показалось, что началась новая жизнь. Я прибыл в Брест 14 июля 1772 г. полный чувств уважения и благодарности к г-ну де Монтею, которому отдаю должное за его талант водить корабли, а также и за доброту его характера. Такие же чувства я испытываю и ко всему старшему офицерскому составу корабля (г.г. Дюма, де Форестье, де ла Ривьер, дю Борран, дю Кампер и др.).

(пер. К. А. Антоновой)
Текст воспроизведен по изданиям: Клод Гюго. Записки об Индии. М. Наука. 1977

© текст - Антонова К. А. 1977
© сетевая версия - Тhietmar. 2004
© OCR - svan. 2004
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Наука 1977