Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ГЕОРГИЙ АКРОПОЛИТ

ЛЕТОПИСЬ

50. Миновав Фессалонику и Византию и вступив в Филиппы, он остановился здесь [107] лагерем по немаловажной, как казалось ему, причине. Ибо, когда он был еще в Водинах, манклавит 128 Николай из Меленика сделал донос императору на известного уже нам Михаила Палеолога, сына главного доместика. Но так как тогда у императора не было времени для исследования этого дела, потому что он занят был военными приготовлениями и войной, то он и отложил исследование этого обвинения до более благоприятного времени. Теперь царю можно было приступить к исследованию этого дела, и он учредил судилище, назначил судей и нарядил торжественный суд 129. Обвинение состояло в следующем. Когда умер Димитрий [108] Торник, — в то время, как великий доместик находился еще в Фессалонике, а сын его Михаил был назначен правителем в Меленик и Серры, — то этот последний, узнав о смерти Торника, весьма опечалился и перед всеми показывал себя сильно расстроенным, потому что Торник имел в супружестве двоюродную сестру великого доместика. Как обыкновенно бывает в таких случаях, кто-то из жителей Меленика, по имени..., спросил другого, которого звали...: «Отчего так печалится Михаил Комнин?» «Оттого, — отвечал этот последний, — что умер Димитрий Торник, — он знал, что это была причина, — родственник его и правитель общественных дел». «Не думаю, — возразил первый, — из-за Торника он не стал бы так печалиться и сокрушаться, потому что от этого, кажется, ему же выгода. А если так, то горе нам! Дела наши, которые теперь так спокойны и благоустроены, опять придут тогда в смятение и расстройство». «О нет, друг мой! — отвечал первый. — Если это и действительно так, то отсюда не произойдет ничего худого для нас, потому что великий доместик управляет Фессалоникой, а сын его Михаил Комнин — нашими областями. Под управлением таких великих мужей нам нечего бояться какого-нибудь смятения, а кроме того, сестра болгарского Каллимана Фамарь 130, еще незамужняя до настоящего [109] времени, вступит в брак с Михаилом Комнином, и таким образом между нами и болгарами будет союз». Так разговаривали между собой упомянутые лица, а Михаил Комнин ничего и не знал об этом. Этот разговор один из собеседников передал упомянутому манклавиту, а тот сообщил его императору. Оба они были схвачены и подвергнуты допросу. При допросе один высказал обвинение, а другой признался и сказал: «Я действительно говорил так, он от меня это слышал; но говорил я это от самого себя, а не потому, чтобы слышал такие речи от Михаила Комнина. Его принуждали к этому (т. е. сознаться, что он слышал эти слова от самого Комнина); но он продолжал стоять на одном, что об этом ровно ничего не знает Михаил Комнин. Вследствие этого предложено было им испробовать военное доказательство, т. е. поединок, так как не было свидетелей ни за того, ни за другого. Оба они вооружились, вступили на отмеренное им пространство и сразились между собой, причем верх остался на стороне обвинителя, а обвиняемый был побежден и свергнут с коня. Его подняли с земли еще живого (потому что он получил не смертельную рану) и стали опять допрашивать, чтобы он сказал сущую правду. Но он стоял на прежнем слове, т. е. что он решительно не знает, виноват ли в чем Михаил Комнин. А так как император думал узнать истину при помощи [110] усильного истязания, то и назначил самое строгое испытание, именно приказал подвергнуть его так называемому смертному допросу. Вследствие этого у обвиняемого связали руки назад, как будто для смертной казни, а глаза завязали льняным покрывалом — так обыкновенно приготовлялись к принятию смертного удара те, которые были осуждены на смертную казнь. Когда все это было сделано и узник протянул уже шею для отсечения головы, его опять подвергли допросу о том же предмете, но он по-прежнему со страшными клятвами утверждал, что решительно ничего об этом не знает Михаил Комнин. Он думал, что идет на смерть, а между тем попал только в темницу, где ожидали его колодки и кандалы. Весь суд перенесен был теперь на самого Михаила Комнина. Назначенные для исследования его дела судьи говорили ему: «Так как на тебя возведены некоторые непригожие речи, то ты должен опровергнуть их каким-либо чудотворением». Речь шла о доказательстве посредством раскаленного железа 131. Но [111] Михаил (имел своей помощницей истину) отвечал: «Если бы был против меня какой-нибудь обвинитель, я вступил бы в борьбу с ним и доказал, что он лжет, но обвинителя нет; за что же меня судят? Вы требуете от меня чудес, но я не в состоянии их сделать. Я не могу себе представить, чтобы раскаленное железо, попав в руки живого человека, не обожгло их, разве только они будут вырезаны из камня или сделаны из меди Фидием или Праксителем». Так говорил, и, клянусь Фемидой, вполне справедливо, Михаил Комнин. На этом суде присутствовал вместе с другими митрополит Филадельфийский Фока, весьма любимый и уважаемый императором, чего, впрочем, достиг он не добродетелью, а бесстыдством 132. Однажды, когда император спрашивал мнения о каком-то общественном деле, он дерзко сказал ему: «Государь! Для чего спрашиваешь нас, когда всегда делаешь только то, что сам задумал?» Когда он это сказал, император обратился с жалобой к предстоявшим: «Митрополит так дерзко говорит, а вы это терпите?» Но немного спустя сделался к нему [112] весьма благосклонен, осыпал почестями и начал советоваться с ним о мирских делах. И в настоящем случае император пользовался им как доверенным советником. Отозвав Михаила Комнина один на один, митрополит сказал ему (а я подслушал): «Ты человек благородный и рожден от благородных родителей. Поэтому тебе нужно было и думать, и делать так, чтобы не уронить своего почетного места, ни своей верности, ни своего рода. А так как нет возможности уличить тебя посредством свидетелей, то должен доказать истину раскаленным железом». Но Михаил мужественно и твердо и, подобно какому-нибудь герою, бестрепетно бросающемуся в битву, как изображают писатели, отвечал: «Владыка! Это должно быть нечто святое; а я человек грешный и не могу творить чудес. Но если ты, как митрополит и человек Божий, советуешь мне это сделать, облекись во все священные свои одежды, как обыкновенно приступаешь к божественному жертвеннику и предстоишь Богу, и потом своими святыми руками, которыми обыкновенно прикасаешься к божественному жертвоприношению тела Господа нашего Иисуса Христа, вложи в мою руку железо, и тогда я уповаю на Владыку Христа, что он презрит мои прегрешения и откроет истину чудесным образом». Так сказал Михаил Комнин, а митрополит ему на это: «Прекрасный юноша! Этот способ испытания не принадлежит [113] нашим римским постановлениям, не заимствован ни из церковного предания, ни из законов, ни из священных и божественных канонов. Этот способ варварский, нам неизвестный, и употребляется только по царскому распоряжению». «Но — великий иерарх Божий! — если бы я был варвар и в варварских обычаях воспитан и таким варварским законам научен, то я по варварскому обычаю понес бы и наказание. А так как я римлянин и происхожу от римлян, то по римским законам и письменным установленным пусть меня и судят!» Пораженный этими словами юноши (Михаилу Комнину было тогда 27 лет), который и в несчастье не потерял благородного образа мыслей и благородной твердости в слове, митрополит отправился к императору, — что он ему сказал, я не знаю, но, по всей вероятности, то самое, что и как я слышал. Таким образом, император после долгого испытания не нашел никакой вины в Михаиле Комнине, хотя подводил под вину невинного и силой слов и бичей. Притом все, как латиняне, так и римляне, и особенно латиняне, — потому что они гораздо свободнее говорят о своих государях, — признавали совершенно невинным Михаила Комнина. Мы вместе с Иоанном Макротом, присутствуя на суде, так как и мы тоже были включены в число судей императором, заметили, что некоторые (из судей) стояли здесь, ничем не отличаясь от дерев. Императору [114] хотелось, чтобы единогласно осудили (Михаила); а у нас между тем не поворачивался язык, когда без основания судили Михаила Комнина. Не только мы все любили его (я говорю сущую правду), но и все военачальники, и воины, и лица, принадлежащие к синклиту. Для юношей он был приятным собеседником, ласковым на словах и вполне готовым на услуги, для стариков он казался стариком по речам и по разуму и нравился им. И это случилось с ним, как думаю я, по устроению Всевышнего; так как Бог хотел возвести его на царскую высоту, то и подверг его огню искушений и пещи испытания, чтобы, взойдя некогда на царский трон, он не считал его недоступным для наветов и клеветы и не поспешно произносил бы приговоры, достигнув возможности делать, что угодно. Не обижен он был (Богом) и в других отношениях, как дальнейший рассказ покажет. В конце розысков император сказал (я эти слова слышал) — «Увы, несчастный! Какой славы ты лишился!» Это было сказано потому, что император хотел выдать за Михаила Комнина внучку свою, старшую дочь сына своего царевича Феодора, Ирину. Она приходилась Михаилу племянницей от двоюродной сестры. Но так делал и император Иоанн, и многие другие, так что это было делом обыкновенным; и хотя Церковь запрещала подобные браки, но императорам это разрешалось для общественной пользы. [115]

51. Таким образом, окончив розыски, император отправился на восток, а Михаил Комнин оставлен был, так сказать, в подозрении. Но знатность его рода и родство его с ним с самим и знатными лицами не позволяли императору пренебрегать его делом. Что же он делает? Посылает его к патриарху. Кормилом патриаршества правил тогда Мануил, муж благочестивый, святой жизни и поведения, хотя и имел жену 133, но незнакомый с науками, так что не понимал и того, что удалось узнать. Император написал к нему, чтобы он подвергнул Михаила Комнина епитимии 134 и связал его клятвами, что он [116] никогда не будет замышлять неверности к царю, а сохранит в чистоте свою преданность к державному. Так и было сделано, и император опять приблизил к себе Михаила Комнина и отдал ему в супруги внучку брата своего, севастократора Исаака Дуки, Феодору, — она одна и была у отца ее, сына севастократора, Иоанна, который умер еще в молодых летах, оставив вдовой супругу свою Евдокию, дочь Иоанна Ангела, и сиротой свою единственную дочь Феодору, которая благополучно сочеталась теперь браком с Михаилом Комниным. Мать ее, Евдокия, хотя была очень молода, но предпочла переносить свое вдовство, возлюбила добродетель и то, как бы угодить Богу. За что и награждена была от Бога этим союзом. Так все это было.

52. Достигши восточных стран и пробыв там тот год, император опять отправился оттуда в главный город Вифинии — Никею. Время было к концу зимы: истекал месяц февраль. Однажды император, сидя [117] на своем ночном ложе (протекла уже и некоторая часть ночи), вдруг сделался безгласен и, покатившись, упал на постели и совершенно лишился языка 135. Врачи принялись за свое дело, сделали насечки на ногах и вложили в эти насечки эфолвион 136, равно как пробовали и другие средства, какие предписывает врачебное искусство; но император пролежал без всякого движения как эту ночь, так и следующий день и следующую за ним ночь. Он был поражен апоплексическим ударом, столь сильным, что лишился [118] всякого движения и языка. Наконец он едва-едва очнулся и пришел в себя. Цвет же его лица совершенно изменился. Затем он озаботился добраться до Нимфея, поспешая к празднику Ваий, который имел обыкновение совершать торжественно. Продолжая свой путь, он прибыл в Нимфей и здесь совершил торжество Ваий и отпраздновал и день Воскресения. Затем, по обычаю, начал посещать окрестные места, где прежде постоянно бывал, подвергаясь через известные промежутки времени болезненным припадкам, которые мучили его. Иногда в самом дворце он вдруг падал на одр безгласным, иногда же — на коне и в пути его схватывала болезнь, и бывшие с ним подхватывали его и скрывали все это до времени, чтобы не знали об этом другие. А когда он приходил в чувство, то кое-как возвращался во дворец, а иногда домашние тихонько переносили его на креслах в царские чертоги. По мере усиления болезни и тело императора становилось все хуже и хуже, потому что гораздо чаще начали случаться с ним ее припадки. Все более и более усиливавшаяся худоба и отсутствие аппетита жестоко сокрушали его. А когда врачи утомились уже в борьбе с болезнью, то, желая приобрести себе хоть малое утешение, он захотел отправиться в Смирну, дабы там поклониться Христу, да подаст ему облегчение и явит к нему свою милость. Отправившись в путь, он исполнил все это, но не получил ослабы [119] своему недугу, а напротив, пребывая в Периклистрах (это место находится близ Смирны и называется так потому, что со всех сторон стекается к нему много воды), почувствовал, что болезнь его стала еще больше или, лучше, злее. Поднявшись отсюда, он в самом расстроенном состоянии добрался до Нимфея. И здесь не входил и в царские палаты, а велел раскинуть царские палатки в царских садах. Здесь он и скончался в 3-й день ноябрьских календ, прожив 62 года, — как говорили те, которые верно знали все относящееся к нему, — из коих 33 года процарствовал честно и непорочно. Он был кроток и всегда отличался человеколюбием, бережлив в раздаянии даров подвластным себе, но зато к иноземцам, и особенно к послам, он был очень щедр, чтобы они хвалили его. После того как умерла супруга его, царица Ирина, он обнаружил слабость к женщинам. Особенно он был увлечен любовью к Маркесине — служанке, а после совместнице супруги своей, из рода аллеманов, императрицы Анны, прибывшей из Италии, и до такой степени поддался этой любви, что позволил ей носить красные сандалии и такого же цвета верхнюю одежду и перевязь, — за нею, как за настоящей императрицей, следовало множество прислужниц. И многое другое делал он, исполняя ее прихоти. На войне он был терпелив и мужествен. В решительные битвы он, впрочем, не любил вступать, опасаясь изменчивости и [120] ненадежности военного счастья, но брал терпением: он проводил в неприятельской земле иногда весну, оставался в ней и на лето, ждал и до самого конца осени, и зазимует, а добьется-таки победы, потому что враги утомятся наконец царской настойчивостью и терпением. Умирая, император Иоанн оставил царство сыну своему Феодору, которому было тогда 33 года, т. е. ровно столько же лет, сколько царствовал его отец, потому что день его рождения почти совпадал с днем восшествия на престол его отца.

53. Император Феодор вступил на царский престол. Отдав обычный долг императору, отцу своему, и сев, по обычаю, на щит 137 и будучи провозглашен всеми самодержцем, отправился из Нимфея в Филадельфию. Это город огромный и многолюдный, населенный жителями, которые в состоянии были владеть оружием и особенно искусны были в метании стрел, потому что город этот лежит на границе персидских владений и постоянные стычки с неприятелями научили их искусству сражаться. Пробыв здесь недолгое время, — не больше, как сколько нужно было, чтобы отправить посольство к султану, — император отправился отсюда в Вифинию, и именно в главный город ее — Никею. А так как в это время Церковь лишилась первостоятеля (ибо патриарх Мануил немногим пережил императора Иоанна), то и нужно было [121] прежде всего избрать патриарха, чтобы совершить коронование императора в священном храме, и потому искали человека, достойного этого престола. Многие указывали на Никифора Влеммида, моего учителя по философии и догматике, от юности принявшего на себя иго уединенной жизни и славившегося и искусством в слове, и добродетелью, хотя некоторые, и особенно из знати, из зависти не только не находили в нем особенных добродетелей, но и приписывали ему разные пороки. Император Феодор был очень к нему расположен и любил его, потому что считал его учителем своим в отношении к словесному образованию, в занятии которым находил особенное удовольствие, — действительно император был чрезвычайно образован. Но Никифор был больше чем равнодушен к патриаршеству. Да в свою очередь и император не слишком принуждал его, а, скорее, было у него желание, чтобы он не принимал предстоятельства, потому что цари вообще хотят, чтобы патриархами были люди смиренные, недалекие по уму, которые бы легко уступали их желаниям как признанным постановлениям. А это всего чаще случается с людьми необразованными: будучи невеждами в слове, они не способны на смелое слово и преклоняются перед императорскими распоряжениями. Поэтому император Феодор, сделав маленькую попытку над Никифором, обратился к другим. И когда уже он перебрал много людей, которые все ему не [122] нравились, вдруг посылает за одним монахом, жившим при Аполлониадском озере, — это был человек малоученый (потому что он знаком был только с начальными правилами грамматики), не имел никакой священной степени и назывался Арсением, — и велит привести его с возможной поспешностью. Он действительно и прибыл. А поелику император спешил своим отъездом из Никеи, то и приказал архиереям как можно скорее рукоположить его в патриарха; они так и сделали, в одну неделю посвятивши его и в диакона, и в пресвитера, и в патриарха.

54. Причина, заставлявшая императора спешить отъездом из Никеи, была следующая: вождь болгарский Михаил, который приходился шурином императору Феодору, будучи сыном тестя его Иоанна Асана от дочери Феодора Ангела, известясь о смерти императора Иоанна и видя, что западные страны не заняты войсками римскими, захотел опять возвратить под болгарское владычество отнятую у болгар императором Иоанном землю и находившиеся на ней крепости (на что давно с неудовольствием смотрели болгары) и, считая тогдашнее время, по своим соображениям, самым удобным для этого, двинулся со стороны Гема и, переправившись через Гебр, в непродолжительном времени покорил страну на значительное пространство и овладел без всякого труда многими крепостями. Так как жители здесь были болгары, то и передавались охотно [123] на сторону своих единоплеменников, свергая иго иноплеменников. А те крепости, в которых оставлены были римские гарнизоны, будучи не в состоянии противиться среди этих обстоятельств, покорились болгарам: одни из этих гарнизонов были объяты ужасом и, передавая крепости, получали за это свободу возвратиться в отечество; другие, по причине внезапного нашествия болгар, не сумели ничего сообразить для своей защиты и бросились бежать, оставив крепости без охранителей; а иные, так как защита крепости затянулась слишком надолго, утомлены были уже и самой продолжительностью времени. Много было между крепостями и неоконченных, и бесчисленное множество всего нужного к защите. Таким образом, вдруг были взяты Стенимах, Пристица, Крицим, Цепена и все крепости, находившиеся в Ахриде, исключая Мниака, который один только был удержан за собой римлянами. Кроме того, подчинились болгарам Устра, Перперакий, Крибус и лежащий близ Адрианополя Ефраим. Когда все это происходило и дела римлян на западе находились в опасном положении и слух дошел и до самого царя, рисуя впереди еще большие бедствия, то окружавшие императора немало были встревожены всем этим, потому что знали, что большую часть западных областей населяли болгары и что эти области давным-давно отложились от римлян и только в недавнее время покорились императору Иоанну, но эта [124] покорность не успела еще окрепнуть и они всегда втайне были враждебны римлянам.

55. Император опечален был всеми этими событиями, потому что так несчастно началось его царствование. Собрав гражданские и военные чины, между которыми были и дяди императора Феодора по деду, Мануил и Михаил, он посоветовался с ними насчет того, что делать ему в настоящем случае. Большинство находило нужным, чтобы император переправился через Геллеспонт и остановил стремление болгар. Но этот совет не понравился упомянутым дядям императора, к которым император был внимателен по многим причинам. С одной стороны, побуждало к этому родство с ними, с другой — возраст их старческий склонял его к ним, а к тому же и многосторонняя их опытность немало говорила в их пользу; потому что, будучи некогда изгнанниками, во время владычества императора Иоанна, они находились в сношениях со многими государями и блуждали по разным странам, где, по выражению поэта 138, насмотрелись разных городов и обычаев. Они и действительно были люди рассудительные, но криво [125] советовали по делам римским, потому что сначала были в пренебрежении у своего брата императора, который не давал им никакого достоинства, приличного братьям царствовавшего императора; а потом, будучи изгнаны из отечества зятем своим, царем, они стали совершенно чужими римлянам. Это, может быть, кто-нибудь назовет и причиной того, почему они так превратно советовали, но вернее сказать, что изменчивые и непостоянные нравы людей сделали их такими. Это не было тайной и для самого императора Феодора, тем не менее как кровных родственников, которых он предположил себе окружать всевозможными почестями, он слушал их. Итак, они своим мнением полагали, что императору вовсе не необходимо отправляться на запад, что тамошние области находятся в слишком плохом состоянии, так что почти нет возможности поправить дело, между тем как войска у императора недостаточно для обыкновенных нужд империи, потому что зима мешала собирать войско. Кроме того, если император поднимется с места и не сделает ничего достойного своего имени и своей славы, то не только закрепит за врагами то, что они уже отняли, но потеряет и то, что осталось, а это поведет к очень значительному усилению неприятеля и, напротив, к немалому ослаблению римлян. Так говорили они, а Георгий Музалон, находившийся в весьма близких отношениях к императору и бывший тогда [126] великим доместиком, не только советовал императору предпринять поход на запад, а даже настаивал на нем, чтобы все, что было нашего на западе, или, по крайней мере, большая часть не перешло в руки врагов. К этому совету великого доместика присоединилось немало и других знатных лиц. Таким образом одержал верх совет большинства, тем более что и собственное настроение, и горячие порывы сердца подстрекали императора к этому движению. Собравши вокруг себя тех, которые случились у него под рукой, и составивши из них небольшое ополчение, а потом присоединяя к себе многих, встретившихся на пути, а равно и живших близ дороги, которой шел, и которые могли следовать за ним с оружием и лошадьми, он переправился через Геллеспонт, оставив на востоке великого доместика.

56. Отсюда с возможной скоростью он прибыл в Адрианополь. Пробыв здесь только один день, на следующий отправился далее. Один болгарский лазутчик, увидев императора, когда тот выступал из Адрианополя, поспешно прибежал к болгарину 139 (который стоял лагерем около Гебра), объявил ему об этом обстоятельстве и высказал соображение, что нужно ждать скорого нападения на него со стороны императора, подтвердив клятвой, что он собственными глазами видел, как [127] император переправлялся по мосту, перекинутому через реку Гебр близ города. Это смутило бывших с болгарином, однако же они не покинули места, на котором недавно раскинули свой лагерь, а остались тут же, пока точнее и вернее не узнают, насколько достоверен этот слух. Но и от императора не скрылось место стоянки болгарина, он тоже узнал, где находится его лагерь. Итак, он начал спешить еще более походом и ускорял движение конницы, горя нетерпением столкнуться с болгарским войском. Но один случай помешал исполнению этого желания царского. Передовые отряды римлян наткнулись на передовые посты болгарского лагеря, напали на них и многих изрубили, а других взяли в плен живыми, между этими последними был и сам начальник поста. А остальные обратились в бегство, в глубокую полночь прибежали в болгарский лагерь, рассказали там обо всем и заверили, что император находится уже близко. Тогда все, вместе со своим предводителем, бросились на коней и ударились бежать во внутренние пределы болгарских владений. Во время бегства они оцарапали свои лица о древесные сучья, которые хлопали им в лицо, и сам болгарин испытал на себе эту неприятность, а другие без верхней одежды вскочили на коней и понеслись во весь опор. Удирая таким образом, они избежали меча римлян. Поутру достигши этого места и увидевши, что на нем нет уже болгарского войска, [128] император опечалился, но делать было нечего. Обдумав, что делать, он направился к Веррэе и сряду же овладел этим укреплением, потому что вся стена его была повреждена и имела множество брешей после того, как оно взято было, подобно другим римским крепостям, болгарами, хотя жители и укрепили ее подставками от виноградных лоз и брусьями от колесниц. Таким образом войска обильно были снабжены пищей, как сами, так и лошади их, потому что крепость была наполнена съестными припасами. Может быть, император отправился бы и дальше, к самому Гэму, и сделал бы нападение на тамошние крепости (потому что навел немалый страх на болгар), если бы суровая зима, неожиданно наступившая, не помешала его предприятию: в это время выпал глубокий снег и римским войскам оставаться в стране чужой и враждебной показалось для царских советников небезопасным. Поэтому, пробыв здесь шесть дней и будучи не в состоянии сделать что-либо другое, император опустошил всю Верэю: мужчин, женщин, детей, овец, коров и вообще все движимое отправил в Адрианополь.

57. Собрав здесь приличное войско, он выслал его против укреплений Ахриды, подчинившихся недавно болгарам, дабы опять покорить их власти римлян. Отправленные против них с войсками вожди римские легко овладевали ими при помощи машин и [129] стенобитных орудий, потому что болгары лишь завидят врагов или заметят их воинственные приготовления, то поскорее и бросают крепость без обороны. Таким образом в короткое время большую часть их взяли римляне. Между тем и сам император, собрав вокруг себя ополчение, направился к крепостям, находившимся около Родопы, и при помощи машин взял Перистицу и вслед за нею Стенимах, Крицимон, равно как все сильные укрепления, находившиеся как на этой, так и на той стороне горы Родопы. После этого он отправился к Цепене среди жестокой зимы, но неудобства местоположения и суровость времени года недолго позволили ему пробыть у нее. А когда наступила весна, он послал приказание Алексею Стратигопулу и Михаилу Торнику, пожалованному саном великого приммикирия при императоре Иоанне, которые стояли тогда лагерем в Серрах, чтобы они, собрав все войско, прибыли к Цепене. Они так и сделали. Но при этом они оказались плохими вождями, потому что, не встретив никаких неприятельских войск, ни людей, с которыми бы стоило вступить в сражение, а услышавши какие-то неопределенные голоса, и шум, и звук рогов, они позорно бросились в бегство, оставив пастухам и свинопасам болгарским весь фураж и множество лошадей. Таким образом, беглецами возвратились они опять в Серры без оружия и коней. Император закипел негодованием [130] на это и в гневе приказал им отправиться туда, откуда пришли, и снова начать войну, для которой были посланы, что для них решительно было невозможно.

58. Когда все это так происходило, случилось нечто еще худшее, угрожавшее большими бедствиями римлянам. Именно, начальник меленикского войска, по имени Драгота, питая неприязнь к римлянам и по самой природе своей, как болгарин, а еще более, чем по этой враждебной неприязни, по ненависти к императору Иоанну (он надеялся получить от него очень многое и то, чем наградил его император Иоанн, считал недостаточным для себя, хотя на самом деле эти награды были велики), задумал открытое восстание и, собрав как всех меленикских воинов, так и многих других из окрестных стран, обложил Меленикскую крепость, держал ее в осадном положении и усиливался разрушить. Начальниками гарнизона в этой крепости были Феодор Нестонг и Иоанн Ангел, — оба были люди, умевшие оберегать крепость и отражать врагов.

Находившихся внутри крепости ничто другое не тревожило (потому что у них было изобилие во всем нужном), кроме недостатка воды, что было особенно трудно и тяжело переносить в летнее время, которое тогда стояло. Тем не менее они (потому что не вовсе вышла у них вода) храбро противостояли врагам, бросали в них стрелы, осыпали камнями и [131] вообще действовали всеми другими военными средствами. Узнав об этом, император принял этот слух с большим неудовольствием, но его озарила прекрасная мысль, — как можно поспешнее собрав все войско, в двенадцатый день он был уже под Серрами, совершив в столь короткое время такой большой переход с большим войском, привыкшим сражаться на близком расстоянии, которое, кроме того, было в полном вооружении и ехало на лошадях, навьюченных грузом, и вообще было обременено всеми другими военными принадлежностями. Когда император прибыл в Серры, то, переждав ночь, на другой день утром поставил в строй свои войска, приказав пешим воинам и вооруженным стрелами идти впереди, потому что его известили, что тесный проход Ропелийский, где протекает река Стримон, сжатая между двух гор, так что едва можно было проехать одной колеснице (отчего народ и называет это место κλεισȣρα 140), охраняется немалым отрядом болгарской конницы и большим отрядом пехоты (болгары устроили здесь и ворота, снабженные запорами и засовами, дабы сделать это место вдвойне неприступным, как по естественной его трудности, так и по искусственным укреплениям), — когда все это узнал император, то и отправился поспешно к тому [132] месту. И действительно нашел здесь все так, как ему рассказывали. Отделив пеших воинов, он составил из них приличный отряд и приказал им подняться вверх по горе над головами болгар и оттуда с выгодной позиции, которую займут на высоте, поражать болгар, находившихся внизу. Они поспешно исполнили это повеление, потому что гора была покрыта густым лесом и пешим пройти было можно. Всадникам же он приказал начать битву близ ворот. Когда болгары заметили над своими головами людей, бросавших в них с верхних гребней горы стрелы и перенесших им войну в тыл, то, видя себя в затруднительном положении, обратились в бегство, преследуемые царским войском. Многих изрубили тогда римляне. А некоторые, спасшиеся, бежали до самого болгарского войска и рассказали ему об императоре, равно как и о том, что они от него потерпели. Болгары, смущенные этой нечаянной вестью и тем, что вдруг обрушилась на них такая беда, все как попало бросились на коней и предались бегству. Так как ночь была безлунная, когда они бежали, местоположение трудное и дорога неизвестная, то некоторые из них попадали с коней, и ехавшие сзади их перетоптали и передавили их, иные тяжестью верхнего платья своего были увлечены вниз с крутых утесов, иные другим образом приняли несчастный конец, так что немногие из них спаслись и достигли Болгарии. Тогда же и предводитель [133] их и зачинщик этого возмущения Драгота был изуродован конскими копытами и на третий день испустил дух. А император в ту же ночь, взяв крепость, вступил в беседу с ее защитниками, которые радостно приняли самодержца, рукоплескали ему, величали его хвалебными речами и называли быстрым орлом.

59. Устроив здесь дела как следовало, император вывел из крепости женщин и детей, принадлежавших мятежникам, и приказал конфисковать все имущества их, а сам, поднявшись из Меленика, отправился в Фессалонику и, отсюда перейдя через Вардарий и только лишь миновав Водины, остановился тут лагерем. Он заболел какой-то болезнью, которая была эпидемической в тамошних войсках. Пробыв здесь немного времени, — именно столько, сколько потребовалось для выздоровления от болезни, — он двинулся к Прилапу. И здесь, приготовившись прилично, захвативши с собой и машины и уложивши стенобитные орудия на телеги, направился к Велесу осаждать эту крепость и исторгнуть ее из рук врагов. Жители ее, будучи устрашены одним прибытием царя, не желая доводить дела до осады, вступили в переговоры с императором на том, чтобы им не сделано было ничего дурного, а с оружием и имуществами позволено было выйти из крепости. Взяв с императора клятву в этом, они вышли из укрепления. А когда император увидел, что [134] их так много (их насчитывалось до 500) и притом все народ крепкий и видный, то раскаялся, что допустил такому множеству и такого сильного народа уйти к врагам и быть в числе неприятелей римлян. Но, связанный клятвой, он пустил их на волю. Двинувшись отсюда со всем своим войском, он направил путь через Невстаполь. Место, по которому он шел, было безводно, необитаемо и едва проходимо для большого войска. Таким образом, немало дней войско терпело лишения, а лошади не пили воды целых два дня. Миновав крепость Струмидзу и пройдя по областям Меленика, войско опять вступило в Серры. Здесь император получил письмо с Востока, посланное другом его, великим доместиком Музалоном, извещавшее его, что мусульмане встревожены татарами, и потому отправился в путь и подвигался вперед безостановочно в продолжение многих дней. А когда достиг Гебра, который у простого народа называется Маритзой, и узнал, что дела на востоке не в таком положении, как его извещали, то умерил скорость пути и пошел медленнее, так что стал делать обычные царские стоянки. Свернув с пути, ведущего на восток, он по прямой дороге прибыл в Дидимотик, а оттуда в Адрианополь. И затем ничего не осталось из отнятых болгарами укреплений и крепостей под их властью, исключая двух: одного весьма незначительного укрепления, лежавшего на холмах Ахриды и [135] называвшегося Патмом, которое потом без всякого труда было взято Алексеем Дукою — Филантропином, посланным от императора для охранения Ахриды, и другой крепости, называвшейся Цепеною, очень сильной, построенной на том месте, где сходились между собой две высочайшие горы Гэм и Родопа, между которыми протекает река Гебр. Императору чрезвычайно было неприятно, что он не овладел этими крепостями, подобно другим, и что обладание ими выше его средств; особенно тяжело ему было за Цепену. Поэтому он поспешил предпринять экспедицию против Цепены и попытаться над нею своими наличными силами. А между тем лето уж проходило и близко была осень, когда это делалось. Но, не обращая внимания на время, не испугавшись и зимнего холода, он сам, один порешил привести в исполнение свое желание: двинул все войска из Адрианополя, распорядился, чтобы собрать как можно больше колесниц со всей Македонии как для передвижения машин и стенобитных орудий, так и для перевозки провианта войску, и приказал стянуть в одно место пеших воинов, вооруженных стрелами и секирами, в таком множестве, что трудно сосчитать, — а когда все хорошо и по своему желанию устроил, то, поднявшись от Адрианополя, двинулся к Цепене. Войско прошло уже четыре стоянки, как вдруг на месте, которое по своему положению очень удачно было [136] названо Макроливадой 141 теми, которые впервые оное увидели, его войско захватила жестокая стужа. Начавшись с вечера, она превратилась во вьюгу, которая бушевала целую ночь, покрыла землю толстым слоем снега и поставила в большое затруднение императора. Место было пустое, а враги близко; не меньше сокрушало дух и ожидаемое оскудение жизненных припасов, так как это составляет самое страшное зло для войска. Приведенный в такое затруднение, он собрал на совет военачальников не только из римлян, но и из латинян и скифов и спрашивал их, что теперь им делать. Почти все они присоветовали возвратиться в Адрианополь. Император не отверг их совета, но сказал им: «Вы, конечно, советовали то, что казалось вам лучше и полезнее; но если бы я сам придумал нечто другое, при помощи Божией, то примете ли вы этот совет от меня, как от государя рассудительного, заботящегося о вас как должно?» Все они единогласно отвечали, что «угодное Вашему величеству будет принято и угодно и всем прочим». Тогда император отпустил их, чтобы они отправились в свои палатки для подкрепления себя пищей от холода, а сам, войдя в свой шатер, советовался с окружающими его лицами о том, что лучше ему сделать. Некоторые из них советовали привести в исполнение совет, данный ему на общем собрании советников, а другие, [137] которых совет и показался императору лучшим, утверждали противное. Они говорили: «Отсюда назад до Адрианополя столько же пути, сколько и до крепости Стенимаха, и как там мы найдем в изобилии все нужное, так и в Стенимахе. Но, направившись к последнему, мы докажем неприятелю, что ни страх перед ним, ни неудобства зимнего времени не принудили нас возвратиться назад». Этот совет показался прекрасным императору, и, как только стужа ослабела и снег приостановился, он приказал подать знак к выступлению. Таким образом, взяв свои полки, он отправился в Стенимах и, приказав здесь накормить войско, прямо направился к Цепене. По дороге он зашел в город Ваткунион, где снабдил войско жизненными припасами, которых стало на много дней. Отсюда он отправил дядю своего Мануила Ласкариса, бывшего монахом и называвшегося Максимом, и начальника своего аллягия 142 [138] Константина Маргариту сделать обзор местности и открыть удобнейший путь для движения войск. Отправившись и осмотрев местность, они донесли императору, что нашли удобный подступ, и особенно Константин Маргарита, хотя многие, знавшие ее, возражали против этого. Положившись на их уверения, император двинулся со всем своим войском. Между тем страна была повсюду неудобна для похода: скользкий лед, покрывавший всю дорогу, сделал то, что было очень трудно по ней идти, вдобавок по окраинам ее густо росли обнаженные от листьев деревья. Войско всю ту ночь грелось около горевших костров, и у многих прислуга не могла найти своих господ с их палатками. Ни на минуту не переставали все обливаться слезами, хотя и не горькими, потому что дым от горевших костров, удерживаемый густо переплетавшимися ветвями деревьев и не находивший свободного [139] выхода на чистый воздух, расстилался понизу, сильно разъедал глаза и вызывал на них слезы. Это испытал и сам император. А как скоро прошла ночь и наступил день, узнав, что крепость недоступна для осады, император приказал войску отступить на открытое место. Войска отступили, а сам император охранял это отступление с небольшим отрядом охотников и новичков. После всех и он сам отступил, пеший, как и все, потому что невозможно было ехать на коне по скату холма.

60. Пробыв там два дня и опустошив Ваткуний, император возвратился назад в Адрианополь, а оттуда в Дидимотих. Здесь он сделал строевыми игемонами 143 Мануила Ласкариса, которого наименовал и протосевастом, — человека совершенно бездарного, худо знавшего дело стратега, — и Константина Маргариту, о котором упоминалось выше, мужика и происходившего из мужиков. Он вскормлен был на ячменном хлебе пополам с [140] мякиной и умел только кричать. Родом он был из Неокастр и прежде служил рядовым в тамошнем отряде, потом сделан был чаушем 144. Обратив на себя внимание императора как человек бойкий и способный служить при дворе, он получил место императорского чауша, вытеснив своего предместника, затем к его титулу было прибавлено слово «великий». Император Феодор наименовал его архонтом строя — титулом, какого до него никто не имел. А он с этим новым наименованием начал писать и слово «великий». Этих-то людей и немало других начальников император оставил здесь для охранения страны. Оставил с ними и достаточное количество [141] войска, но наказал им ни под каким видом не вступать в битву с неприятелями, если они выступят против них в союзе со скифами — об этом носилась уже раньше молва. Даже если бы неприятели начали производить опустошения в стране, и в таком случае они не должны были оставлять свою позицию, на которой их, с одной стороны, защищал Дидимотих (это была сильная крепость), а с другой — река Гебр (он приказал им стать лагерем в средине между городом и рекой); разве только показался бы в стране какой-нибудь незначительный отряд — в таком случае им позволено было смело делать наступательное движение. Устроив все таким образом, император переправился через Геллеспонт и раскинул палатку при Лампсаке. Здесь он пожаловал своих приближенных должностями и чинами: Георгия Музалона, которого любил более всех, бывшего великим доместиком, пожаловал теперь протосевастом, и протовестиарием, и великим стратопедархом 145, — брата [142] его Андроника, бывшего протовестиаритом 146, наименовал великим доместиком; а Иоанна Ангела, имевшего сан великого приммикирия, сделал протостратором и, наконец, Карионита пожаловал протовестиаритом. Так все это было; и мы упомянули об этом для того, чтобы яснее были дальнейшие события. После этого, недолго пробыв в Лампсаке, отпраздновав здесь торжественные дни Рождества Христова и Богоявления, самодержец через несколько дней отправился в Нимфей.

61. Пробыв здесь зиму, при наступлении весны он собрал большое войско 147, потому что велел вооружиться не только бывшим в военной службе, но и таким, которые никогда не находились в строю. Он поместил в строй войска и тех, которые служили при царской охоте — звериной ли за оленями и кабанами или птичьей — с соколами. Войско было собрано огромное. Власть императора заставляла многих брать на себя и сверх — должное. Таким же точно образом было набрано и все войско. А [143] когда через посольство император узнал, что и персидский государь 148 не имеет никакого дела с татарами, то нисколько не медля отправился с Востока на Запад, думая, что если дела персидского султана идут хорошо и им ничто не угрожает, следовательно, ему нечего опасаться за восточные пределы своего государства. Итак, собрав все войско, которого оказалось гораздо больше, чем какое имел его отец, и какое до этого времени набирал сам, пошел к Лампсаку, чтобы оттуда переправиться через Геллеспонт, в полной надежде, что, благодаря сделанным распоряжениям, он найдет целым и тот отряд, который оставил при Дидимотихе, и через присоединение его еще больше увеличит свое войско. Между тем бестолковость вождей и неповиновение царскому повелению погубили этот отряд. Как скоро царь болгарский узнал, что император ушел уже далеко, то, пригласив себе на подмогу скифское войско, выслал оное в пределы Македонии для добычи и для острастки римлян. Скифов насчитывалось до четырех тысяч, как утверждали люди, знавшие это. Впрочем, одни говорили, что их было больше, а другие — меньше. Итак, скифы, пройдя мимо Адрианополя, начали заниматься грабежом по соседству с рекой Ригиною и опустошать окрестности [144] Дидимотиха. Между тем вышереченные начальники отряда, оставленного в Дидимотихе, пренебрегши императорским наказом, вооружились и устремились на скифов. Римляне, по обыкновению, были одеты в тяжелые доспехи, скифы же были легко вооружены 149 и действовали стрелами. Итак, они начали издалека бросать в римлян стрелы, ранили их лошадей и легко превратили римскую конницу в пехоту и наконец обратили в бегство. Мануил Ласкарис, имевший чрезвычайно быстрого коня, которого за это назвал златоногим, прибыл беглецом в Адрианополь; а Константин Маргарита и с ним много других стоявших во главе отряда были взяты в плен и проданы болгарам. Узнав об этом, император опечалился, но в то же время поспешил скорее в Болгарию и шел усиленными маршами. А когда соглядатаи сказали ему, что скифское войско находится близко, то он двинул в ту [145] сторону, где, по указаниям, оно находилось, и все свое войско. В один день он сделал переход больше, чем в сорок стадий, однако же не удалось ему захватить их, потому что и они тоже узнали о быстром наступательном движении императора и бросились в бегство со всех ног. Впрочем, многие, и даже знаменитые между ними, сделались жертвой меча около Визии. Обманувшись в своих расчетах, император раскинул палатку около реки Ригины и стянул туда все свое огромное войско.

62. Между тем царь болгарский, не имея возможности предпринять что-нибудь против римлян 150, — когда император с такими силами был уже на западе и приближался к пределам его страны, — прибегнул к переговорам и хотел заключить мир при посредстве тестя своего, Роза-Ура, который был зятем короля венгерского. И прежде всего он отправил к императору послов, которые предварительно устроили бы, чтобы он мог прибыть к нему без всяких опасений и быть принят с честью со стороны императора. Так [146] и было, и Ур отправился к императору. Самодержец принял ласково и с подобающими почестями как его самого, так и бывших с ним. Мир был заключен и законно скреплен клятвой со стороны Ура, который произнес ее и за себя самого, и за зятя своего, царя болгарского, на том, чтобы возвратить императору крепость Цепену (это была единственная крепость из бывших под державой императора Иоанна, которую удерживали еще за собой болгары), а императору быть в мире с болгарами; наконец, той и другой стране довольствоваться прежними пределами. Когда таким образом все это совершено было по мысли державного, Ур, распростившись с императором, отправился, осыпанный царскими щедротами (насчитывалось до двадцати тысяч всех увезенных им с собой вещей, лошадей, тканей и прочего), а император остался близ Регины ожидать сдачи Цепены.

63. В это время случилось одно удивительное обстоятельство, достойное памяти и истории. Был один из преславных и торжественных дней, именно тот, в который мы, верующие, празднуем Преображение Господне. Так как при священном тайноводстве, по обыкновению, должен был присутствовать император, то обед был довольно поздно. Пообедали и мы и, отдохнув несколько, встали. Солнце на горизонте склонялось уже к западу. А у императора было обыкновение каждый вечер при захождении солнца выезжать и [147] объезжать весь лагерь, а потом близ одного конца его восходить на одно ровное и несколько возвышенное место и оттуда обозревать все свое войско, которое он называл подвижным городом 151, охраняющим все другие римские города. Так он делал постоянно, и, хотя бы на западной половине горизонта появилась уже вечерняя звезда, он не опускал это сделать. Расстояние от ставки императора до лагеря простиралось до сорока стадий, не больше. Не в добрый час я сунулся со своей любовью к императору и попал в беду: узнав, что император уже на коне, я как можно скорее сел на мула и рысью поехал за ним, не обращая внимания на то, что было уже слишком поздно. Сев на лошадь, император поехал очень скоро, а когда заметил, что я отстаю от него, то, подозревая, что я совсем не поеду за ним, сказал: «Не отстань совсем — поезжай скорее!» Приехали на обыкновенное место; вельможи стали вокруг императора, я присоединился к ним, и все мы стали в кружок. Император и говорит: «Знаете ли вы, какое получили мы недавно известие?» — «Нет, государь! — сказали мы. — Не знаем». Император: «Один человек, недавно прибывший, принес неприятную весть, будто бы Роз-Ур нас [148] обманул, его посредничество для заключения мира — чистая ложь: он дал ложную клятву и приезжал сюда для своих выгод. Все, что он сделал, — один обман; и между тем он имеет благовидный предлог, как говорят, к нарушению клятвы, — именно, что зять его, болгарский царь, не принимает мира на таких условиях. Как вам кажется? Правда это или вздорная выдумка лжеца?» Мы отвечали: «Нам кажется, что во всем этом нет нисколько правды. Это сказал какой-нибудь лжец и не заслуживающий доверия человек, потому что Роз-Ур не за себя только одного, но и за зятя своего, царя болгарского, дал клятву. Статочное ли дело, чтобы христианин дошел до такого вероломства?» Император: «Страсть к деньгам довела его до того, что он решился на такое бесчестное дело. И мы не только не приобрели себе любви болгар, но и попусту только потратили столько денег». — «Нет, государь, — сказали мы, — не может быть, чтобы это была правда». Тогда император, обратившись лично ко мне, сказал: «А ты что скажешь на это?» — «На этот счет я разделяю общее мнение, — отвечал я, — и думаю, что в сказанном гораздо больше лжи, чем правды. Если же, как иногда делают некоторые, Ур решился дать клятву, наперед задумав обмануть нас, то будет иметь своим противником Бога, которого мы за нашу правдивость и истину будем иметь своим защитником». Так говорили мы, и император на наши слова согласился. [149] Затем все мы двинулись с места, чтобы возвратиться к палаткам, потому что была уже ночь. Но полная луна освещала нам дорогу. Император на дороге опять спросил нас: «Как вы думаете о сказанном?» — «Это ложь, государь», — отвечали мы. И он не раз, не два и не три, а много раз спрашивал нас об этом. А мы на все его вопросы дадим один и тот же ответ — и замолчим. Наконец он еще раз спросил. А когда увидел, что все молчали, то, обратившись ко мне, спросил: «А ты что скажешь об этом?» И на этот раз назвал меня не только по имени, но и по должности. «Это дело к тебе больше, чем к кому-нибудь, имеет отношение и есть по преимуществу твое дело». Это он сказал, желая найти предлог к гневу. Тогда я сказал: «Почему же мое? Если бы я нехорошо составил договорную грамоту или сделал какое-нибудь опущение при совершении клятвы, если бы неприлично принял Ура и бывших с ним, то действительно была бы моя ошибка и моя вина. Если же все это сделано было прилично и как следует, то какое же отношение имеет ко мне перевернутое им по-своему?» Не знаю, с какой целью опять император (потому что я разъяснил ему дело) спросил меня: «Что же ты скажешь об этом?» — «Государь! Я уж несколько раз сказал, что, по моему мнению, в этом больше лжи, чем правды. Впрочем, в делах темных точное раскрытие истины, по моему мнению, дело нелегкое». Он мне на это: [150] «В том-то и заслуга, чтобы в темных-то делах наверное открыть истину, потому что об ясных — то и ослы толкуют». На это я заметил: «Вот, наконец, и мы попали в ослы». — «Ты всегда был глупцом, — сказал, совершенно уже рассердившись, император, — и теперь остаешься им же». На эти слова я заметил только: «Так как я глупец, то и буду молчать; пусть говорят умники». Так сказал я, и император, выйдя из себя, хотел обнажить меч и уже взялся за рукоятку, но удержался и опять опустил в ножны несколько уже обнаженный меч. Между тем великому доместику своему, Андронику Музалону, велел стянуть меня с лошади. Этот тихонько сказал мне: «Сбрось с себя верхнее платье». Я соскочил с мула. И добрейший мой император, о котором я так много заботился при отце его и который часто вслух при большом собрании говорил обо мне: «Этот человек много сделал для меня хорошего, — разумея уроки логики, которые я ему давал, — и вообще я много ему обязан», — этот император велел бить меня двум жезлоносцам, которые были выбраны вчера или третьего дня. Число же всех их доходило до двадцати четырех. Для чего они были выбраны, не знаю. Быть может, и для меня, чтобы драматическую сцену обратить в трагедию. Они меня били, а я молча переносил удары. Императора еще более бесило то, что я не прибегал к мольбам даже и тогда, когда били меня. Когда же я много принял ударов [151] по всему телу, то едва слышным и слабым голосом проговорил: «Христе Царю! Сколько раз я подвергался болезням, и почему ни одна из них не лишила меня жизни, а хранил Ты меня на такое время». Так сказал я. Император, как бы пристыженный моими словами, велел освободить меня, сказав одному из следовавших за ним: «Возьми его с собой!» Усадив меня на лошадь, он спросил: «Куда мы поедем?» — «Куда хочешь, — сказал я, — мне все равно». Но он продолжал настойчиво спрашивать меня. Тогда я отвечал ему, что нам лучше ехать к вардариотам, потому что туда тебе, кажется, ехать по дороге. Так мы и сделали и направились к палаткам вардариотов. Увидев меня, приммикирий с удивлением спрашивал, зачем прибыл я в его палатку? «Чтобы несколько отдохнуть», — отвечал я. Недолго пробыл я там, а между тем и приммикирий узнал обо всем, что случилось со мной. Немного погодя император велел отвести меня в мою палатку и из опасения, чтобы я, под влиянием тоски, не вздумал бежать, приказал окружить мою палатку небольшим отрядом и тайно караулить меня. Между тем я, добравшись до своей палатки, спокойно проводил в ней время: не ходил и ко двору, не искал беседы со знакомыми и друзьями, а проводил время в чтении книг и в урочные часы принимал пищу. Так я жил довольно долго, и император очень досадовал, видя непреклонность моих мыслей. [152] Прошел весь август, а я нисколько не переменялся в своих мыслях. Многие из архиереев приходили ко мне, как я узнал после, по приказанию императора, хотя они и хотели скрыть это от меня, уверяя, что пришли ко мне по дружбе и по доброму расположению ко мне. Сильно они уговаривали меня переломить свое упрямство, идти к императору и снова принять иго обычной службы, но ничего не могли добиться от меня. «Если бы император, — говорил я, — оказал мне столько милостей, сколько ни один из его предшественников не оказывал ни одному из своих подданных, или если бы он заставил меня испытать все, что только может быть самого худого и мучительного, чему никогда никто не подвергал ни одного из величайших преступников, то и тогда ни тем, ни другим не заставил бы меня служить себе». Таковы были мои мысли, и так непреклонно было мое намерение. А когда наступил уже и сентябрь 152, супруга деспота Михаила Феодора прибыла к императору с сыном своим Никифором для заключения брачного союза, на который за несколько лет раньше согласился отец царствующего императора, царь Иоанн, — то император поспешил в Фессалонику, где он хотел совершить этот брак. Снявшись с места, на котором в то время находился, он отправился по дороге, прямо ведущей к Фессалонике, на дороге же он [153] входил и в договоры с супругой деспота. Феодора поневоле должна была соглашаться на все требования императора, потому что, находясь в его руках и рискуя попасть в темницу, она не могла поступить иначе. Таким образом, она согласилась уступить ему одно укрепленное место, называвшееся Сервией, и с ним вместе Диррахий. На этом были сделаны и клятвенные записи и отправлены к деспоту Михаилу. Он, по выражению поэта, «добровольно, поневоле» согласился на то, что уже было подтверждено клятвой, потому что хотел освободить и иметь у себя сына и супругу. Между тем в это время император успел смягчить и мое упрямство. Прислав ко мне дядю своего Мануила Ласкариса и протовестиария Георгия Музалона, через них пленил меня успокоительными и ласковыми речами. Взяв с собой, посланные отвели меня к императору. Придя к императору и, по обыкновению, поклонившись, я стал от него подальше. Император сказал мне: «Разве ты забыл обычное место, где тебе стоять? Ведь знаешь свое место, — и займи его». Повинуясь повелению императора, я покинул занятое перед тем место и по-прежнему стал обок императора. Тогда император сообщил мне о своих делах с деспотом Михаилом, рассказав обо всем, как, что происходило с самого начала. Все это случилось в Лангаде (место это лежит близ Фессалоники).

64. Прибыв в Фессалонику, император [154] совершил здесь брак своей дочери Марии с сыном деспота Михаила Никифором, которого пожаловал деспотом. В это время императору было прислано письмо от начальников отряда, находившегося в пределах Вифинии и охранявшего эту страну, извещавшее его, что Михаил Комнин Палеолог, которого, как мы выше сказали, император Иоанн пожаловал великим коноставлом 153 и которому вверил управление всей этой страной (Вифинией), бежал к мусульманам 154. Император немало был встревожен этим обстоятельством и, призвав меня, сказал: «Знаешь ли, что случилось?» — «Нет, государь, не знаю, — сказал я. — Что же за новость случилась?» Он мне на это: «Великий коноставл бежал и теперь находится у мусульман. Что ты думаешь об этом? Не возьмет ли он у мусульман войска и не сделает ли нападения на наши области?» — «Мне кажется, государь, он никак не сделает этого, — отвечал я. — Я знаю его мысли и убежден, что он душевно расположен к римлянам». На это император: «Так почему же он бежал от нас?» — «Потому, — отвечал я, — что ты, государь, как сам знаешь, не однажды и не дважды, а тысячу раз угрожал ему разными напастями и жестоко сердился на него, при многочисленных собраниях [155] говорил, что отставишь его и выколешь ему глаза. Он узнал об этом 155, от многих слыша то, что ты говорил о нем; естественно, он встревожился, испугался наказания и поспешил избежать казни» 156. — «Почему же, — сказал император, — он не остался у нас, хотя бы и пришлось ему потерпеть эти несчастья? Почему счастье на чужой стороне предпочел он несчастью между своими земляками?» — «Государь! Это психически невозможно. Терпеть напасти и подвергать себя бедствиям способны немногие — люди с [156] характером самым твердым и, так сказать, нечувствительным к жизненным испытаниям; в таком положении, где приходится бояться за самую жизнь и ожидать лишения благороднейших частей тела, едва ли кто согласится оставаться и, спасая свою жизнь, едва ли не употребит всех усилий к тому, чтобы избежать напастей». После этих слов мы замолчали. Но, помолчав немного, император сказал: «Что же, по твоему мнению, он намерен сделать?» — «Думаю, — сказал я, — что, пробыв несколько времени у персидского султана, он пришлет ходатаев испросить у вашего величества прощения, в чем, вероятно, примет участие и персидский султан. Но для верности он попросит вас дать клятву, без которой, по моему мнению, не возвратится к вам». Находясь в двусмысленной неизвестности (насчет действий Палеолога), император тревожился. Как вдруг через несколько дней начальники войска, находившегося в Вифинии и Месофинии, прислали императору несколько писем, — письма эти были от великого коноставла (к каждому из них письмо) и содержали в себе следующее: «Напуганный императором и боясь, чтобы не потерпеть какой-нибудь напасти, я бежал, а вы благоразумно и мужественно проходите вверенные вам воинские должности. Желаю, чтобы были целы и невредимы гарнизоны городков и крепостей и чтобы надзор за всей страной и охранение ее производились вами как следует. Как [157] делали вы со мной вместе, так и теперь делайте». Подпись на письмах была великого коноставла. Увидев эти письма, император очень обрадовался и поверил моим словам.

65. Доведя наш рассказ до этого события, мы должны продолжить его дальше, потому что приключения с Михаилом Комниным во время его бегства заслуживают подробного рассказа. Когда он прибыл к жилищам туркоманов (этот народ жил в областях, смежных с Персией, питал непримиримую вражду к римлянам, делал на них нападения и собирал военную добычу, особенно когда и дела персов стали очень плохи и расстроились вследствие нашествия татар), то эти последние встретили его, как клад какой-нибудь: их жадные глаза разбежались, смотря на его богатство, и они бросились грабить все, что у него видели: золото, серебро, лошадей, ткани, до самого платья, в которое были одеты его спутники. Разделив между собой всех его спутников, каждый из них обратил доставшегося ему в своего домашнего раба. А Михаил Комнин, едва избежав их рук и хранимый божественным провидением, прибыл к персидскому султану ни с чем. Этот последний принял его не как безвестного беглеца, — напротив, обошелся с ним очень ласково 157. Он знал о его [158] знатном происхождении, и все вельможи персидского царя дивились его осанке и уму и, как сказал кто-то из древних, признали его достойным верховной власти. Немного поговорив с ним, они сейчас же поняли, что это человек основательный, и сообразили, что ему должно быть знакомо военное искусство, что он вполне понимает военное дело и не новичок в битвах. Вследствие этого насчет отнятых у него вещей и слуг султан послал грамоты, хотя и бесполезно, чтобы собрано было все и возвращено ему. А когда дела персов стали, как говорят, на острие бритвы, — потому что татары, опустошив большую часть мусульманских владений, расположились лагерем при Акзаре и персы были поставлены в необходимость вступить в сражение с татарами, — то Михаила Комнина назначили предводителем христианских войск 158. Между тем, так как он находился на чужбине, то его возмущала мысль сражаться заодно с мусульманами: он боялся, как сам говорил, чтобы благочестивая кровь не смешалась с кровью неверных и нечестивых; впрочем, подкрепленный божественной благодатью и благородной решимостью, отправился на сражение. Отряд войска, находившегося под его начальством, одержал решительную победу над [159] противниками своими — татарами, когда Михаил прежде всего бросил копье прямо в грудь предводителя татарского войска, который, как говорили знавшие это дело, вскоре и умер. Сломленные победоносным отрядом Комнина, татары бросились в бегство. Между тем один из знатных персов 159, по должности амир-ахур 160 (это важная должность у персов), давно уже замысливший измену своим соотечественникам, теперь привел ее в исполнение и со всем своим отрядом передался на сторону татар. Тогда дело приняло совсем другой оборот: те, которые незадолго преследовали других, сами обратились в бегство и были поражаемы в тыл противниками. Немало пало тут персов, пораженных стрелами татар. Победители преследовали побежденных очень далеко. Во время бегства Михаил Комнин встретился с великим стратопедархом персидских войск, которого персы по-своему называли «пекларпак» 161, и [160] вместе продолжали отступать, преследуемые неприятелями и ежеминутно сражаясь с ними. А так как близ Кастамоны находился дом этого пекларпака, то они поспешили добраться до него. Между тем татары прошли с оружием всю страну мусульманскую. Но здесь мы на несколько времени прервем свой рассказ об этих событиях и обратимся к тем, о которых говорили раньше, чтобы наша история шла в связном порядке.

66. Когда император Феодор узнал о происшествиях у мусульман, то, заботясь не столько об их делах, сколько о своих собственных (потому что немалая опасность угрожала и областям римским), поспешил возвратиться на Восток. Взяв с собой все римское войско, он двинулся по дороге, ведущей к Востоку. В Фессалонике же и в западных областях для защиты их оставил своего дядю по деду, Михаила Ласкариса, дав ему маленький и невзрачный отряд пафлагонцев, который вместе с находившимися в нем скифами заключал в себе до трехсот человек; а над отрядами, находившимися в Прилапе и его окрестностях, поставил начальником Скутерия, по прозванию Ксилей, действительно по шерсти эту кличку носившего 162; в Велесе и лежащих около него [161] местах оставил Феодора Калампака, которого величали татаном двора 163. А Константина Хаварона сделал начальником Албана. Меня, сделав претором 164, поставил над всеми ними. Это сделал он, как я думаю, для того, чтобы через долгую разлуку с собой заставить меня забыть то, что произошло между нами; потому что после известного наказания жезлами он уже не замечал во мне той свободы в обращении и непринужденности в речах, с какими я привык относиться к нему. Таким образом, чтобы дать рассеяться моей угрюмости во время этой разлуки, он это и сделал. Может быть, и он тяготился моим присутствием, потому что я часто противоречил ему, [162] когда видел, что он намерен сделать что-нибудь не по справедливости.

67. Итак, император отправился на Восток, а я остался на Западе. Оставив Фессалонику, я отправился в Веррэю, потому что там были папские легаты, которых я по царскому повелению должен был отпустить. Пробывши там несколько времени за отправкой легатов и некоторыми другими делами, оттуда направил путь к Албану и отсюда с знатнейшими лицами города прибыл в Диррахий. Пробыв там дней восемь и заготовив все нужное для дороги, я отправился далее, устроив предварительно, как мне казалось лучше, дела в Диррахий. Таким образом, отправившись [163] из Диррахия и пройдя окрестности Хунавии и перейдя гору, которую называют Худой Скалой, отправился в Матис, а оттуда в Дербу. На дороге я сносился со всеми начальниками крепостей, местных отрядов и со всеми управителями дел общественных и, наконец, через Кицавий прибыл в Прилап. И это путешествие из Фессалоники до самого Прилапа я совершил в три зимних месяца, потому что был декабрь, когда я отправился из Веррэй, а в конце февраля был уже в Прилапе.

68. По прибытии моем сюда до моих ушей дошла страшная весть, именно, что Константин Хаварон, которому император поручил игемонию в Албане, попал в плен к деспоту Михаилу, при помощи интриги, устроенной сестрой жены Михаиловой, Марией, которая была замужем за Сфранцином (Ζφρανζην) и в это время вдовела. Она коварно завлекла Хаварона, отуманила его голову любовными письмами (с этой стороны он был слаб, хотя в других отношениях был отличный воин) — и он попался в ее сети. Очевидно было, что Михаил затеял открытую измену. Я в это время находился в Прилапе и узнал об этом бесчестном поступке. А потому, прежде всего, озаботился отправить письмо к Михаилу Ласкарису, уведомляя его о случившемся, и в то же время написал, чтобы он прибыл в Пелагонию, куда и сам я собирался отправиться, чтобы вместе условиться [164] насчет мер, какие принять при данных обстоятельствах. Итак, оба мы сошлись в Пелагонии, а вместе с нами и Ксилей Скутерий, потому что мы считали его за человека опытного в военном деле и преданного римлянам. И император Феодор имел о нем высокое мнение как о человеке опытном в стратегии и питавшем неизменную преданность к нему и ко всему римскому. Итак, когда мы сошлись все вместе, то на общем совете положили, чтобы Михаил Ласкарис, взяв какое только было у него войско и римское, и скифское, выступил из областей, лежащих около Веррэй, отправился в Пелагонию и там расположился лагерем. Равным образом положили, чтобы и Ксилей Скутерий взял весь свой военный отряд (он был больше числом отряда Ласкарисова), соединился с Михаилом Ласкарисом и вместе с ним тоже расположился лагерем около Пелагонии. Место это представляло выгодную позицию для действий против деспота Михаила и сервийцев, так как мы узнали, что и они были с ним в союзе. Оставив их (Ласкариса и Скутерия) выполнять общие наши предположения, сам я с приличным конвоем отправился в Ахриду, чтобы устроить дела албанцев. Но предварительно я порешил послать в Албан кравчего Исаака Нестонга, снабдив его инструкцией, заключавшей в себе начертание его прав и образа действий. Мне дозволено было так распоряжаться. Я [165]мог по своему желанию менять распоряжавшихся и заведующих общественными делами, лиц, стоявших во главе отрядов, и областных правителей. Затем я порешил отправиться в Албан, как для устроения той страны, так и для того, чтобы узнать, что сделал кравчий. Но, отправившись туда, я принужден был скорее вывести оттуда кравчего, потому что все албанцы раньше уж сговорились и затеяли возмущение — все они соединились с деспотом Михаилом. Видя вокруг себя возмущение, я из Девр (где пробыл дольше, чем сколько нужно было, потому что со всех сторон был окружен неприятелями) с небольшим числом оборонявших меня военных людей достиг Ахриды. Поручив охранение этого укрепленного города кравчему, я чрез Пресну и так называемый Сидирокастр прибыл в Прилап и думал, что достиг небурной пристани. Между тем со мной и со всеми бывшими здесь нашими случилось совершенно противное. Овладев вокруг лежащими областями и укрепленными городами, бунтовщик Михаил оставил нам один только Прилап, но и тот старался, сколько было для него возможно, подчинить своей власти, потому что тогда ему легко было бы повелевать и окрестностями этого города. И действительно, спустя немного после нашего прибытия со всем своим войском подошел к городу и изменник Михаил и покушался овладеть им посредством правильной осады. Но город [166] был крепок, и взять его было трудно. Михаил много рассчитывал на измену жителей. Но был отбит и, собрав свое войско, отступил и бродил по окрестным местам; а мы, заключившись в Прилапе, сидели в этой крепости как в темнице. Вот какого рода обстоятельства случились с нами; а теперь мы расскажем о происшествиях на Востоке.

69. Переправившись через Геллеспонт, император с возможной поспешностью достиг областей Лидии и расположился лагерем около Сард. Когда войско персидского султана было рассеяно, он, имея сердце робкого оленя 165, как сказал бы поэт, оставил свою страну и явился беглецом к императору. Этот принял его дружески и, одарив как его, так и бывших с ним подарками, отпустил в свою страну и дал им небольшой отряд до 400 человек. Начальником над этим отрядом сделал бывшего тогда приммикирием царского двора Исаака Дуку, которого звали еще Муртзуфлом, — так прозвали его породу люди, привыкшие в шутку давать прозвища. Персидский султан, желая отблагодарить императора, подарил ему город Лаодикию, в который и введен был римский гарнизон. Но обладание этим городом было непродолжительно: он опять перешел к мусульманам; [167] римлянам не было никакой возможности удержать его в своей власти. Не имея сил бороться с татарами, султан, посоветовавшись со своими вельможами, вступил с ними в переговоры и соглашение. Мусульмане подчинились татарам и сделались их данниками. А Михаил Комнин Палеолог 166, о котором часто мы упоминали, взяв с императора клятву насчет своей безопасности, возвратился к нему, восстановлен был в своих правах и получил все свое имение.

70. Прошло несколько дней, и император очень подробно узнал о смутах на Западе и о том, что большая часть областей занята бунтовщиком Михаилом и что нужно для восстановления спокойствия послать с войском[168] стратега, и он избрал Михаила Комнина 167, дав ему македонский отряд, незначительный по числу и незавидный по качеству. Михаил (так как противиться императорскому повелению было невозможно), взяв этот мизерный и вовсе не воинственный отряд, достиг Фессалоники и, отсюда перейдя Вардарий, который древние называли Наксием 168, соединился с Михаилом Ласкарисом, и после общего совещания оба вместе двинулись к Веррэе не с тем, чтобы завоевать ее (потому что сделать этого они не могли), а чтобы поживиться около нее добычей. И действительно, они много награбили, угнали, например, так много скота, что нелегко было пересчитать. Но в то самое [169] время, когда они занимались грабежом, начальник сервов, человек вероломный и незнакомый с чувством благодарности к людям, сделавшим ему добро, но из малой корысти готовый отвергнуть дружбу и растоптать ногами бокал 169, узнав о бунте изменника Михаила, собрал до тысячи человек войска и послал его против римских областей. Миновав Коцавию, его воины начали грабить места в окрестностях Прилапа. Скутерий Ксилей, находившийся в то время со своим отрядом близ этой крепости, как скоро узнал, что войско сервов грабит и жжет страну, то, как человек, не знающий военного искусства и совершенно не имеющий воинской опытности (он не держал даже и соглядатаев, чтобы издалека знать о движении неприятелей, и не умел правильно расположить войска), позволял всякому, кто как хочет, делать нападения на сервов. Таким образом, отделяясь от строя небольшими кучками, его воины попадали в руки сервов, далеко превосходивших их численностью. И одни из них сделались жертвами меча, другие схвачены и уведены в узах. Наконец, и сам Ксилей Скутерий, с оставшимся у него войском напавший на сервов, едва спасся бегством, уходя от преследовавшего его неприятеля по горам, холмам и утесистым [170] местам. Таким образом, отряд, находившийся близ Прилапа, рассеялся, а мы опять заключились в Прилапе и были как будто взаперти.

71. С теми, которые были с Михаилом Комниным Палеологом и Михаилом Ласкарисом, вот что случилось. Разграбив Веррэю, они расположились лагерем около Водин, в стране ровной и обильной кормом для лошадей. А изменник деспот Михаил, разузнав все подробно о римском войске, — как оно было велико и как, за небольшими исключениями, все было слабо и не способно к битве, — выбрал из своего войска до 500 лучших воинов и, поручив начальство над ними побочному сыну своему Феодору 170, послал против римского войска. Между тем случилось так, что в это самое время Мануил Лампардас, которого император отправил с отрядом, состоявшим из всякого сброду, чтобы он соединился с прочими полководцами, действительно прибыл к ним и выразил им свое неудовольствие в том, что они позабрали и получили добычу, а ему не осталось никакой доли прибыли. Когда таким образом шли толки об этом между вождями отрядов, сброд, бывший под командой Мануила Лампардаса, большей частью имевший под собой рабочих лошадей, обремененных, кроме того, разными необходимыми вещами, тайно от других [171] полководцев направился по дороге, пролегавшей дальше за город Водины, чтобы, прибыв туда прежде других, захватить себе добычу. В ущельях водинских гор встретилось с ним войско, посланное изменником Михаилом для военных действий против римлян. Храбрые и с ног до головы вооруженные воины на отличных конях встретились с людишками безоружными, робкими, имевшими плохих лошадей, и тотчас же обратили всех их в бегство. Некоторые из беглецов пришли к Михаилу Комнину и известили его о случившемся. Но он не потерялся перед этой неожиданностью. Обладая физическими силами, мужеством и опытностью в военном деле (потому что и прежде участвовал во многих сражениях), он вооружился, взял копье и пафлагонский отряд Михаила Ласкариса, простиравшийся до 50 человек (потому что один только этот отряд был получше других и мог сражаться), и устремился на неприятелей. Михаил Ласкарис, одевшись, по обыкновению, не в латы, а в небольшой панцирь, чтобы легче было бежать, держался в стороне и наблюдал за ходом дела. Михаил Комнин бросает копье в воина, ехавшего впереди других, и пробивает ему верхнее платье. Это был вышеупомянутый побочный сын изменника Михаила — Феодор. Поднявшись на ноги, он подбежал к Михаилу Комнину и униженно умолял не убивать его. Михаил Комнин не знал его и тут не узнал, что это сын деспота, и потому передал его[172] одному турке, который и умертвил его. После этого бывшие с ним пафлагонцы, схватившись с другими, стали убивать их одного за другим, и под конец сражения воины Михаила-изменника обратились в бегство, а бывшие с Михаилом Комниным, захватив живыми больше двадцати лучших воинов изменника и многих убив мечом, прекратили преследование, потому что не могли более преследовать по своей крайней малочисленности, так как многие из них, как мы уже сказали, были убиты и рассеяны еще прежде. Таким образом, и этому отряду изменника Михаила также не удалось его предприятие, как и ему самому под Прилапом. А Михаил Комнин и Михаил Ласкарис и бывшие с ними предводители войска, когда мы начали настаивать, чтобы они вступили в Прилап и соединились с нами, волей-неволей прибыли к нам; но, пробыв с нами несколько дней и не имея силы выступить в открытое поле и сразиться с изменником Михаилом, они покинули нас и возвратились назад, — тем больше что узнали о вероломстве жителей и заметили, что гарнизон, охранявший крепость, держит себя двусмысленно. Таким образом, я опять остался один в Прилапе с гарнизоном крепости, потому что так приказал державный.

72. Изменник Михаил в другой раз приступил к нам, и так как чувствовал себя на просторе (потому что знал, что царское войско не может принять сражения), то [173] обложил крепость кругом и поставил стенобитные машины. Ему сочувствовали некоторые из граждан и некоторые из наших. И вот он прежде всего сделал опыт и, вооружив все свое войско, приступил к крепости, имея с собой самых искусных стрелков и пращников. Принесли и лестницы, чтобы по ним взобраться на крепость. Но были отбиты, и многие поплатились жизнью, пораженные камнями и стрелами. После этого на несколько дней они успокоились, а потом граждане и наши опять подстрекнули их; вследствие этого состоялось новое, еще более сильное нападение на крепость, окончившееся таким же отпором, потому что ничего не могли сделать, а больше потерпели сами, чем наделали (вреда нам). Наконец, в третий раз приступила эта напасть к нам, и опять случилось то же самое. Затем неприятели уже не тревожили нас и оставались в бездействии. Они не смели приближаться к крепости, потому что больше терпели от нее, чем делали вреда ей. Между тем замышлявшие измену думали, что в суматохе битвы как-нибудь их затеи исполнятся, потому что представлялось чудом, чтобы не одолели одного человека, у которого под рукой было не больше сорока человек конвоя и который силен был одной верой и правдой. И так как во время битвы и свалки не удалось злоумышлявшим против нас исполнить своих замыслов, то они устроили нам пакость среди затишья: под[174] предлогом продовольствия гарнизона жизненными припасами они вывели его с крепостных верхов и отвели к житницам. Устроив это, они отворили ворота в оставленной без защиты крепости. Таким образом, крепость Прилап была взята не храбростью неприятелей и не потому, чтобы была слаба, а вследствие небрежности и измены гарнизона. Вместе с крепостью и мы были взяты и сделались узниками. Не помог нам и замок акрополя. Это была скала, которую легко было взять, если бы только подставить к ней лестницы в десять ступеней, по которым можно было бы взойти на эту скалу тем, которые бы вздумали осаждать ее. Нужно заметить, что злоумышленники решились напасть на нас ночью с намерением убить нас и все, что у нас было, забрать себе. Как скоро я узнал об этом, то мы начали, сколько было возможно, оберегаться, а при наступлении дня я вступил в переговоры с изменником Михаилом. Он дал нам клятву, что нам нечего бояться ничего худого и что он со всем нашим имуществом отпустит нас в области, подвластные императору. А мы сдали ему эту небольшую крепостцу. Но его клятвенные уверения были ложны, и он клялся вероломно. И нас, обремененных оковами, пешком переводил из одной стороны в другую. Услышав об этом, император Феодор составил обо мне невыгодное мнение, руководясь при этом обыкновенными человеческими соображениями. Он узнал, что лучшие [175] из военачальников, на которых он более всего надеялся, передались изменнику Михаилу — одни прежде занятия им крепостей, как Ксилей Скутерий, Мануил Раматан, Пулах и некоторые другие с ними, другие тотчас после занятия, как кравчий императора Исаак Нестонг, которому император, как я прежде рассказывал, вверил охранение Ахриды; немало и других людей, знатных и именитых, перешло на сторону изменника. Поэтому царь боялся и за меня, чтобы и я не поступил подобно им. Притом его сильно беспокоил недавно бывший поступок его со мной. Но знавшие меня лучше уверяли его, что от меня нельзя ожидать этого. А когда спустя немного времени он узнал от приходивших к нему, что я пойман, заключен в темницу, скован по ногам и по рукам, то одобрил мой образ действий и стал еще более расположен ко мне. Чтобы кто-нибудь не втерся в мое имение или не нанес убытку, он сделал ему опись. Между тем как такой оборот приняли наши дела в Прилапе, с императором Феодором случилось следующее.

73. Болгарский царь Михаил, брат супруги императора, питавший вражду как к зятю своему, императору, так и ко всему римскому народу, находясь за городом, умер от раны, нанесенной ему двоюродным его братом Каллиманом, с ведома некоторых и из жителей Тернова. Убив его, Каллиман взял себе его жену и, по-видимому, захватил власть над [176] Болгарией. Но Роз-Ур, приступив с войском к Тернову, возвратил себе дочь свою, жену Михаила; а Каллимана еще раньше некоторые задумали умертвить, вследствие этого он перебегал с одного места на другое. Так как теперь престол болгарский не имел законного наследника 171, то болгарские вельможи собрались на совет и предложили власть над Болгарией Константину, сыну Тиха. А чтобы власть его была благовидной и чтобы считали его государем по праву наследства — для этого отправили посольство к императору Феодору с просьбой выдать за Константина, сына Тихова, старшую дочь свою Ирину 172, которая приводилась внучкой Иоанну Асану, прежде управлявшему Болгарией, и, следовательно, ей прилично было владычествовать в Болгарии. Но как Константин, сын Тихов, имел уже законную супругу, то развели ее с мужем и также послали к императору Феодору. Так-то все это произошло у болгар, и так император Феодор заключил с ними мир; и вследствие этого та и другая страна успокоилась.

74. После этого император Феодор впал в тяжкую болезнь 173. Врачи истощили над [177] нею все усилия, и все медицинские пособия оказались тщетными. Истощенный продолжительной болезнью и сделавшись совершенным скелетом, он, наконец, начал думать о покаянии и принял монашескую одежду 174. Рассказывали мне лица, обстоятельно знавшие последние события в жизни императора, что он принес исповедь, достойную души благородной и великой. Подражая евангельской блуднице 175, он, призвав архиепископа Митиленского для исповедания своих грехов, повергся ниц к его ногам и потоком слез оросил землю, на которой лежал, так что образовалась от этого лужа, как мне передавали достоверные очевидцы, и часто восклицал во время исповеди: «Оставил я тебя, Христе мой!», вставляя [178] эти слова в слова покаяния. Так он кончил свою жизнь 176, не процарствовав и целых четырех лет: он вступил на престол в ноябре и скончался в августе. Тело его было перенесено в Сосандрийский монастырь 177 и погребено там же, где был погребен и отец его. По смерти своей император Феодор оставил трех детей: одного сына, Иоанна, и двух дочерей, Феодору и Евдокию. Двух других своих дочерей он прежде выдал замуж: старшую, Ирину, как мы сказали, за Константина, сына Тиха, и вторую, Марию, за Никифора, сына изменника Михаила, которая отдала общий всем долг во время измены свекра, по словам одних, от сильных побоев мужа своего, Никифора, а по свидетельству других — от естественной болезни.

75. Иоанн, сын императора Феодора, по смерти отца остался совершенным ребенком. Ему не было и восьми полных лет 178. [179]Император, его отец, оставил завещание как будто на сына, а на самом деле на протовестиария Георгия Музалона 179, потому что завещание его делало правителем всех римских дел, с тем, впрочем, чтобы ему иметь верховную власть над Римской империей только [180] до совершеннолетия сына императора 180. Распоряжение императора было скреплено клятвой 181 случившихся тут лиц. Но не прошло и трех дней 182 после того, как мертвое тело императора было во гробе, как собрались 183, будто по общему согласию, все находившиеся здесь римляне; войска было собрано здесь также достаточно. В числе собравшихся было много и обиженных 184 императором благородных мужей, принадлежавших к высшему сословию; и между ними — Стратигопул Алексей, сына которого император ослепил, а [181] самого его удалил от себя; Константин Торник, который при императоре Иоанне был великим приммикирием, а сыном его был разжалован; ослепленный Феодор Филес и Георгий Загаромматис, которого император Иоанн сделал протовестиаритом, а сын его, Феодор, сперва пожаловал в паракимомены 185, а спустя немного разжаловал; Никифор Алиатта, которого незадолго покойный император пожаловал в каниклии, а потом без всякой причины разжаловал, отрезав ему язык, и многие другие заслуженные и знаменитые мужи. Подговоривши воинов, они вместе с ними бросились в Сосандрийский монастырь и шумно напали на [182] протовестиария-опекуна и его братьев 186. Протовестиарий находился здесь в это время и правил поминки по умершему императору. Узнав о нападении этой толпы, протовестиарий бросился вон из храма, в котором он слушал божественную службу. Но некоторые соумышленники в заговоре, бывшие здесь с ним, опасаясь, чтобы он, выйдя из храма и вскочивши на коня, не ускользнул от них и не привлек к себе народа и таким образом не добрался бы до них самих, затеяли устроить новую присягу. Когда император Феодор был при последнем дыхании и его завещание было прочитано во всеуслышание, то все присягнули, что императорские распоряжения будут хранить непреложно. Потом, когда он скончался, опять присягнули на то же. Наконец, уже в третий раз, по вышесказанному случаю, затеяли новые клятвенные обещания; они убедили протовестиария остаться в храме вместе с братом его Андроником, возведенным в сан великого доместика, и со старшим братом, который был пожалован протокинигом 187. Но, увидев устремившуюся на них [183] с обнаженными мечами толпу, они бросились в алтарь 188 и, ухватившись за святую трапезу, погибли все под ударами мечей и даже после смерти не возбудили к себе сожаления 189 в своих убийцах. А толпа дошла при этом до такого озлобления против убитых, что, рассекши протовестиария на части, или на члены, или даже на мельчайшие куски и овладев каким-нибудь куском, каждый неистовствовал над ним. Так происходило это.

76. Между тем первые лица в римском народе, занимавшие первые места в гражданском управлении, начальники войск вместе с предстоятелями священного чина (потому что с ними был патриарх и некоторые из знаменитейших архиереев) сделали совещание 190 об общественных делах, — кто из [184] них был бы достоин принять управление или и мог бы лучше других управлять. Неприличным считали, чтобы такой империей управляло дитя, которое способно только лакомиться или играть в бабки; напротив, сочли необходимым поставить у государственного кормила человека, который мог бы спасти корабль Римской империи в такое время, когда дует в него так много противных ветров, когда ударяют в него сильные волны и угрожают ему опасностью или — кратко сказать — когда он находится среди великого волнения и потому нуждается в надежном кормчем, способном стать выше угрожающих напастей. Действительно, римляне были в затруднительном положении, потому что только что перед тем смежные с персидскими владениями области были потревожены напавшими на персов татарами, с которыми не заключили еще полного мира, не сделали договора и не установили прочного согласия. А на западе изменник Михаил завоевал все области до самой реки Наксия, которую многие называют еще Вардарием, и завладел находившимися там городами и крепостцами и, никого не боясь и ничего не опасаясь, владел ими на всей своей воле. Кроме того, еще одно обстоятельство тревожило многих, особенно людей умных, — я говорю о родственных связях Михаила. Он выдал дочь свою Елену, как мы сказали прежде, за короля сицилийского Манфреда, а другой родственный союз он устроил, выдав дочь [185] свою Анну за князя Ахайи. Между тем в Константинополе по-прежнему находились враждебные римлянам латиняне, над которыми царствовал Балдуин. В таких затруднительных обстоятельствах находилась Римская империя. Поэтому первые государственные лица искали хорошего управителя. Глаза всех 191 обратились на Михаила Комнина, о котором мы часто упоминали. А поелику нужно было спросить и народ, чтобы узнать о его желании, — к кому кто больше расположен, — то предложены были вопросы по народностям и по сословиям. Сперва спросили римлян, и все единодушно, как бы одними устами, сказали, что они хотят иметь правителем римских дел и попечителем о благе государства Михаила Комнина и считать его как бы своим владыкой. Потом были спрошены латиняне, и они не замедлили ответом, а тотчас потребовали, чтобы Михаил Комнин Палеолог был сделан начальником над всем. Когда спросили скифов, то и они не[186] по-варварски, а вполне по-эллински и благородно отвечали и настойчиво утверждали, что они не знают лучшего человека, который бы мог начальствовать над всем, кроме Михаила Комнина. Затем священный чин, увидев, что Михаил Комнин не только затрудняется принять на себя управление римскими делами, но и положительно отказывается, отвергает предложение, выставляя причиной своего отказа данную им недавно присягу сыну императора Феодора, даже Священный собор не только устно склонял его к этому делу, но и составил письменный акт, на котором патриарх и все архиереи подписались и в котором представляли Комнину, что, приняв предложение, он не только не даст ответа в этом деле на неподкупном суде Христовом, но что сплетутся для него венцы за то, что он явится спасителем христоименитого народа. Таким образом убедили, как и должно, Михаила благоразумно отбросить все опасения.

77. Таким образом Михаил Комнин взял на себя подвиг царствования. Сперва возвели его в достоинство деспота и возложили на его голову шапку, обыкновенно носимую деспотами. Спустя немного времени волей-неволей он должен был взойти и на высшую ступень царства, быв принужден к тому знатнейшими лицами, на которых лежала забота об общественных делах, и так, посадив его на императорский щит, гражданские сановники и высшие начальники войск [187] провозгласили его императором. Потом, когда нужно было ему венчаться царской диадемой, он отправился в главный город Вифинии — Никею, где патриарх Арсений и возложил на него царскую диадему 192. Так как из числа приближенных императора Феодора и знатных вельмож оставался Карианит 193, которого последний сделал протовестиаритом и который убил как протовестиария, так и братьев его, о которых мы выше сказали ([188] потому он командовал тогда римским войском), то император Михаил посадил его в темницу, чтобы он снова не предпринял чего-нибудь подобного. Убежав из темницы, он бросился к персам, но был задержан туркоманами, ограблен и убит. Еще из числа вельмож и знаменитых мужей оставался Иоанн Ангел, который имел достоинство протостратора, жил на Западе и командовал значительным отрядом войска. После протовестиария император Феодор любил его больше всех и в почестях и во всем другом давал ему прямо второе место. Император (Комнин) послал к нему некоторых из своих приближенных, чтобы они привели его к нему, но он от сильного испуга умер на дороге. Это были лица, более других отличенные покойным императором и поставленные выше других по достоинству, а о прочих не стоит много говорить; поэтому мы и оставляем их в стороне как людей незамечательных. Еще прежде коронования император Михаил брата своего Иоанна Комнина сделал великим доместиком и, вручив ему римские войска, послал его в западные области против изменника Михаила. Вместе с ним послал и Стратигопула Алексея, и Иоанна Рауля, старшего сына протовестиария Рауля, и других, понимавших дело стратегов и умевших давать сражения. Когда же провозглашен был императором, то брата своего Иоанна Комнина пожаловал в севастократора, послав ему на Запад знаки [189] этого достоинства, а Стратигопула Алексея пожаловал великим доместиком, а другого брата своего, от другой матери, Константина, почтил саном кесаря и послал в пределы Пафлагонии обозреть тамошние города, войско и укрепления.

78. Когда Михаил Комнин получил в свои руки императорский скипетр, то всех задержанных за какую-либо вину императором Феодором под стражей или как-либо иначе обиженных им освободил, приблизил к себе и пожаловал их щедрыми наградами. Но и вообще ко всем он был заботливым и внимательным государем, без всякой бережливости осыпал деньгами своих подданных. Таким образом, можно было видеть, что римский народ, к какому бы классу и сословию ни принадлежал, какого бы рода ни были его занятия, преисполнен был удовольствия и радости по поводу всего происходившего перед его глазами. Как если бы кто из мрачной глубокой ямы 194 вышел на яркий свет солнца или [190] от бури перешел к тишине, от зимы к весне, из урагана в спокойно-прохладный воздух и как из состояния сильной печали в состояние удовольствия, так теперь все веселились и прыгали от радости, потому что избавились от прежнего томительного и тяжелого состояния. Между тем живущие в Константинополе латиняне и царствовавший над ними Балдуин послали к императору посольство с неумеренным и неуместным требованием 195. Презрительно относясь к императору, как только что получившему власть, они предложили ему тяжелые требования. Они начали эти свои требования с города Фессалоник, именно, чтобы император уступил им этот город и всю остальную землю до самого Константинополя. Выслушав их, император очень учтиво отвечал им: «Этот город — моя родина; им правил мой отец, который, как и вы знаете, был великим доместиком. В нем он кончил свою жизнь, и там погребено его тело. Как же можно такому городу быть не в моей власти?» Выслушав эти слова, послы питали, однако же, надежду, что император [191] уступит им что-нибудь из требуемого, и, переменив речь, сказали: «Итак, государь, позволь нам от Серр владеть всеми прочими странами». На это император отвечал: «Вы предлагаете мне неприличное требование, потому что я в первый раз начал управлять этой страной по воле блаженной памяти императора, деда моего, в ней я в первый раз был и начальником над войском и люблю это место, как родное мне. Таким образом, не прилично мне уступать вам и этого города». Послы бросались с одного места к другому и, ничего не получая, стали подумывать о том, чтобы хоть что-нибудь получить, чтобы похвастаться добычей, и потому сказали: «Государь! Уступи нам по крайней мере те страны, которые находятся между Валером и нашими границами!» Император отвечал: «Я часто в этих местах охотился и здесь научился извлекать пользу из охоты и считаю неудобным выпускать из своих рук такую страну, в которой я и опять с удовольствием буду охотиться и развлекать себя ловлей животных». «Что же ты дашь нам?» — сказали послы императору. «Ничего, — отвечал он, — но если вы хотите жить в мире со мной (вы хорошо меня знаете: вы уже сражались со мной из-за обладания Вифинией и Тарсом, а потому видели, как я сражался с вами), то вот условия: я хочу латинян, живущих в Константинополе, подчинить римской власти и брать с их торговли 196 дань, [192]соответственную количеству привозимых товаров. Если вы позволите мне это, я готов на мир с вами. Если же нет, то объявлю войну, которая, при помощи Божией, больше принесет пользы римлянам». Таким образом, латинские послы со стыдом удалились в Константинополь, не добившись ничего.

79. Император послал посольство к изменнику Михаилу в лице Феодора Филеса, ослепленного императором Феодором. Посольство было сделано в примирительном духе и уступало ему много из принадлежавших нам крепостей и местечек. Император уступал изменнику, желая склонить его к дружеским отношениям, он и требовал очень немногого, и неприлично было пренебрегать этим требованием. Но изменник был несговорчив и неподатлив на речи. Он не только не принял посольства как следует, но и дал ему неприличный ответ. Его надмевало родство не только с Манфредом, королем сицилийским 197, но и с Вильгельмом, князем Ахайи, потому что и с этим он уже вступил в родственную связь. Поэтому он много мечтал о себе и [193] поговаривал свысока. Чрезвычайно оскорбленный его словами и обиженный его ответами, Феодор Филес возвратился к императору, сказав следующее изменнику: «Я вижу, что ты дурачишься и потому говоришь вещи неприличные. Но скоро узнаешь ты, как крепка императорская власть и римская сила и раскаешься, но уж будет бесполезно». Сказав это, он возвратился к императору, жалуясь на сумасбродство Михаила, что он не хотел нисколько уважить императора, не хотел освободить ни Константина Хаварона, ни меня, пишущего эти строки, — его потому, что он воспитывался вместе с императором и часто состязался с ним в воинских упражнениях, а меня как родственника императору, у ног которого горько рыдала моя жена; между тем как император освободил из темницы больше двадцати человек, которых взял в плен на сражении при Водинах, куда был послан императором Феодором, и из которых одни были родственники изменнику, а другие — лучшие из его воинов и происходили от знатных фамилий. Такими следствиями сопровождалось посольство, отправленное к изменнику. Император посылал посольство и к зятю изменника, королю сицилийскому Манфреду, в лице каниклия 198 Никифора Альятты, [194] которого Манфред продержал у себя около двух лет; да и как бы он мог выполнить хоть одно из требований императора, — он, связанный совершенно с Михаилом-изменником и мечтавший о больших выгодах 199? Император посылал послов и к князю Ахайи. Но он, смело полагаясь на родственный союз с изменником и ожидая от него многого, вовсе не пристал и к речам.

80. Итак, император, как мы выше сказали, брата 200 своего, севастократора, послал на Запад против изменника Михаила и, вручив ему войска с их начальниками, велел прямо держать путь против изменника, пока не встретится с его войском. Севастократор Иоанн исполнил волю императора. В это время изменник Михаил со своей супругой и домашними расположился в пределах Кастории. Вдруг доходит до него крик, что римское войско идет против него и уже перешло равнины водинские. Услышавшие этот крик испугались и не только сами обратились в бегство, но и других увлекли к тому же. А так как была ночь и нельзя было [195] рассмотреть, куда кто бежит, то для многих эта дорога, как меч, была причиной смерти: Феодор Петралифа, родной брат супруги изменника Михаила, вскочив на рьяного коня, попал на гористое место, — и сам, и лошадь оборвались с утеса, и оба погибли. Другие добежали до своих границ, или до Пиринейских гор, которые древний и новый Эпир отделяют от Эллады и нашей стороны. После всего происшедшего таким образом севастократор 201, найдя страну без охранного войска, с полной безопасностью стал делать нападения на находившиеся в ней крепости. Сперва он пошел на Ахриду, на которую все смотрели, как на архиепископию болгарскую, имея с собой и ее архиепископа Константина Кавасилу, который императором Феодором был удален от своей паствы, потому что последний подозревал его в чем-то против царской власти, так как два брата архиепископа, Иоанн и Федор, были в то время с изменником Михаилом, — Феодор считался в числе его вельмож, а Иоанн управлял почти всеми делами: и общественными, и домашними. Поэтому, как мы сказали, император Феодор и подозревал архиерея. Но император Михаил, менее подчинявшийся подобным случайностям в своих поступках, приписав большую часть случившегося, а то [196] и все — Богу, даровал архиепископу свободу, и вследствие этого он отправился в путь вместе с севастократором. Прибыв в Ахриду, как мы сказали, севастократор придвинул к ней военные машины, а архиепископ принялся убеждать жителей к сдаче словами. И спустя немного Ахрида была уже в их руках. Устроив здесь все порядком, севастократор устремился на Деаволис и перед крепостью этого города хотел выставить разнородные машины. Так действительно и распорядился: поставил стенобитные орудия, сделал разные приготовления, предписываемые военным искусством, постоянно производил приступы и вообще употреблял все меры к тому, чтобы овладеть городом. И его цель была достигнута им на самом деле. Когда много народу, находившегося внутри крепости, было убито и немало ранено стрелами, тогда прочие, упав духом (потому что западный народ по самой природе очень несостоятелен для защиты крепостей), сдали севастократору крепость Деаволис. И вся находившаяся близ этих крепостей (Деаволиса и Ахриды) страна, как-то: Преспа, Пелагония, Соск, Молис — сдалась римским войскам и стала подвластной римлянам. Обитатели западных стран таковы, что легко сдаются всем государям. Поэтому избегают опасностей и сохраняют большую часть своего имущества. Это происходило, когда наступала весна.

81. Между тем изменник Михаил, видя, [197] что дела его принимают не совсем благоприятный оборот, вздумал дать отпор силам императорским и двинул все свое войско или, по пословице, натянул все пружины и веревки. И своих всех собрал поголовно, и получил немалую помощь от зятя своего, короля Сицилии. Насчитывали до 400 всадников 202. Они были снабжены надежным оружием и видными и быстрыми лошадьми, и все считались отличными воинами между своими. А другой его зять, князь Ахайи, также собрав все свое войско 203, сам отправился на помощь своему тестю. Он вел с собой бесчисленное ополчение: тут были и франки, и римляне, жившие в Ахайе и Пелопоннесе, которыми он владел; но большая часть была латинян. Таким образом составилось огромное войско, и все они вместе устремились против брата императорского — севастократора Иоанна. Этот последний (потому что был снабжен хорошими советами от своего брата, императора) военными хитростями провел своих противников. Сам он с воинами, одетыми в панцири и латы, занял места укрепленные, а легковооруженным воинам, которым легче было переходить с одного места на другое, приказал сражаться с неприятелем в открытом поле. Это были то скифы, [198] то турки, впрочем, много было и римлян, которым больше других известно было искусство стрелять из лука. Бросая стрелы в неприятелей, они поражали их издалека. А начали они свое нападение на врагов с места, называемого Βοριλα λογγοςτ. Ни днем не давали они им безопасно пройти, ни ночью отдохнуть; они тревожили их днем на водопое, если кто-нибудь отъезжал поить лошадь несколько дальше. Нападали на них и на дороге, подкрадываясь к телегам и вьючным животным и обирая их дочиста, между тем как конвойные разбегались в разные стороны. Делая это часто, воины севастократора Иоанна сделались безмерно смелыми в отношении к неприятелям, так что нередко вступали в рукопашный бой с ними и отнимали у них все, что случалось. Таким образом войско изменника Михаила уменьшалось и пришло в немалое уныние, так что почти отчаивалось в спасении. С большим затруднением и едва-едва миновали они Стан, Соски Молиск (цель у них была достигнуть Прилапа, чтобы укрепиться в нем), и когда были в этих местах, то каждый из них думал только о том, как бы унести ноги. А изменник Михаил с сыном своим Никифором и немногими другими приближенными, которых он обыкновенно посвящал во все свои дела, ночью сели на коней и по хорошо известной им дороге бежали 204. Поутру на [199] следующий день, узнав о бегстве Михаила, обратились в бегство и его воины. Тогда отряд, состоявший из римлян, и более знатные его предводители, в том числе и побочный сын изменника Иоанна, пришли к севастократору Иоанну, сдались ему и присягнули императору. [200] Князь Ахайи 205 и все бывшие с ним рассеялись в разные стороны. Князь был захвачен в плен при Кастории. Он скрылся в каком-то гумне, но был узнан одним из воинов по зубам (потому что передние зубы были у него очень велики и выдавались из-за губ) и, связанный, отведен к императору. А знатнейшие из его когорт, а также и его родственники, как-то: Асел-Детуси, Иофред Коританский и много других знаменитых мужей были [201] взяты в плен то при Платамоне, то в других местах и узниками отведены к императору. И вспомогательный отряд Манфреда, короля сицилийского, посланный на помощь изменнику и простиравшийся, как мы сказали, до четырехсот, был взят в плен со всем оружием и лошадьми четырьмя человеками, из которых один был великий доместик Алексей Стратигопул, другой — Никифор Римпсаг, турок по происхождению, но сделавшийся вполне православным христианином, двое других не известны. Всех захваченных в плен также узниками послали к императору. И такую победу одержали наши благодаря советам императора, что слава ее прошла во все концы земли. Немного таких побед видело солнце. Таким образом тогда наши покорили все города и всю страну.

82. Затем севастократор Иоанн, пройдя по Фессалии и укрепив тамошние крепости и укрепления, расположился лагерем при новой Патре, имея вместе с собой и побочного сына изменника Михаила — Иоанна. А великий доместик Алексей Стратигопул и Иоанн Раул перешли через Пиринейские горы и направились к Арте, оставив небольшой отряд при Иоаннинах для осады этой крепости. Они взяли Арту, где нашли и меня самого. Проведя с ними несколько дней, я решился отправиться из Арты, оставив здешних жителей не совсем расположенными к нашим, потому что нехорошо обращались с ними воины. [202] Поэтому из упомянутой знаменитой победы, покрывшей таким блеском римлян, немного спустя вышло нечто совершенно неблестящее. Я отправился прямо к севастократору Иоанну, царскому брату, бывшему при новой Патре, и, пробыв у него несколько дней, направил путь к императору. Между тем Иоанн, побочный сын изменника Михаила, с некоторыми другими лицами затеяли измену, и, когда севастократор Иоанн пошел на латинян и, миновав Левадию, опустошал Фивы, он привел в исполнение свою измену, которой он болел, и с немногими другими бежал к отцу своему, изменнику Михаилу. Этот последний, будучи поражен такой неожиданной переменой своих обстоятельств, не имел, где приютиться на суше, а вместе с сыном своим Никифором, с женой и с некоторыми из приближенных, сев на судно, плавал по морю и привитал около островов Левкады и Кефалонии. Когда же прибыл к нему побочный сын Иоанн, как уже изъяснено выше, то он ободрился и, отложив все опасения, направился к Арте. По прибытии туда, когда он нашел, что все жители расположены к нему (между тем в его власти был еще один город, находившийся в этой стране — Бондичи), то, собрав всех бывших там своих приверженцев, он выгнал наших из пределов Арты. Мало этого, он далеко отбросил и от Иоаннин отряд, осаждавший эту крепость. Таким образом, дела римлян стали принимать[203] худой оборот; и что так хорошо было пошло, при помощи царских советов, теперь обратилось в ничто или почти в ничто. Брат императора, севастократор Иоанн и тесть его Константин Торникий, оставив поле сражения, присоединились к императору, находившемуся тогда при Лампсаке. Севастократора Иоанна 206 император пожаловал саном деспота в благодарность за победу и с целью сравнять его с теми, с кем он бился, то есть чтобы с деспотами сражался деспот. Тестя же его Константина Торникия, бывшего великим приммикирием, пожаловал саном севастократора. А родного брата своего Константина из кесарей переименовал в севастократоры. Вновь пожалованные севастократоры отличались один от другого тем, что брат императора носил обувь с золотыми орлами, а Торникий без орлов. Стратигопула Алексея, великого доместика, письмом на его имя пожаловал в кесари, сделав это достоинство наследственным. Так все это происходило.

83. Перезимовав при Лампсаке, по наступлении весны император пошел на Константинополь. Все его желание, вся цель состояла в том, чтобы вырвать Константинополь из рук латинян. Итак, он пошел на Константинополь, впрочем, не потому, чтобы надеялся на свое войско (его войска недостаточно было для осады такого города), а потому что был [204] обманут речами своего двоюродного брата Асела. Он ложно наговорил императору, что живет в стене города, что городские ворота в его полном распоряжении, что ими он может провести в город императорские войска без всякого шума и без сражения. И его речам действительно поверили, потому что, с одной стороны, родственные отношения его к императору заставляли думать, что этот человек говорит правду, с другой — то, что император клятвенно обещал наградить его всевозможными почестями. Он дал эти обещания императору и в свою очередь от него получил за это обещания, в то время как потерпел неудачу в сражении с князем ахайским и вместо больших благ ожидал получить за это большие неприятности. Обнадеженный его словами, как мы сказали, император пошел на Константинополь и расположился лагерем против северного рога города 207 — на месте, называемом Галата, и представлял вид, что ведет осаду укрепления Галаты, а на самом деле тайно сносился с Аселом насчет исполнения его обещаний. Между тем Асел [205] обращал внимание на свою выгоду, а не на правду и потому давал ложные ответы, отговариваясь то тем, то другим. Когда, таким образом, прошло довольно времени, а между тем он ничего не сделал, даже и тогда, как войско в полном вооружении, по его собственному распоряжению, подошло однажды ночью к его жилищу; тогда явно стало, что он солгал. И так как он не имел никакого благовидного извинения в своей лжи, то всю вину сложил на начальника города. Этот последний, говорил он, сообразил, что ключам от городских ворот нехорошо быть у меня, и взял их себе, и потому я на этот счет ничего не могу сделать. Когда, таким образом, император ясно понял обман этого человека, то удалился от города. На дороге приходили к нему трое послов от латинян и просили мира. Император согласился на перемирие, но только на один год, доведя их дела до последней крайности.

84. Переправившись через Геллеспонт, император занял область Паг. А когда подходило к концу лето и наступало время осени, тогда он оставил эти страны и отправился в Нимфей, где цари обыкновенно имели в это время свою резиденцию 208 с тех пор, как они потеряли Константинополь. Меня же отправил послом к царю болгарскому Константину. Я отправился и пробыл у него несколько дней, тому что случились в то время [206] праздники Рождества и Крещения Господа нашего Иисуса Христа, которые болгарские цари праздновали с особенной торжественностью. Болгарский царь пожелал, чтобы я остался у них посмотреть на церемонию. Исполнив все, что мне было поручено, я отправился из Тернова и прибыл к императору, бывшему тогда еще в Нимфее. Здесь император и перезимовал, а когда настала весна, выехал из Нимфея, отпраздновав там светлый день Воскресения Господа нашего. Пробыв несколько дней во Флевиях и отбыв отсюда к месту, которое называлось Клизоменой, он раскинул палатки; потому что, выезжая из Нимфея, императоры большую часть весны обыкновенно проводили здесь, так как местоположение было ровное, обильное травой и водой, так что можно было прокормить много лошадей, а вблизи имело много селений и городов, откуда в изобилии доставляемо было все нужное для содержания людей. Когда император жил здесь, прибыл сюда из Никеи севастократор Торникий и настойчиво просил императора за бывшего патриархом Арсения, ибо патриарший престол осиротел, так как патриарх Никифор, возведенный на патриарший престол из митрополитов Ефесских, переселился из здешнего мира в горняя, не занимав патриаршего престола и целого года. Арсений же был возведен на патриарший престол еще императором Феодором. Это был муж весьма сильный и словом, и делом, особенно отличился [207] он природным даром слова 209. Учился он немного. Усвоив кое-что из начального круга наук, чтобы не показаться в них совершенным невеждой, не знающим того, чем представлялся пренебрегающим, уязвленный в душу стрелой любви Божьей, он, простившись со всем мирским, на что многие нелегко решаются, избрал жизнь уединенную. Этот самый муж совершал и обряд коронования императора. А когда заметил, что император не склонялся на его желания 210, [208] то сделался к нему не расположен; и это нерасположение к императору разделяли с ним Андроник Сардский и Мануил Фессалоникский, по фамилии Опсара. Когда император раскинул лагерь близ Константинополя и жил там, то епископ Сардский принял монашескую одежду из рук Иоанникия Филадельфийского. Раньше он постоянно надоедал императору просьбой отпустить его в Пафлагонию (оттуда он был родом), но император, зная его замыслы, не дал ему на это позволения, потому что у него была цель возмутить [209] пафлагонцев против императора. Император отказывал ему на весьма справедливом основании. Он говорил: «Так как ты хиротонисован митрополитом в Сарды, а не в Пафлагонию, то и должно тебе быть расположену к тем местам, жить там и пасти свое стадо». Видя, что царская воля неизменна, и не зная, что делать, он избрал жизнь монашескую. А Мануил Фессалоникский поневоле выехал из Никеи и жил по соседству с нею. И сам бывший патриарх Арсений, оставив свой престол, также поселился в одном монастыре. Потому-то все архиереи, сошедшись в Лампсак, с общего согласия и по царскому повелению возвели в сан патриарха Ефесского предстоятеля Никифора. Но он, как мы сказали, не прожив и одного года, скончался. По смерти его севастократор Торникий, бывший в дружеских отношениях с Арсением, убедительно просил императора, чтобы он опять возвел Арсения в сан патриарха. Рассказывая о каких-то чудесах и необычайных делах Арсения, он постоянно докучал императору, настойчиво требуя сделать патриархом не расположенного к нему человека. Император волей-неволей склонился на совет севастократора 211 и опять возвел Арсения на патриарший престол. Вот что об Арсении. [210]

85. Между тем император, давши несколько войска Стратигопулу Алексею, кесарю, послал его на запад, с тем чтобы он вместе с бывшими там римлянами вступил в сражение с неприятелями, поручив ему, между прочим, мимоходом, так как дорога лежала неподалеку от Константинополя, сделать нападение на этот город и подвинуть свой отряд до самых его ворот, чтобы напугать находившихся здесь латинян (см. Рим. ист. Григ. кн. III, гл. 5, по русск. пер.). В то же время, по устроению промысла Божия, случилось следующее. Один огромный латинский корабль прибыл из Венеции в Константинополь, и на нем один молодой Екзусиаст, которого они называли подестой 212, человек, как оказалось, [211] деятельный и отважный в битвах, подстрекавший бывших в Константинополе латинян к битвам и дававший им такой совет: нам нужно не в городе только сидеть и охранять себя и город, но должно предпринимать что-нибудь и против римлян, чтобы они не смотрели на нас с презрением. И так он убедил их на трехвесельных кораблях, какие они имели, и на некоторых других судах, также на лодках и ботиках отправиться против острова Дафнусии, авось как-нибудь удастся овладеть им или, по крайней мере, поживиться добычей с него. Таким образом город 213 опустел: в нем остались только женщины и дети да еще по-царски управлявший им Балдуин с небольшим числом воинов для управления и охранения народа. Между тем кесарь Алексей Стратигопул нечаянно ночью подошел к Константинополю. А так как он имел при себе несколько таких людей, [212] которые по разным причинам удалились раньше из Константинополя 214 и до подробностей знали этот город, то он, расспрашивая их, узнал, что в стенах города есть один [213] проход 215, которым может пройти внутрь города вооруженный воин, и без всяких отлагательств приступил к делу. Этим проходом сперва вошел один, за ним другой, третий и так далее до пятнадцати, а скоро [214] после того взошли и многие другие. И когда около стены нашли одного человека, которому поручена была стража города; то некоторые из солдат, взошедши на стену и взявши его за ноги, бросили за город. А другие, взяв топоры и сбивши с ворот запоры, открыли войску свободный вход в город. Таким образом кесарь Стратигопул и все бывшие с ним римляне и скифы (потому что в войске его были и они) очутились внутри города 216. Быв поражены неожиданностью совершившегося события, бывшие в городе 217 стали заботиться, каждый как только мог, о своем лишь спасении. Одни побежали в монастыри и одевались в монашеское платье, чтобы только избежать смерти. Женщины укрывались в расселинах стен и в темных и потаенных местах. А обладатель города Балдуин бросился в Большой дворец 218. Между тем отправившиеся против острова Дафнусии латиняне и с ними подеста ничего не знали об этом. Но так как не могли сделать ничего на острове Дафнусии (потому что защищал его Бог), то, отступив, возвращались в город. Они ничего не знали о происшествиях в Константинополе до тех пор, пока не [215] приблизились к храму св. Михаила Архистратига Высших сил; поравнявшись же с этим храмом и узнав о случившемся 219, стремились проникнуть в город. Но римские войска, узнав об этом, подожгли дома латинян 220, находившиеся около берега, и сожгли все: сперва дома венециан, а потом принадлежавшие другим племенам и называвшиеся кампами 221. А когда латиняне увидели 222, что город весь [216] в огне, то ударили себя по бедрам и, забрав на свои трииры и другие суда тех, кого могли, отплыли прочь от города. Одна из триир 223 подошла к Большому дворцу и приняла Балдуина, которому угрожала опасность живому попасть в плен. Так все это случилось 224, и Константинополь по Божию промышлению опять стал в руках римского императора достойно и праведно 25 июля, индикта четвертого, 6769 г. от сотворения мира (1261 г. по Р. X.), быв под властью врагов 58 лет.

86. Император жил тогда в Метеории, как вдруг ночью разнеслась молва 225 о взятии Константинополя между многими. Молва эта вышла от одного служителя родной сестры императора Ирины, переименованной в монашестве Евлогией, прибывшего из окрестностей Вифинии: он по дороге узнал, что Константинополь взят римскими войсками. Сестра императора как можно скорее отправилась к императору и нашла его погруженным в сон, тихонько толкнула его рукой и громким голосом проговорила: [217] «Государь! Ты овладел Константинополем». Это она сказала несколько раз, а между тем император ничего не отвечал ей на это. А как скоро она переменила слова и произнесла: «Встань, государь, Христос даровал тебе Константинополь», то он, встав с одра и простерши руки к небу, сказал: «Это слово и я, сестра, принимаю; а того первого слова, что ты сказала, будто я овладел Константинополем, никак не принимаю; потому что каким образом мог я сделаться обладателем Константинополя из Метеория? Тем больше что не послал для этого и достаточного войска. Богу это сделать действительно легко, — сам я это признаю, — он может, если захочет, еще с меньшими и слабейшими средствами сделать даже больше этого». Сказавши это, он велел собрать всех сановников и спрашивал у них, кажется ли им справедливой разнесшаяся молва? И одни настаивали, что разнесшаяся молва справедлива, — это те особенно, которые достоверно знали о походе латинян; а другие подвергали сомнению этот рассказ — это те, которым не дано было проникнуть в судьбы высшего Промысла, они утверждали, что подобное дело принадлежит к числу самых трудных и неудобовыполнимых. В таких рассуждениях прошла и часть ночи; когда же настал день, то у всех явилась надежда, что кто-нибудь прибудет из лагеря и принесет верную весть, но и тот день прошел, и между тем никто не являлся. Все находились в сильном [218] беспокойстве и тревоге, особенно император. Но в следующую ночь 226 прибыл наконец вестник с доброй вестью и объявил, что римские войска с кесарем Стратигопулом находятся в Константинополе. И все, как было, рассказал.

87. Император, поднявшись из Метеория с большим удовольствием, спешил как можно скорее достигнуть Константинополя 227, боясь, чтобы латиняне, возвратившись из-под Дафнусии и вступив в город, не начали жестокой битвы с римлянами и, будучи гораздо многочисленнее римлян, не вытеснили бы их за городские стены. Но этого не случилось, потому что они, будучи поражены неожиданностью, обратились в бегство, как объявлено выше, а император продолжал свое путешествие. Когда он миновал и горные хребты Каламийские и раскинул палатку близ Ахирая, ему принесли царские знаки бывшего императора константинопольского, Балдуина, — это были калиптра, устроенная на латинский манер, украшенная жемчугом и с рубином наверху, червленая императорская обувь и меч, покрытый червленым шелковым чехлом. Тогда и [219] большинство уверилось в действительности события, потому что необыкновенность дела не позволяла крепко полагаться на рассказы. Итак, император ускорил своим движением и как можно короче и реже делал привалы. Когда он приблизился уже к Константинополю, то пришло ему на ум сделать свое вступление в Константинополь более боголепно, чем по-царски, и искал способа, как бы сделать это с благодарственными молитвословиями к Богу и молебным пением за царство и иерархию, за город и живущих в нем и, наконец, за всех православных христиан. Отыскивая человека, способного написать нужные молитвы, он изъявил желание поручить это дело философу Влеммиду. Но этот человек был далеко: он имел тогда пребывание около Ефеса. Таким образом, дело это не могло состояться. Между тем император не хотел медлить своим вступлением в столицу и потому был огорчен этим обстоятельством. Но я разрешил его затруднения: «Если, государь, — сказал я, — ты хочешь получить молитвы от святого человека, то мне говорить нечего; а если от какого-нибудь, кто бы только мог написать, ты принял бы исполнение твоего желания, то я исполню это желание и напишу тебе молитвы». Это показалось самым лучшим императору, и для ускорения своего вступления он согласился, чтобы я составил требуемые молитвы. Я тотчас же принялся за дело, и не прошли еще сутки, как я написал тринадцать молитв, из которых каждая имела свою цель. [220]

88. Итак, император достиг 228 Константинополя. Это было 14 августа. В тот день он не хотел вступить в Константинополь, а остановился в монастыре Космидийском, лежавшем неподалеку от Влахерн. Переночевав здесь, он на следующее утро встал и совершил вступление 229 в Константинополь таким образом. Так как патриарха Арсения не было, то молитвы должен был произнести вслух кто-нибудь из архиереев. Это дело выполнил митрополит Кизика Георгий 230, которого прозывали Кледой. Взойдя на одну из башен, стоявших у золотых ворот, с изображением Богоматери, называвшейся Одигитрией по монастырю, из которого была взята, он вслух всех произнес молитвы. Самодержец, сняв калиптру и преклонив колени, пал ниц, и все бывшие с ним позади него пали на колени. Когда кончена была первая молитва и диакон назнаменовал встать, все, встав, возгласили «Господи помилуй» сто раз. Когда это кончилось, произнесена была архиереем другая молитва. За второй следовало то же, что и за первой, и так далее, пока не кончены были все молитвы. Когда совершено было это священнодействие, тогда более боголепно, чем по-царски, император вошел в золотые ворота: он шел пешком, а впереди него несли икону Богоматери. Дошедши таким [221] образом до самого Студийского монастыря, император сел на коня и отправился в храм Премудрости Божией. Воздав там поклонение Владыке Христу и принеся Ему должное благодарение, удалился в Большой дворец. И было тогда веселье, и великое удовольствие, и несказанная радость всему римскому народу; не было тогда ни одного человека, который бы не скакал от радости и не ликовал, почти не веря, чтобы все это совершилось наяву, — так неожиданно было это событие и так переполняло всех удовольствием. А когда нужно было быть в Константинополе и патриарху 231, по истечении нескольких дней, которые прошли в рассуждениях и совещаниях об этом, император отправился в священный храм — святилище Великой Премудрости, чтобы передать кафедру архипастырю. С императором собрался сюда весь синклит, и знатнейшие из начальников, и все множество народа. Император, держа патриарха за руку, сказал: «Вот престол твой, владыко, которого так долго ты был лишен. Займи же теперь свою кафедру». Так-то император устроил дело в отношении к патриарху.

89. Случилось тогда еще нечто, чего не передать письменно считаю неприличным. Я написал слово на освобождение Константинополя. Целью слова в начале было благодарение Богу за Его благодеяние, благоутробное попечение и заступление, в слово введено было и [222] благодарное обращение к императору. В заключение слова было предложено приглашение императору-отцу сделать участником своей власти и первородного сына — Андроника Палеолога. Это было тайною для многих, и особенно принадлежащих к синклиту, которым и в голову не приходило подобное дело. Занимавшие высшие места из наших, как-то: деспот Иоанн, брат императора, и тесть его севастократор Торникий (кесарь Стратигопул, хотя и был в числе их, но вовсе не хлопотал об этом), — не зная цели и значения этого требования, принуждали императора выслушать это слово, а императору это было чрезвычайно неприятно, потому что солнце склонялось уже к полудню 232 и настало время обеда.

(пер. под ред. И. Троицкого)
Текст воспроизведен по изданию: Летопись великого логофета Георгия Акрополита. СПб. 1863

© текст – под ред. И. Троицкого. 1863
© сетевая версия - Тhietmar. 2013
© OCR – Бакулина М. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001