Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

МАРТИН БЕР

ЛЕТОПИСЬ МОСКОВСКАЯ,

Ввиду большого объема комментариев их можно посмотреть здесь (открываются в новом окне)

с 1584 года по 1612.

Кострома, Галич, Вологда также покорились Димитрию и без сомнения не изменили б присяге, если бы не взбунтовал их проклятый перекрещенец Даниил Эйлов, прибывший из Нидерланд и промышлявший в России вываркою соли. Себе на беду и народу на пагубу, Эйлов сперва разглашал в окрестных [101] \1608\ городах, что мнимый Димитрий есть обманщик, и что Русские не обязаны сохранять присяги, данной Самозванцу; наконец решился перебить Поляков и собрал в свою солеварню до 200 человек простого народа, вооруженных луками, стрелами и копьями. Но едва Поляки сведали о заговоре и явились пред солеварней, наш храбрец спрятался в погреб с тремя старшими дочерьми, предав бедных крестьян в жертву неприятеля. Вскоре, т.е. 11 декабря, он и сам попался в руки Поляков, которые заставили его внести выкупу 600 талеров, а дочерей задержали и верно возвратили бы их к отцу совсем не в таком состоянии, в каком они были до плена, если бы не вступился за них Ярославский воевода Иохим Шмит; этому благородному человеку Эйлов и дети его должны быть обязаны вечною благодарностью. 12 декабря, Поляки умертвили близь вышеозначенной солеварни 1000 Русских и сожгли многие деревни. В тот же день прибыли в Ярославль из Тушинского и Троицкого лагерей пан Александр Лисовский с 500 казаков 101 и Ян Шучинский с 900 конных копейщиков; из Ярославля они двинулись к Даниловскому монастырю, сожгли его и умертвили всех жителей; потом пошли к Костроме, Галичу и другим непокорным городам: все обратили в пепел и овладели несметною добычею. Так миновал 1608 год, бедственный для России; много пострадала она от стотысячного войска Дмитриева!

ГЛАВА IX.

1609.

Тушинский лагерь. Осада Смоленска Сигизмундом. Письмо Шуйского. Прибытие Делагарди. Ляпунов. Волнение северо-восточной России. Бедствие Ярославского воеводы Шмита. Марина жена Тушинского вора. Высокомерие Самозванца. Победы Михаила Скопина. Набеги Лисовского.

Много страдала Россия в 1608 году; 1609 был для неё несравненно злополучнее: во всех концах государства воспламенились войны; все доказывало, что Бог прогневался на Русских, [102] \1609\ и решился их наказать; Димитрий продолжал осаду Москвы и Троицкой обители; воины его, числом до 100 000 человек везде, где только могли, обращали в пепел города и села, грабили, убивали Москвитян. Добыча была несметная; и в Тушине и в Троицком лагере войско плавало в изобилии: нельзя было надивиться, откуда бралось такое множество съестных припасов, всякого рода скота, масла, сыру, муки, меду, солоду, вина; даже собаки не успевали пожирать голов, ног и внутренностей животных, разбросанных по улицам и производивших столь ужасный смрад, что уже опасались морового поветрия. Польские солдаты готовили для себя кушанья ежедневно из наилучших припасов; а пива так много забрали у крестьян и монахов, что его некуда было девать: пили только мед.

В сем же году, Сигизмунд король Польши вступил в Россию с 20 000 воинов, явился под Смоленском и хотел, чтобы этот город, исстари принадлежавший Польше, добровольно ему покорился. Но как жители отвечали на предложение пушечными выстрелами, то король осадил Смоленск и простоял под ним около 2 лет, т.е. до 13 июня 1611 года. Во время столь продолжительной осады, пали на приступах многие храбрые Немцы, служившие Сигизмунду; из целого полка их осталось не более 100 человек 102. Осажденные могли и долее обороняться; но между ними появилась тяжкая болезнь, происшедшая от недостатка в соли и уксусе; при взятии Смоленска, нашлось не более 300 или 400 здоровых людей, которые уже не могли защищать его обширных укреплений, имевших целую милю в окружности; городской вал был толщиною в 23 фута и так высок, что штурмовые лестницы, в 35 ступеней, не доставали до верха 103; навалив вокруг всей стены несколько тысяч возов с каменьями, Смоляне даже без пушек, пороха, копей, саблей, легко могли бы отбить неприятеля, если б при каждом отверстии в стене было хотя по одному человеку. Осадные орудия мало вредили городскому валу, и только со стороны Днепра открылся пролом в 40 сажень [103] \1609\ шириною. Но это несчастье так испугало жителей Смоленска, что они, прекратив защиту, гибли без всякого сопротивления; немногие граждане думали найти спасение с женами и детьми в крепком замке, и все там погибли от взрыва порохового погреба. Комендант Смоленска взят был в плен и отправлен в Польшу 104. Двухлетняя осада погубила 80 000 человек, разорив в конец область Смоленскую, где не осталось ни овцы, ни быка, ни коровы, ни теленка: враги все истребили.

За год до покорения Смоленска, Василий Шуйский предлагал Сигизмунду чрез нарочного посла престол Московский, с тем условием, чтобы король пособил одолеть плута Лжедмитрия. Но чрез два дня после предложения, Поляки схватили Русского переметчика с царскою грамотою к Смоленскому воеводе. "Обороняйся", писал Шуйский "как можно долее всеми средствами; я между тем постараюсь вооружить Сигизмунда сладкими речами против Самозванца; когда не станет обманщика, мы подумаем и о том, чтобы не многие из этих стриженых голов вышли из России". Прочитав письмо, его королевское величество не мало дивился лукавству Москвитян. "Можно ли верить теперь Русским?" воскликнул Сигизмунд. "Только дай, Боже, помощь: я проучу этого бездельника, Шуйского; забудет он меня обманывать!" 105

Между тем князь Михаил Скопин, посланный Шуйским для набора иноземных войск, возвратился из Швеции и привел с собою 3 000 Немцев, под начальством Понтуса-Делагарди 106. В последствии скажем, каким образом Скопин хотел освободить Москву при помощи бояр Новгородских.

Летом того же года, Татары напали на Россию с другой стороны, и в три или четыре недели увели множество пленников. Бедные разоренные крестьяне скитались из края в край; везде были слышны вопли несчастных: иной потерял жену и детей, другой родителей; слезы вдов и сирот могли бы самый камень тронуть. [104]

\1609\ Тогда же явился новый враг: то был Московский боярин Ляпунов. Овладев несколькими городами и приняв имя Белого Царя, он воевал и с Дмитрием II, и с Сигизмундом III и с Василием Шуйским, для спасения Русской веры. Где проходило его войско, там трава не росла 107.

В феврале, марте и апреле месяцах, вспыхнул бунт в северо-восточных пределах России: Вологда, Галич, Кострома, Романов, Ярославль, Суздаль, Молога, Рыбинск, Углич изменили Димитрию; со всех сторон являлись толпы необузданных крестьян, которые истребляли Немцев и Поляков с неимоверною злобою. Беда, если остервенится грубая чернь! Упаси, Боже, от рук ея каждого честного воина! Причиною мятежа была наглость панибратов: эти пришельцы, недовольные усердием народа, охотно дававшего им все нужное для продовольствия, грабили без милосердия бедных Русских, как будто неприятелей; несчастные стали прятать свои вещи, даже зарывали их в землю; но и это не помогало. Весть о прибыли Скопина и Понтуса-Делагарди наконец ободрила притесняемых; народ вооружился и отмстил Полякам: иных повесил, других изрубил, а некоторых побросал в проруби, с такими словами: "Полно вам, глаголи, жрать наших коров и телят! Ступайте в Волгу ловить нашу рыбу". Для усмирения мятежа, посланы были паны Самуил Тишкевич и Лисовский, первый в Романов, а второй в Ярославль; не успев одолеть мятежников, которые укрепились острогами и засеками, они отправили к жителям Ярославля для переговоров прежнего воеводу их Иохима Шмита, избежавшего смерти с немногими Поляками. Шмит старался образумить Ярославцев, уверяя, что Димитрий пришлет к ним воеводу знатного, которого Поляки будут бояться. Бунтовщики, подозвав несчастного мужа к стенам крепости, вдруг окружили его и увели в город; он погиб злою смертью: его бросили нагого в огромный котел, наполненный кипящим медом. Виновником же неслыханного злодейства, зачинщиком всего мятежа, был тот самый богоотступник [105] \1609\ Эйлов, который однажды уже изменил Димитрию, попался в руки Поляков с тремя дочерьми и только по ходатайству честного Шмита избавил себя от плена, а дочерей от посрамления. Не довольствуясь несчастием своего благодетеля, он старался еще более озлобить Русских. Злополучный Шмит до тех пор варился в котле, когда тело его уже начало отставать от костей; наконец был выкинут за городскую стену на съедение свиньям и собакам. Друзья не смели предать земле печальных остатков мученика; вдова же его испытала горькие оскорбления более от изменника перекрещенца и его сообщников, нежели от Русских.

Смерть достойного мужа в последствия отмстил пан Лисовский: предав огню городские предместья, он разорил в конец область Ярославскую, истребив все, что ни встретил; не пощадил ни жен, ни детей, ни дворян, ни земледельцев; сжег Кинешму, Поволжск, Георгиевск, и обремененный добычею, возвратился в Троицкий лагерь. Перо не может выразить всех бедствий, постигших Россию в 1609 году. Я нередко удивлялся, как могла она столь долгое время переносить злополучие!

Димитрий II, узнав о прибытии Скопина в январе 1609 года с войском Делагарди в Новгород, отправил против него 4 000 конных копейщиков, под начальством пана Керносицкого. Этот пан в одном сражении разбил Шведов, прогнал их в Новгород и осадил его. Осада продолжалась целую зиму до мая месяца. Димитрий не помнил себя от радости, и думая, что уже все выиграл, тайно женился на вдове Димитрия I, жившей в Тушинском лагере, забыв клятву, данную воеводе Сендомирскому, не прежде сочетаться браком с его дочерью, как по восшествии на престол 108. Он был упоен мечтою о своем величии до такой степени, что только себя называл христианским царем во всей подсолнечной. Вот его титул: "Мы, Димитрий Иванович, царь и государь всея России, Богом избранный и дарованный, Богом хранимый и чтимый, Богом помазанный и [106] \1609\ возвышенный над всеми прочими царями, подобно второму Израилю руководимый и управляемый силою Божьею, единый царь христианский в подсолнечной, повелитель многих княжеств и проч. и проч. и проч.".

Между тем, не задолго до праздника св. Троицы, Немцы сделали вылазку из Новгорода, перешли болото, напали на Поляков врасплох и многих положили на месте. Керносицкий должен был отступить в Тушинский лагерь. Раздраженный неудачею, Димитрий проклинал Немцев, даже злился и на тех, которые ему служили. Скопин же и Делагарди, одержав победу, двинулись вперед, перешли Волгу и заняли Тверь; тут встретились они с 5 000 конных копейщиков, высланных Дмитрием под начальством пана Зборовского, сразились с ними и, разбитые наголову, бежали за Волгу; но вскоре ободрились: на другой день опять начали битву и с таким мужеством ударили на Поляков, что Зборовский не мог устоять; покрытый стыдом, потеряв многих воинов, он удалился в Тушинский лагерь 109. Эта неудача еще более озлобила Димитрия против Немцев.

В день св. апостолов Петра и Павла, Скопин прибыл к Колязину монастырю и укрепился в нем с Русскими боярами; Делагарди же стал подле монастыря. Димитрий снова выслал против них пана Зборовского, назначив ему в помощь полководца Сапегу, осаждавшего Троицкий монастырь. Оба военачальника, предводительствуя 12 000 конных копейщиков, до самого сентября месяца испытывали свое счастье и старались вытеснить неприятеля; но каждый раз были отражаемы; наконец произошла решительная битва. Понтус-Делагарди вел Немцев, Скопин Русских бояр оба они напали на врагов так стремительно, что Поляки бежали стремглав, и только под Троицким монастырем могли опомниться от ужаса.

Не зная о таком происшествии, Александр Лисовский смелою хитростью воинскою хотел покорить мятежный Ярославль; шел день и ночь, и уже достигал своей цели: раскинув лагерь в 3 милях от Ярославля, он хотел выдать себя за героя Скопина, [107] \1609\ чтобы овладеть городом нечаянно; но Скопин и Делагарди успели занять его. Лисовский спешил отступить в ночное время, но уже поздно: дорога к Троицкому монастырю была занята Немцами, которые, как объявил пленный боярин, поджидали только другого отряда с Давидом Шерупцовым, чтобы чрез несколько часов напасть на врага. Лисовский не надеялся на своих казаков, отступил к Суздалю, где укрепился острогом, и держался целую зиму; иногда делал вылазки, опустошал соседственные города и монастыри и всегда возвращался с богатою добычею; наконец, узнав, что владычество Димитрия II кончилось и что войско Тушинское передалось Сигизмунду, оставил Суздаль в мае месяце 1610 года, сделал большой круг и вышел на Псков; Псковитяне приняли его с радостно, надеясь иметь защитника от Немцев, которые нападали на них из Шведского города Нарвы. Лисовский в самом деле успел посредством разных происков переманить на свою сторону 300 Ирландцев и 500 Англичан; тогда Немцы не смели более тревожить Псковских пределов. Сам же он, действуя в пользу Сигизмунда, зимовал в Мироничах; наконец сведав, что казаки и Русские хотят изменить ему, выступил из крепости, овладел Красным и распустив всех иноземцев, набрал дружину из 300 Поляков. Там он находится и теперь, не изменяя в верности Сигизмунду. Таким образом, отрезанный Делагардием от своих сообщников, Лисовский должен был, подобно хитрой лисице, искать другой норы для выхода из России.

Принудив Ярославль снова присягнуть Шуйскому, Скопин и Делагарди укрепились со всем войском своим в Слободе Александровской; тут они оставались до первого пути. Поляки иногда нападали на них; но ничего не выиграв, спешили убраться восвояси. В день св. Мартина, Скопин и Делагарди решились посетить Троицкий монастырь, чтобы покушать там с панибратами Мартинова гуся 110. Поляки вовсе не ожидали таких незваных гостей, забыли о гусях и отступили к Дмитровску, где в укрепленном стане держались против Немцев несколько времени. [108]

ГЛАВА X.

1610.

Рожинский передается Сигизмунду. Бегство Самозванца в Калугу. Злоба на Поляков и Немцев. Волнение Тушинского лагеря. Смерть воеводы Студницкого. Тайный приезд Марины в Калугу. Скопин и Делагарди спасают Poccию. Смерть Скопина. Переговоры Сигизмунда с Поляками. Битва Клушинская. Зверство Лжедмитрия. Бер осужден на смерть. Он спасает себя и Немцев.

В декабре 1609 года Сигизмунд прислал в Тушинский лагерь панов Стадницкого, Збаражского, Людвига Мейера и ротмистра Манчина с письмом к главному полководцу Димитрия II, князю Роману Рожинскому, и к Польской шляхте. "Вспомните", писал король, "какое преступление вы сделали в минувшем году, взбунтовавшись против своего государя! Я готов забыть его и возвратить все, чего вы лишились, если только согласитесь выдать обманщика, который называет себя Дмитрием". Королевские послы вели переговоры с князем Рожинским весьма скрытно, и Димитрий, ничего не подозревая, с каждым днем ожидал их торжественного представления. Но, видя, что послы к нему не являются, он призвал Рожинского и спросил: "С каким намерением приехали посланники и почему они до сих пор не идут ко мне, хотя живут в лагере несколько недель?" Князь, уже задумавший со многими господами исполнить королевское повеление, притом же будучи пьян, грозил Димитрию побоями и ответствовал: "Какое тебе дело к.... с.... зачем послы приехали ко мне? Чёрт знает, кто ты таков! "Довольно мы за тебя крови пролили, а награды еще не видим". Много подобных вежливостей наговорил пан Рожинский. Димитрий выскочил из комнаты, прибежал к своей супруге и, упав ей в ноги, сказал со слезами: "Мне, или Рожинскому должно погибнуть! Этот пан так оскорбил меня, что я буду недостоин видеть твои очи, если не отмщу ему. Он заодно со своим королем; тут скрывается злой умысел; я должен удалиться! Ты же, моя милая супруга, останься здесь. Бог да сохранит [109] \1610\ нас!" Сказав это, Димитрий нарядился в крестьянское платье, и ночью, 29 декабря 1609 года, в навозных санях отправился в Калугу, с шутом своим, Петром Кошелевым. В лагере никто не мог придумать, куда давался царь; некоторые полагали, что он тайно убит.

Димитрий остановился в монастыре, близь Калуги, и отправил к жителям города несколько монахов с таким известием: "Поганый король неоднократно требовал от меня страны Северской, называя ее вместе со Смоленском своею собственностью; но как я не хотел исполнить такого требования, опасаясь, чтобы не укоренилась там вера поганая: то Сигизмунд замыслил погубить меня, и уже успел, как я известился, склонить на свою строну полководца моего Рожинского и всех Поляков, в стане моем находящихся. К вам, Калужане, я обращаю слово: отвечайте, хотите ли быть мне верны? Если вы согласны служить мне, я приеду к вам и надеюсь, с помощью св. Николая, при усердии многих городов, мне присягнувших, отмстить не только Шуйскому, но и коварным Полякам. В случае же крайности, готов умереть с вами за веру православную: не дадим только торжествовать ереси; не уступим королю ни двора, ни кола, а тем менее города, или княжества!"

Такая речь очень полюбилась кровожадным жителям Калуги: они явились в монастырь с хлебом-солью, проводили Димитрия в город с торжеством, дали ему дом воеводы Скотницкого, снабдили его всем нужным: одеждами, конями, винами, съестными припасами. Утвердясь в Калуге, Димитрий послал немедленно за князем Шаховским, который, выступив с несколькими тысячами казаков против короля Польского, находился в то время при Царево-Займище, недалеко от Вязьмы. Князь прибыл в Калугу в пятый день после Крещения. Между тем, Димитрий учредил для себя новый Двор и во все места, где только были его приверженцы, разослал повеления истреблять Поляков при всяком случае. От такого неожиданного поступка [110] \1610\ погибло много несчастных жертв. Немцы также пострадали: несколько сот Немецких купцов, которые везли в Тушинский лагерь, по дорогам Смоленской и Путивльской, бархат, шелк ружья, вино мальвасийское и пряные коренья, были перехвачены казаками и приведены в Калугу, лишились всего, что имели, никоторые и самой жизни; а спасшиеся от смерти пошли по миру. Богу одному известно, чего не претерпели они в Калуге, Перемышле и Козельске! Сколько прежде Димитрий любил Немцев, столько возненавидел их в последствии, когда потерпел важный урон в битвах с Делагардием, и тем более, когда бежал из Тушинского лагеря. Думая, что Немцы благоприятствуют королю Польскому, он приказал отнять у них поместья, самые дома, и отдать Русским. С часу на час они ожидали насильственной смерти и не смели исполнять обрядов своего богослужения. А более всех претерпел гонений в городе Козельске духовный пастырь их, Мартин Бер, которого старались всеми силами погубить 25 Русских попов, желавших завладеть его имуществом: Бог спас его чудесным образом.

На другой день после бегства Дмитриева, Поляки, Русские бояре и патриарх Филарет Никитич, в общем совете положили единогласно: жить в мире друг с другом, не передаваться ни королю, ни Шуйскому, не верить никому, кто вздумает явиться под именем Димитрия, а тем менее служить прежнему обманщику. Во время совещания, Русские без пощады поносили царицу Марину, так, что она боялась остаться в лагере и тайно удалилась в город Дмитровск, к пану Сапеге.

7 января 1610 года Димитрий отправил из Калуги в Тушинский лагерь боярина Ивана Плещеева, с приказанием разведать мысли Польских воинов; когда же заметит, что они желают его возвращения, объявить им, что царь приедет с казною и даст им жалованье за многие трети вперед, если только они представят в Калугу изменника Рожинского живым или мертвым. Это покушение было неудачно: Поляки не хотели изменить [111] \1610\ клятве, данной ими друг другу после Дмитриева бегства. Плещеев думал склонить по крайней мере казацкого атамана, Ивана Мартиновича Заруцкого, и убеждал его идти с казаками в Калугу ; но и тут не имел успеха: Заруцкий с большею частью своего отряда отправился к Сигизмунду под Смоленск; прочие же казаки, наскучив столь странною войною, удалились в свои степи, а служить Димитрию согласились не более 500 человек, которые пошли в Калугу; но были настигнуты Поляками и большею частью побиты.

Вскоре после того, Димитрий подослал в Тушино Калужского воеводу пана Казимира, настоящего Вертумна: с Поляками он был добрый Поляк, с Русскими Русский; видя, что у самих Поляков ничего нельзя выиграть, Казимир успел подделаться к Рожинскому, который дозволил ему даже возвратиться в Калугу, куда хитрый пан хотел съездить, по словам его, только для того, чтобы взять свое имение и навсегда бросить Димитрия. Рожинский дал ему письмо к прежнему воеводе Скотницкому, который потерял милость Димитрия отказом идти под Смоленск, против короля Польского. Вследствие письма, Скотницкий должен был склонить на сторону Рожинского находившихся в Калуге Поляков и, схватив при помощи их Димитрия, привезти его в Тушинский лагерь. Но лукавый царедворец вручил письмо самому Димитрию, который, узнав содержание его, закипел гневом и тотчас велел палачам бросить Скотницкого ночью в Оку. Добрый человек, видя смерть неизбежную, хотел знать, по крайней мере, за какую вину он погибает? Палачи отвечали: "Царь велел нам не рассуждать с тобою, а бросить тебя в воду". Потом, накинув на шею петлю, потащили его, как дохлую собаку. Вот последние слова несчастного: "Такой ли награды ожидал я за верную службу и двухлетнюю оборону Калуги! Господи, помилуй меня!" Жена и дети его лишились своего имущества. При том случае раздраженный Димитрий сказал: "Только бы взойти мне на престол: не оставлю в [112] \1610\ живых ни одного иностранца; не пощажу и младенцев в матерней утробе!"

13 января того же года, приехал в Калугу царицын коморник 111, юноша красивый и ловкий, со словесным донесением о прибытии Марины в город Дмитровск; царь вскоре отправил его обратно и просил царицу как можно скорее приехать в Калугу, чтобы не попасть в руки Поляков, которые, как он известился, хотели отвезти ее к королю Польскому в Смоленский лагерь. Между тем Скопин и Делагарди приступили к Дмитровску; устрашенный Сапега убеждал царицу удалиться в Калугу, если не желает отправиться к отцу своему. "Мне ли, царице Всероссийской", сказала ему Марина, "в таком презренном виде явиться к родным моим! Я готова разделить с царем все, что Бог ни пошлет ему". Она решилась ехать в Калугу; велела сшить для себя мужской Польский кафтан из красного бархату, купила сапоги со шпорами, вооружилась пистолетами, саблею и, сев на коня, отправилась в путь. Сапега дал ей в провожатые 50 казаков и всех Немцев, бывших в Дмитровске: проскакав 48 Немецких миль, она достигла Калуги ночью, после заутрени, и назвала себя Дмитриевым коморником, привезшим важное известие, коего никому, кроме царя, сообщить не может. Димитрий тотчас догадался: велел казакам отпереть ворота и впустить мнимого коморника. Марина, подъехав к крыльцу, соскочила с коня, и все увидели царицу! Приезд ея произвел радость неизъяснимую. Не имея при себе ни одной Польки, она учредила новый штат из Немок, который не могли нахвалиться ея благосклонностью.

Между тем, Скопин овладел накануне масленицы Дмитровским острогом и принудил пана Сапегу отступить к монастырю св. Иосифа. Оставив здесь несколько сот казаков, Сапога уехал к королю, под Смоленск; войско же его расположилось зимовать на берегах Угры, в стране плодородной, обильной съестными припасами и еще не испытавшей опустошительной войны: теперь [113] \1610\ дошла очередь и до неё! По удалении Сапеги, вскоре опустел и Тушинский лагерь.

В то же время Иван Тарасович Граматин и Михаиле Глебович Салтыков, люди пронырливые и лукавые, со многими боярами явились к Сигизмунду и советовали ему овладеть Русским государством, сиротеющим без достойного и законного правителя. "Дорога к престолу", говорили они "уже проложена Дмитрием; вся страна, до самой Москвы, ему покорилась; никогда не будет тебе столь удобного случая к покорению России; мы же со своей стороны убедим соотечественников покинуть Шуйского и покориться вашему величеству". Тогда же Поляки, оставленные Дмитрием, прислали к Сигизмунду просьбу, в коей изъявляли готовность служить ему против Русских, если король заплатит им жалованье, не выданное Дмитрием за прошедшее время. Сигизмунд отвергнул условие, объявив, что согласен производить жалованье только с того времени, когда Поляки поступят к нему в службу. Огорченные отказом, они проклинали Рожинского, изменившего царю; не щадили и самих себя за бесчестное нарушение клятвы, данной Димитрию. Весьма немногие из Тушинских Поляков пришли в стан королевский; товарищи их соединились большею частью с войском Сапоги, стоявшим на Угре, и ожидали там ответа на свою просьбу о выдаче жалованья, решившись действовать сообразно с отзывом: между тем, грабили и опустошали окрестную страну, которую в конец разорили.

Скопин и Делагарди вошли в столицу без всякого препятствия. В течение одного года, они очистили все пространство от Ливонии до самой Москвы, так, что из стотысячной рати, около двух лет осаждавшей Москву и Троицкий монастырь, не видно было ни одного Поляка, ни одного Казака: все бежало от горсти Немцев! Шуйский весьма ласково принял своих защитников; часто угощал их за царским столом; одарил всех офицеров золотою и серебряною посудою; выплатил [114] \1610\ всему войску жалованье золотом, серебром, соболями. Эта щедрость так избаловала Немцев, что они делали в Москве разные бесчинства, и Москвитяне с нетерпением ожидали весны, чтобы выпроводить гостей против неприятеля. Храбрый же Скопин, спасший Россию, при помощи Немцев, набранных им в Швеции, получила от Василия Шуйского в награду - яд. Царь приказал отравить его, досадуя, что Москвитяне уважали Скопина за ум и мужество более, чем его самого. Вся Москва погрузилась в печаль, узнав о кончине великого мужа 112.

Около пасхи, в конце зимы, Сапега возвратился к войску, стоявшему на Угре, с решительным ответом Сигизмунда: король велел сказать, что Димитрия он и знать не хочет, а согласен давать жалованье чрез каждую четверть года только тем Полякам, которые согласятся служить в королевском войске. Недовольное ответом Польское рыцарство, служившее прежде под начальством Сапеги и Рожинского, спешило оправдаться пред Дмитрием и отправило к нему посла, который объявил, что Поляки никогда и не думали изменять его величеству, что предателем был один Рожинский с немногими сообщниками; что Бог уже наказал смертью вероломного изменника; что Сигизмунду передались только его клевреты; рыцарство же Польское не хотело нарушить присягу, не выходило из лагеря и теперь готово послужить царю, если только получат жалованье за прежние 9 месяцев, соглашаясь ожидать терпеливо уплаты остального в последствии. Димитрий, очень обрадованный такою вестью, отвечал Полякам, что он вскоре приедет к ним с деньгами; и собрав не одну тысячу рублей со всего народа, ему покорившегося, немедленно отправился с Русскими и казаками на берега Угры. Там примирился с своими старыми сподвижниками, выдал им жалованье за три четверти года, взял новую присягу в верности и отдал приказ: после Троицына дня снова двинуться на Москву.

Между тем Шуйский выслал войско под начальством своих [115] \1610\ бояр, чтобы очистить Смоленскую дорогу и отразить Сигизмунда от Смоленска; при сем случае Делагарди получил от царя много денег на жалованье своим воинам. Немцы и большая часть Русских остановились в городе Можайске, а Григорий Волуев со значительным отрядом отправился вперед, чтобы разведать о числе неприятеля, стоявших под Смоленском; но, узнав в Царево-Займище о приближении Станислава Жолкевского с великими силами, Волуев расположился лагерем близь леса, и, укрепившись окопом, уведомил о том прочих воевод. Жолкевский не замедлил осадить его, а Русские воеводы вместе с Делагардием спешили от Можайска выручить передовой отряд. Это случилось 23 июля. Сведав о движении царских воевод, Жолкевский раскинул стан подле самых укрепления Волуева, обнес его тыном и, оставив там небольшой отряд легкой конницы, с приказанием непрестанно быть в виду осажденных и уговаривать Волуева покориться королю Польскому, сам между тем пошел на встречу Москвитянам, бывших под начальством Делагарди; оба войска сразились в Иванова, день, близь села Клушина, в 6 милях от Можайска: во время битвы, две роты Французов передались Жолкевскому и вместе с Поляками начали стрелять по Русским, которые, быв устрашены изменою, бросились бежать к Москве и оставили союзников своих, Немцев. Последние долго сражались с упорством и уже побили лучших Польских всадников; но заметив, что Русские оставили поле битвы и что им одним не устоять против Поляков, вступили с неприятелем в переговоры. "Мы готовы сдаться", говорили Немцы, "если только жизнь наша будет в безопасности; в противном случае станем биться до последнего человека". Поляки прекратили сечу и прислали к ним пана Зборовского с клятвенным уверением, что будут невредимы. Многие из них не хотели верить обещанию, не забыв вероломного поступка Поляков с Динаминдским гарнизоном, который, сдавшись на честное слово, был весь истреблен. Они напомнили [116] \1610\ о том пану Зборовскому: тогда поклялись знатнейшие из Польских вельмож, что пленные не лишатся ни жизни, ни оружия. Немцы решились сдаться. В самом деле, договор был свято соблюдаем: кто хотел служить его величеству, давал присягу; а кто не хотел, удалялся беспрепятственно 113.

Торжествуя победу, Станислав Жолкевский возвратился к Царево-Займищу и приказал пленным боярам известить Волуева, что все Русское войско рассеяно, а Немцы покорились Сигизмунду. Волуев, переговорив с пленными боярами, сдался со всем отрядом пану Жолкевскому. После того Поляки, Немцы и Русские подступили к Москве и осадили ее с одной стороны. В то же время прибыли из Погорелого 114 капитаны Немецких рот Лавилла и Эберт: соединяясь с войсками его королевского величества, они овладели Иосифовым монастырем и весь отряд, там находившиеся, изрубили до последнего человека; этому отряду, бывшему на стороне Димитрия, поручена была защита Иосифова монастыря паном Сапегою, когда он вывел войско свое на Угру, а сам отправился к королю под Смоленск.

Димитрий, раздраженный таким событием, немедленно приказал побросать в воду всех Немцев, при нем находившихся. "Теперь-то я вижу", говорил он, "что Немцы мне ни сколько не преданы: они служат неверному королю и бьют моих людей, забыв, что во всем мире один я государь христианский. Все они дадут ответ, лишь только бы взойти мне на престол!" Бояре, услышав дьявольское слово, спешили друг за другом бесстыдно оклеветать Немцев, особенно живших в Козельске; последних ненавидели за то, что опасались потерять прекрасные деревни, прежде пожалованные Немцам за верную службу, потом отобранные без всякой вины их, по одному подозрению, и розданные царским советниками князю Григорию Шаховскому, Трубецкому, Рындину, Михаилу Константиновичу Юшкову, Третьякову и другим. Бояре, день и ночь искавшее средств к погублению Немцев, опасались не без причины: ибо [117] \1610\ знали невинность честных людей, которые не щадили своей жизни за Димитрия, теряли здоровье, лишились друзей и приятелей. И так, едва разгневанный Димитрий поклялся истребить всех Немцев, в России находившихся, господа сенаторы донесли ему, что мнимые изменники переписывались с Поляками и предлагали его королевскому величеству сдать город Козельск, что сведав о какой либо неудаче войска Дмитриева, они были вне себя от радости, плясали, пели, веселились, между тем, как верные Москвитяне предавались горести. Клевета еще более озлобила Димитрия: он в ту же минуту отправил в Козельск гонца, а в Калуге дал повеление: как скоро приведут Немцев (числом 52), без всякого допроса побросать в Оку. Приговор верно был бы исполнен, если бы не спас несчастных духовный пастырь их, Мартин Бер, которому готовилась та же участь. Расспрашивая дорогою обреченных на смерть, точно ли писали они к Польскому королю, не получали ль от него писем, или вообще не знают ли за собою какой либо измены против Димитрия, Бер требовал искреннего признания, чтобы легче дать ответ и отвратить беду, обещая никому не сказывать слов их: все Немцы клялись небом в невинности и преданности царю-государю. Пастырь со своей стороны также поклялся, ободрял спутников надеждою на Божье милосердие, говорил, что Всевышний не допустит погубить невинных, что в Его руце сердце царево, что Он внушит государю справедливость и рассеет прахом замыслы врагов высокомерных.

Но как ни старался пастырь одушевить мужеством своих духовных детей, они, большею частью, были неутешны, и многие выдумывали странные средства к своему спасению: жизнь мила, а смерть ужасна! Достигнув Калуги, где находился Димитрий с двором своим, Бер оставил спутников на лугу близь Оки, а сам хотел узнать от духовных дщерей своих, фрейлин царициных, что было причиною столь ужасного царского гнева? Для того взял с собою капитана Давида Гильбертса, прапорщика [118] \1610\ Мойтцена и двух Ливонских дворян, переправился чрез реку и вместе с провожатыми пробрался к царициным фрейлинам. Гофмейстерина изумилась, увидев духовного отца: спрашивала, зачем он оставил несчастных, и со слезами говорила, что никакими просьбы не могут смягчить царского гнева, что всех Немцев ожидает неизбежная смерть. "Да поможет нам Бог!" отвечал Мартин Бер. "Он знает нашу невинность. Если же смерть неизбежна, умрем, по крайней мере, с утешительною мыслью, что погибнем не как преступники, а как истинные христиане, которые всегда подвергаются гонениям, клевете и всяким опасностям. Господь, Отец наш, воздаст в свое время каждому по делам. Я также терплю гонение от Русских, хотя служу не царю, а Богу, никогда не замышлял вредного против его величества и всегда молился за него с духовными детьми своими. Не жалуюсь на его неблагодарность: так всегда награждает мир истинных христиан! Но все прихожане клялись мне царством небесным, что никто из них не знаете никакой вины за собою; мы смело пустились в дорогу, поручив себя благости Всевышнего: если бы совесть нас упрекала, мы без сомнения избрали бы иной путь". После того пастырь убеждал Гофмейстерину и госпож фрейлин рассказать обо всем царице и умолить ее слезами, чтобы она испросила у его величества не помилования изменникам, а пощады людям вовсе невинным. "Доложите государыне", говорил Бер "что в числе обреченных на смерть есть дети, что вместе с ними погибают духовный отец и многие родственники падших на поле битвы за его величество; что если и сии витязи трехлетней война умрут позорною смертно, во всей России не будете никого их злосчастнее. “Мы просим одного”, заключил Бер “чтобы милосердая царица убедила его величество отделить безвинных от виновных: первые да будут помилованы, а последние да испытают всю тяжесть царского гнева!” Тронутые словами пастора, все фрейлины пошли к царице, упали к ногам ея и так горько плакали, что ни одна ни могла выговорить ни [119] \1610\ слова. Царица, глядя на них, также заплакала, велела им встать и догадываясь, о чем идет дело, спросила: " Приехали ли Немцы из Козельска?" "Русские выгнали их, не исключая и духовного отца нашего!" отвечали, рыдая, госпожи фрейлины; потом весьма трогательно убеждали царицу помиловать несчастных. "Не плачьте, дети мои!" сказала ея величество. "Царь страшно гневается на всех Немцев: уже отдан приказ утопить их в Оке, как скоро они сюда прибудут; никто не смеете просить о пощаде; но я попытаюсь, не тронется ли он моими слезам, и не успею ли я на этот раз спасти их".

Сказав сие, царица немедленно послала камердинера к лютому Шаховскому, которому поручено было исполнить царскую волю, с приказанием остановить казнь до другого повеления, угрожая смертью в случае ослушания; другого же камердинера послала к царю с просьбою удостоить ее на минуту своим посещением. Царь не хотел видеть своей супруги. "Знаю, чего она хочет!" сказал Димитрий. "Она будете просить за поганых Немцев; напрасный труд! Всех в воду сего же дня, или я не Димитрий! "А если она вздумаете меня беспокоить, утопить и ее вместе с Немцами!" Такой ответ весьма опечалил царицу. "Бог знает", сказала она, "чем так провинились бедные Немцы!"

Одна фрейлина тотчас побежала к пастору и объявила ему со слезами, что просьба царицы безуспешна. "Да будет воля Божья!" сказал пастор, и в ту же минуту послал дворянина Рейнгольда Энгеланда за Немцами, бывших на другой стороне Оки, велев им взять церковную утварь, для того, чтобы, вкусив св. Тайн, последовать примеру Христа Спасителя. Ожидая прибытия духовных детей, он молился и пел псалмы, которые сочинил в злополучные минуты. Эти псалмы будут приложены в конце летописи 115.

Между тем, царица решилась придти к Димитрию со всеми своими женщинами, упала ему в ноги и просила со слезами рассмотреть хладнокровно, все ли Немцы виноваты, чтобы, не жалеть [120] \1610\ после о невинных, как о воеводе Скотницком; убеждала размыслить, что на смерть осуждено 52 человека, что в том числе один пастор, много безвинных отроков; что вдовы и сироты, потеряв мужей и отцов, не престанут умолять небо о страшной мести дерзкому виновнику слез их, и что правосудие предписывает наказать только преступников. Сначала Димитрий ничего и слышать не хотел; наконец смягчился трогательною просьбою царицы, поднял ее, и всем женщинам также велел встать. Потом спросил камердинера: "Далеко ли отсюда до Козельска?" 12 миль, было ответом. "И они уже здесь!" воскликнул царь; "я только вчера послал за ними! Чуть ли бояре не наболтали много лишнего. Не понимаю, как могли Немцы так скоро приехать! - Они твои", примолвил Димитрий, обращаясь к царице, "делай с ними, что хочешь".

Печальные Немцы собрались в один дом, и уже готовились принять св. Тайны, как вдруг явился главный коморник царицын Георг Гребсберг, с радостною вестью, что беда миновала и что государыня исходатайствовала у царя милость. "Радуйтесь, Немцы", говорил коморник, "молитесь о здравии царя и царицы, своей матери; будьте покорными детьми ея!" "Бог да сохранит милосердую нашу государыню, вместе с супругом ея! Вечно будем молиться за них!" отвечали Немцы.

По удалении коморника, пастор обратился к духовным детям и сказал: "Любезные друзья! в третий раз мы делаемся жертвою клеветы; Бог доселе хранил невинных от погибели; но если бы не открылся случай умилостивить царицу, мы пропали бы наверное; жены же и дети наши мало бы выиграли от того, что мы погибли невинно. Подадим царице просьбу, в которой, изъявив благодарность, скажем, что как никто из нас не знает за собою преступления против его величества, то все мы просим не милости царской, а строгого правосудия, и что если хотя один из нас окажется виновным, мы все умереть согласны; посему станем просить царицу, чтобы она убедила государя [121] \1610\ дать нам очную ставку с неизвестными доносчиками. Они говорят, будто мы писали к Сигизмунду; пусть представят эти письма: каждый знает руку товарища; никто не отречется от собственного почерка. Мы уверены в своей невинности и преданности государю". Такой совета немедленно приведен был в исполнение. Царица, приняв просьбу, представила ее своему супругу. Царь засмеялся. "Правда", говорил он, "я никогда не думал, чтобы Немцы мне изменили: вот уже третий год они несут трудную службу. Завтра же, под чистым небом, в присутствии всех бояр, всего народа, доставлю им случай оправдаться". Так и случилось.

На другой день, Димитрий пред выходом к обедне, увидев Немцев подле крыльца и узнав капитана Давида Гильбертса и прапорщика Томаса Мойтцена, сказал громко: "Немцы! за трехлетнюю усердную службу, я дал вам награду царскую, дал поместья бояр и князей; вы разбогатели и жили в довольстве; все соседи ваши знают это. Но когда вы мне изменили, перестали оказывать должное почтение, хотели предать Козельск поганому королю Польскому и перейти на его сторону, я взял обратно пожалованные вам поместья и роздал их моим боярам; а вас велел сюда привести и бросить в Оку". "Даруй Бог тебе, царь-государь! здравие", отвечали Немцы с низким поклоном; "мы ни в чем не виноваты; нам и в ум не приходило того, что на нас насказали. Мы просим не милосердия, а строгого правосудия. Пусть каждый преступник воспримет должную казнь. Благоволи, царь-государь, оказать нам эту милость!" Димитрий сошел с крыльца вместе с боярами и, указав на них пальцем, примолвил, обращаясь опять к Немцам: "Вот ваши обвинители! Сверх того, я получил донос из Козельска от воеводы, бояр, священников и граждан". "Государь!" воскликнули обвиняемые, "в твоей власти воеводы, князья, бояре, как и мы иноземцы: вели им вознаградить нас, или пусть займут наше место!"[122]

\1610\ Царь, сев на лошадь, обратился к господам боярам и сказал: "Я вижу невинность моих иноземцев, и думаю, что вы поступили с ними, как бездельники. Если же вы правы, покажите письма и уличите виновных!" Бояре, не имея средств того сделать, смотрели на Немцев с видом презрения и говорили: "Мы Русские; они едят наш хлеб, а не мы их". Тут его величество явил свое правосудие. "Немцы!" сказал он ласково, "вы правы! Бояре из одной ненависти вас преследуют. Все, чего вы лишились, получите обратно". Потом продолжала "Князья и бояре! отдайте немедленно им деревни, бывшие причиною вашей зависти; а вы, Немцы, будьте верны и впредь, как были до сих пор. Вы получите и другие поместья; удалитесь от врагов своих из Козельска; живите со мною в Калуге: тут, при моих глазах, бояре не станут вас беспокоить". Так злодеи умножили счастье добрых, а сами покрылись вечным стыдом!

На обратном пути, пастор говорил духовным детям своим: "Любезные друзья! Подумаем о средствах избавиться от несчастья. Царь объявил, что мы окружены врагами, которые завидуют, вероятно, и тому, что у нас осталось. Я решился покинуть свой дом; возьму жену, детей, а если можно, и пожитки. Кто из вас согласен со мною, пускай изготовиться в дорогу: завтра мы отправимся. Не будем искушать Бога; довольно мы уже пострадали. Кто ищет опасности, тот и погибает". Одни согласились на предложение пастора; перевезли жен, детей, и поселились в Калуге; другие же из скупости не хотели бросить имения и остались в Козельске, среди гонителей христиан; но вскоре испытали Божий гнев вместе с варварами: 1 сентября внезапно пришли от Смоленска вольные люди; в два часа овладели беззащитным городом, побили 7 000 человек, и, предав его пламени, увели в плен князей, бояр, воеводу и всех Немцев, которые отвергли совет духовного заступника своего; жены и дети их также достались в руки Поляков; все добро их было разграблено.

ГЛАВА XI.

1610.

Жолкевский под Москвою. Измена Ляпунова. Низложение Шуйского. Посольство к Сигизмунду. Присяга Владиславу. Последнее покушение Самозванца овладеть Москвою. Бегство его. Посольство в Астрахань. Безумные дела. Смерть хана Касимовского. Петр Ерусланов. Умерщвление Самозванца. Марина и сын ея. Шуйский в плену. Свидание его в Варшаве с послом Турецким. Грозное письмо Султана к Сигизмунду.

Жолкевский, одержав решительную победу при Клушине, рассеял всю рать Московскую, склонил на свою сторону Немцев Делагардиевых, заставил отряд Валуева положить оружие и наконец осадил Москву со стороны Можайска. В то же время Димитрий II, выступив из Калуги с своими Поляками, овладел Пафнутьевым монастырем и сжег его до основания, перебив в нем всех монахов, священников, бояр и 500 стрельцов, присланных из Москвы на помощь. Москвитяне были в отчаянии: не успев избавиться от одного неприятеля, они увидели пред собою другого.

Среди всеобщего уныния, три отважные боярина, уже давно бывшие в согласии с Жолкевским, Захарий Ляпунов, Михайло Молчанов и Иван Резецкий, составили заговор против царя Василия Ивановича: 11 июля они вышли на Лобное место, созвали народ и объявили, в каком горестном состоянии находится земля Русская. "Ее", говорили бояре "как беззащитную овчарню опустошают волки. Бедные жители гибнут, и никто не хочет, или не может спасти их: царь уже третий год ни в чем не имеет счастья, ибо неправдою присвоил себе правление; не одна сотня тысяч за него пострадала; кровопролитию не будет конца, пока не оставит престола злосчастный государь, который с своими братьями только умеет терять сражения. Если наш голос", заключили бояре "заслуживает некоторую доверенность граждан, род Шуйского должен быть сведен с престола; а царем государственные чины изберут того, кого укажет Бог". Этот совет весьма понравился Москвитянам: [124] \1610\ они решились немедленно приступить к делу. Тогда бояре велели им идти в Кремль и объявить свое намерение царским советникам: граждане тотчас бросились с начальниками мятежа в палаты Шуйского, взяли корону и скипетр, отнесли их в казну, а царя отвели в прежний дом его; там выстригли несколько волос и принудили его быть монахом.

На другой день Москвитяне собрались за городом, в той стороне, где не было неприятелей, для решения, кому из бояр вручить царскую корону. Но как скоро началось совещание и знатнейшие особы вместе с прочими стали подавать голоса, вступили вперед несколько человек с такими словами: "В числе князей нет никого, кто мог бы сказать, что он знатнее других родом и саном: следовательно, если выберем царем какого либо князя, бояре будут ему завидовать и крамольничать: никто не любит кланяться равному! И так возьмем чужеземца, который сам был бы королевского рода и в России не имел бы себе подобного. В Римской империи много королей, достойных носить нашу корону; но нет ни одного, кто и языком, и одеждою, и обычаями так был бы с нами согласен, как Сигизмунд король Польши, или сын его Владислав, уже герой знаменитый. Возведем его на престол; только тогда успокоится Россия; иначе, при всяком другом царе, бедствиям не будет конца. О Димитрии не говорим ни слова: каждому известно, что он плут и обманщик, беглый учитель Белорусский, достойный не престола, а виселицы. И так, господа, если вы согласны, мы подумаем об условиях, с коими возведем Владислава на престол, так, что наша вера и обычаи останутся неприкосновенными, и народ не будет обременен новыми налогами: извольте объявить ваше мнение!"

Все сословия, воскликнув, что ничего не может быть лучше этого совета, определили привести его в исполнение, только осмотрительно; потом в добром согласии возвратились в Москву. С Жолкевским немедленно заключено было перемирие; а под [125] \1610\ Смоленск отправлено посольство с предложением Владиславу Русского престола, но на многих условиях. Сигизмунд, выслушав послов, отпустил их с удовлетворительные ответом 116 и уполномочил полководца своего Жолкевского вступить с Русскими в переговоры, дав ему право действовать по его собственному благоусмотрению и наперед соглашаясь на все, что он ни сделает, кроме двух статей: 1) королевич не переменит веры и 2) будет иметь при себе Польский двор: ибо Сигизмунд не хотел предать его одного в руки Московитян. Впрочем, же на все был согласен; обещал Москвитянам свободу вероисповедания, неприкосновенность их законов, нравов и обычаев, и уверял, что сын его не только не дозволит нарушать Русские права, но и будет иметь о них особенное попечение.

Обрадованные королевским ответом, Москвитяне поклялись признать Владислава царем и служить ему верно, пока он не нарушить предложенных условий; Жолкевский с своей стороны дал клятву именем Владислава, что все статьи будут свято соблюдаемы и что сам королевич вскоре приедет в Москву для принятия царства в свое владение. После того Польши военачальник в лице государя приглашен был в Кремль, где ему поднесли весьма богатые дары. Москвитяне подружились с Поляками: толпы одних стремились в лагерь, толпы других в Москву; ласкали, честили друг друга.

Между тем Димитрий, сведав от некоторых бояр и казаков, приехавших к нему из Москвы, что жители присягнули Владиславу, но что в ней есть люди ему преданные, и нужно только подступить к столице, чтобы поселить в жителях раздор, немедленно оставил Пафнутьев монастырь, собрал всех преданных Поляков, Немцев, Казаков, Татар, Русских, и расположился лагерем между Москвою и Коломенским монастырем, в надежде на счастливый успех своих клевретов. Надежда его была напрасна: ежедневные вылазки Москвитян доказывали, что народ вовсе не помышляет ему покориться. Вскоре [126] \1610\ он заметил, что в столице появились Польские копейщики и что Поляки, ему служившие, весьма неохотно дерутся со своими единоземцами; тут Самозванец сыграл прежнюю роль: бежал из лагеря, и покрытый срамом, возвратился в Калугу с несколькими сотнями казаков и Романовских Татар, в день св. Варфоломея 117.

По удалении Димитрия, Поляки один за другим приходили в Москву: вскоре собралось их до пяти тысяч человек. Немцы также успели пробраться в столицу, в числе 800 воинов. Размещенные в Кремле, лучшей крепости Московской, они имели в руках своих военные снаряды. 5 000 Поляков, вопреки желанно Москвитян, заняли внешний замок и учредили стражу вокруг третьей стены: им отпускались в избытке всякие съестные припасы и сверх того производилось ежемесячное жалованье от казны, которая чрез то оскудела еще более, чем в правление Шуйского 118.

Димитрий весьма досадовал на Поляков, виновников его срамного бегства, и еще более на Русских, которые так жестоко его обманули. "Мне более ничего не осталось", говорить он, "как собрать Турок и Татар: они помогут мне завоевать наследство моих предков! Если не успею овладеть Россией, разорю ее так, что она ничего не будет стоить. Пока я жив, не будет ей покоя".

Желая поправить неудачу, он послал в Астраханское царство любимого Поляка своего пана Керносицкого, который был впрочем, более Русский, с известием, что царь и царица решились избрать своею столицею Астрахань, не желая жить в Москве, оскверненной присутствием нехристей. Если бы удался этот замысел, Россия испытала бы новые ужаснейшие бедствия: но Бог спас ее: Димитрий совершенно потерял рассудок, не щадил никого, самых верных сподвижников своих, немногих Татар и казаков. Эти люди берегли его день и ночь, были с ним безотлучно, участвовали во всех увеселениях, провожали [127] \1610\ его на охоту, между тем, как Немцы и Поляки не смели к нему подойти; но за все услуги Татар, Димитрий приказал утопить в Оке хана Касимовского, обвиненного пред царем собственным сыном в намерение бежать в Москву.

Раздраженный таким поступком Димитрия, Татарский князь Петр Ерусланов искал случая умертвить Ханского сына и уже думал исполнить свое намерение, когда отцеубийца возвращался домой от царя; но князь ошибся: жертвою его мести был другой знатный Татарин, одетый так же точно, как и тот, кого он подстерегал. Ерусланов, до тех пор весьма уважаемый царем за то, что он знал дорогу к Астрахани, заключен в темницу; а 50 других Татар отданы были под стражу; впрочем, постращав их несколько дней, Димитрий даровал им свободу, стал по-прежнему ласков, ездил с ними на охоту, посылал их в окрестности для набегов и опустошения деревень, принадлежавших ненавистным Полякам. Но Татары не могли забыть своего оскорбления и целые два месяца весьма искусно таили намерение отомстить Димитрию: каждую ночь привозили в Калугу по 10 и по 12 Поляков, которых не редко хватали с постелей; привозили иногда и купцов, пойманных на дороге. Царь обыкновенно приказывал еще до рассвета засекать несчастных кнутом до смерти; тела их бросали собакам на съедение; остатки же зарывали в землю, как падалище; благородных Поляков топили в реке. Видя такое усердие Татар, Димитрий думал, что они уже забыли прежнее оскорбление и так верил им, что, отправляясь на охоту, всегда брал их с собою человек по 20 и по 30, а из придворных не более 2 или 3, да шута Петра Кошелева, неразлучного своего товарища. Вероломные Татары изъявляли царю беспредельную преданность, выжидая случая отмстить ему. За несколько дней до исполнения заговора, дали знать своим единоземцами, чтобы они, при первом выезде царя на охоту, выбрались из Калуги в Пельну и, дождавшись там князя Ерусланова, немедленно отправились восвояси. [128]

\1610\ 11 декабря Димитрий, не предчувствуя своей участи, отправился на охоту с князем Еруслановым и 20 Татарами; товарищи их, согласно взаимному условию, взяв все, что только могли, выехали верхами в разные ворота и соединились на Пельнской дороге в числе 1000 человек. Как скоро Димитрий отъехал от города около четверти пути, князь Петр, поравнявшись с ним, прострелил его насквозь; потом отрубил ему голову. "Я научу тебя", примолвил князь "топить ханов и сажать в темницу князей, которые служили тебе верно, негодный обманщик!" Шут Кошелев и два боярина не хотели быть свидетелями печального зрелища: ударили по лошадям и не оглядываясь прискакали в Калугу с известием, каким образом кончилась охота.

Татары между тем пустились по Пельнской дороге восвояси, опустошая и истребляя все, что им ни попадалось. В Калуге ударили тревогу, пушечными выстрелами дали знать, чтобы войско собиралось для преследования вероломных, но уже поздно: их нельзя было настигнуть. Только немногие из Татар остались в Калуге, потому ли, что не имели добрых коней, или недоверчивые товарищи не открылись им, неизвестно. Несчастных гоняли из улицы в улицу, хуже, чем зайцев в поле, дубинами и саблями, пока всех не перебили. Так невинные пострадали за виновных! Все доказывает, что они вовсе не знали о злодейском умысле; в противном случае, успели бы спасти себя, или донесли бы о заговоре. Удовлетворив мести, князья, бояре и граждане Калужские отправились туда, где погиб их царь; нашли труп и голову; отвезли бренные остатки в крепость, обмыли их и, приставив голову к трупу, положили царя на стол на показ всему народу. Потом, чрез несколько дней, похоронили его с приличными обрядами в дворцовой Калужской церкви, где он лежит до сих пор. Не забудут и позднейшие потомки человека, который был виною неимоверных бедствий России! Легко вообразить, с какою горестью узнала о несчастном [129] \1610\ происшествии благочестивая царица Марина. Давно ли она потеряла одного супруга, теперь лишилась и другого! Она была уже беременна, и вскоре разрешилась сыном. Бояре выпросили у неё себе новорожденного царевича, чтоб укрыть его от убийц и, воспитав тайно, со временем возвести на престол. Москвитяне до сих пор оказывают Марине царскую почесть 119; какую же перемену произведет в России сын ея, узнают те люди, которые проживут еще лет двадцать 120.

Так кончил дни свои Димитрий II; смерть его была ужасна! Долго спорил он с Василием Шуйским за бесценное сокровище; но не мог им овладеть. Да и Шуйский не умел пользоваться: и ему пришлось из монарха сделаться монахом; а яблоко раздора досталось Владиславу.

Низложив Шуйского с престола, Москвитяне отправили его с двумя братьями, Дмитрием и Иваном, и знатнейшими из князей, Голицыными, к Польскому королю, в лагерь Смоленский. Отсюда, по воле Сигизмунда, их отвезли в Польшу, как пленников. Рассказывают за достоверное, что на Варшавском сейме, бывшем около Мартинова дня 1611 года, присутствовал посланник Турецкого султана. Пируя за пышным королевским столом, он желал видеть прежнего царя Московского: его желание было исполнено. Шуйского привели в царской одежде и посадили за стол против посланника. Последний долго смотрел на него, не говоря ни слова; потом начал превозносить счастье короля Польского, который за несколько пред тем лет имел в руках своих Максимилиана, а теперь держит в плену великомощного царя Русского. "Не дивись", отвечал Шуйский, оскорбленный словами посланника, "не дивись моей участи! Я был сильный государь, а теперь пленник; но знай: когда король Польский овладеете Россией, и твоему государю не миновать моей участи! Есть у нас пословица: сегодня моя очередь, а завтра твоя".

Султан, узнав о таком ответе, в 1612 году прислал, как [130] \1610\ говорят, следующее письмо к королю Польскому: "Мы, султан пресветлейший, сын великого императора, сын высочайшего Бога, владетель всей Турции, Греции, Вавилонии, Македонии, Сармации, король верхнего и нижнего Египта, Александрии, Индии, государь всех народов, блистательный сын Магомета, покровитель и защитник города Псеразира и рая земного, страж святого гроба Бога небесного, царь царей, повелитель всех владык и богов земных, обладатель древа жизни и святого града, государь и наследник всех стран Черноморских - королю Польскому поклон! Дошло до нас, что ты со своими корольками затеял против нас, могущественного и непобедимого императора, злое дело, по внушению людей легкомысленных: расторгнув дружбу и мир, о коем ты прежде умолял нас, забыв обещание не вести с нами войны, ты напал на наши области, все грабил, губил, убивал, жег, истреблял. Теперь жди возмездия : из всех областей, нам подвластных от одного края вселенной до другого, мы соберем силы несметные, подавим ничтожных владык и в Кракове явим пред тобою наше величие; там мы воздвигнем такой памятник, что государство твое вовеки нас не забудет. В знак же сей воли, посылаем тебе меч, стрелу и ядро, обагренные кровью. Наши кони и верблюды опустошат твои поля, да ведает мир, сколь ужасен гнев наш! Как владыка небесный карает богоотступников; так и мы, владыка земной, хотим наказать твое вероломство: гнев наш поразит тебя прежде, чем получишь от нас другое письмо. Вразуми себе все, что мы сказали; если же не поймешь, то почувствуешь. Султан пресветлейший" 121. [131]

ГЛАВА XII

1611-1612

Владислава признают царем во всей России. Своевольство Поляков в Москве. Негодование народа. Правосудие Гонсевского. Всеобщая ненависть к Полякам. Ссоры с ними. Тщетные усилия наместника. Вербное воскресение. Патриарх виновник восстания. Кровопролитие в столице. Мужество Маржерета. Пожар и разорение Москвы. Полковник Струсь. Патриарх в темнице. Неистовство Поляков. Ляпунов осаждает их. Сапега и Ходкевич. Заключение.

По смерти Димитрия II, города, воевавшие с Москвою, прислали к жителям ея письмо следующего содержания: "Попутал нас лукавый! Сгубил наше царство проклятый Самозванец! Мы хотим жить с вами в добром согласии; но прежде прогоните нехристей, поганых Поляков: только тогда Россия успокоится и кровь христианская перестанет литься" 122.

Москвитяне отвечали, что они будут рады и благодарны, если областные жители опомнятся и исправятся; но что нельзя нарушить присяги Владиславу: иначе в России никогда единодушие не водворится. Вместе с сим ответом, разослали тайно грамоты, в коих советовали своим единоземцами признать царем королевского сына, чтобы внутренние раздоры прекратились и города воевать между собою перестали; но в то же время убеждали исподволь истреблять Поляков, имевших в России поместья, или просто в ней живших. "Таким образом", писали Москвитяне "государство незаметно очистится от неверных. Мы же с своей стороны довольно имеем сил побить при случае всех Поляков, в столице живущих, хотя они и не скидают с себя ни лат, ни шлемов" 123. Следуя внушению, города присягнули Владиславу в январе 1611 года, и думали оставить Поляков в дураках; но Русские скоро испытали на себе пословицу: не рой яму другому, сам в нее попадешь.

25 января Московские обыватели жаловались наместнику Владислава Гонсевскому 124, что Поляки притесняют народ, не уважают Русского богослужения, ругаются над св. иконами, [132] \1611\ даже стреляют в них из ружей; что Русским и в домах нет безопасности; казна государственная расхищена и непомеренные суммы выдаются на содержание 6 000 воинов, а царь Владислав не является, и что король, вопреки обещанию, до сих пор не соглашаясь прислать своего сына, обнаруживаете намерение только разорить в конец Русскую землю. В заключение же недовольные велели сказать наотрез наместнику и всем его ротмистрам, чтобы они позаботились о скорейшем прибытии королевича; в противном случае убрались бы сами туда, откуда пришли: иначе им укажут дорогу. "Для такой невесты", говорили Москвитяне, "какова Россия, мы скоро найдем и другого жениха!"

Пан Гонсевский ласково принял жалобу и просил Москвитян быть покойными, особенно же не замышлять ничего вредного, к собственному несчастью: ибо, говорил наместник, его величество так озабочен разными делами в своем государстве, что не имеет никакого средства ввести в Россию своего сына с приличным царскому сану достоинством; притом же король хочет непременно овладеть Смоленском, искони принадлежавшим Польской короне, чтобы в последствии не иметь об нем спора с собственным сыном. Впрочем, Гонсевский обещал немедленно просить Сигизмунда о скорейшем приезде избранного Русскими государя, и дал слово строго наказывать Поляков, которые станут нарушать спокойствие столицы.

Народ, узнав о столь добром намерении Гонсевского, тот час приступил к нему с просьбою явить примерный суд над пьяным Польским дворянином, выстрелившим в образ Богоматери, соглашаясь забыть о прочих своих обидах. Дворянин был взят немедленно и осужден на смерть. Близь Сретенских ворот, где находилась эта икона, ему отсекли обе руки и повесили их под образом; а самого виновника вывели за город и сожгли 125. При сем случае пан Гонсевский обнародовал объявление, что скоро прибудет царь Владислав, [133] \1611\ что Москвитяне должны молиться о здравии его величества, что государь повелел строжайшим образом наблюдать за правосудием, наказывать своевольство, охранять граждан и святыню их, и что казнь виновного дворянина служить ясным доказательством попечений Владислава о благе и спокойствии России.

Москвитяне казались довольными; но Поляки, испытав на деле их вероломство, не дремали: расставили при всех воротах сильную стражу в полном вооружении, запретили Русским иметь при себе что либо смертоносное, обыскивали все возы, приезжавшие в город, опасаясь, нет ли в них оружия. Если же Москвитяне изъявляли досаду, Поляки говорили им: "Осторожность не мешает; нас горсть, а вас тысячи; мы не думаем ничего дурного, вы же, Москвитяне, нас не любите. Не хотим с вами ссориться: этого требует государь наш; только вы будьте спокойны!" Не взирая на убеждения, Москвитяне весьма негодовали на Поляков. "Уже и теперь", говорили они "нет нам воли; что же будет, когда наберется поболее этих лысых голов? По всему видно, они хотят быть нашими господами. Но мы их проучим! Мы выбрали царем Поляка, только не для того, чтобы каждый безмозглый Лях здесь поднимал нос; мы не думали отказываться и от своего права. Старая собака король не хотел отпустить своего щенка: теперь оба они могут навеки остаться восвоясях: не хотим Владислава! А эти глаголи пусть добром отсюда уберутся; не то, переколотим их, как псов. Нас ведь семьсот тысяч: если на что решимся, постоим за себя!"

Злоба народа беспрестанно увеличивалась. Москвитяне насмехались над стражею Гонсевского и нередко поносили Поляков, приходивших на рынок за покупками. "Эй, пучки!" кричали насмешники, "долго ли вам здесь пировать? Видно придется собакам потешиться над плешивыми головами, когда не хотите добром оставить нашего города!" За все, что ни покупали, Поляки должны были платить вдвое дороже против Русских, [134] \1611\ или возвращались с рынка домой с пустыми руками. Благоразумные Поляки, видя всеобщую ненависть, старались удерживать своих пылких товарищей. "Смейтесь, как хотите", говорили они Русским, "для нас все равно; мы не будем зачинщиками. Но берегитесь, не пришлось бы вам раскаиваться!" и уходили домой осмеянные.

13 февраля Польские дворяне велели своим служителям 126 купить овса на рынке, за Московскою дорогою. Один из Поляков, заметив, сколько платили Русские, приказал отмерить несколько бочек и хотел заплатить за них по одному флорину, также как платили и другие. Московский торгаш, недовольный этою платою, требовал с него за каждую бочку по 2 флорина. "Эй, ты к... с... Москаль"..... закричал слуга, "как смеешь ты грабить нас? Разве мы не одному царю служим?" "Коли не хочешь дать за бочку по два флорина", возразил Москвитин, "возьми свои деньги и отдай мне овес. Полякам не покупать его дешевле. Убирайся к чёрту!" Поляк выхватил саблю с намерением проучить Москаля, как вдруг сбежалось человек 40 или 50, вооруженных дрекольем; в минуту собралось такое множество народа, что Польская стража, находившаяся у Водяных ворот, должна была прибыть на место драки. Слуги же, покупавшие овес, искали спасения в бегстве, и преследуемые Москвитянами, просили помощи у своих единоземцев, объявив им, что трое из товарищей их убиты народом единственно за несогласие платить вдвое более Русских. Тут 12 Польских воинов ударили на многие сотни Москвитян, убили человек 15, а прочих разогнали.

Как скоро узнали об этой драке жители предместья и Белаго города, со всех сторон набежало такое множество Москвитян, недовольных Поляками, что дело едва не кончилось всеобщим бунтом. Благоразумие наместника отвратило бедствие. Он сам явился среди народа и сказал: "Москвитяне! Вы считаете себя наилучшими христианами в мире; но боитесь ли вы [135] \1611\ Бога, когда жаждете крови и помышляете только о вероломстве и измене? Или вы думаете, что Бог вас не накажет? Нет! вы испытаете всю тяжесть его десницы. Умертвив не одного из собственных царей, вы избрали наконец государем нашего королевича; но едва присягнули ему в верности, вы уже стали поносить его только за то, что он не может сюда приехать так скоро, как вам хотелось бы; называете отца его старою собакою, а его самого щенком, забыв, что Бог избрал их своими наместниками. Вы сами нарушаете клятву, не признавая царем своего законного государя; а нас, его подданных, приехавших сюда по вашему приглашению, предаете смерти! Или не помните, что мы спасли вас от злодея Димитрия? Не повинуясь царю, вы раздражаете Бога, который шутить не любить. Не хвалитесь силою и многочисленностью: конечно шести тысячам трудно устоять против семисот тысяч; но победа зависит не от числа, а от Бога: и горстью людей Он может истребить несчетные полчища. Что побуждаете вас к бунту? Разве мы служим не тому же государю, которому и вы присягнули? Если же вы хотите кровопролития, то будьте уверены, что Бог нас не оставит: мы постоим за правое дело!"

"Полно врать!" закричали из толпы; "без ружей и дубин, мы побьем вас колпаками".

"Нет, братцы!" продолжал наместник, "колпаками и с девками не управитесь: и они вас утомят; чего же но сделают 6 000 героев? Прошу вас, умоляю, будьте смирны и покойны!"

"Ну, так убирайтесь отсюда и очистите наш город!" сказали Москвитяне.

"Этого не дозволяет нам присяга", возразил наместник; "государь не за тем прислал нас, чтобы мы тотчас разбежались по вашему требованию: мы должны ожидать его приезда".

"Так не долго вам оставаться в живых!" воскликнул народ.

“Это зависит не от вас, а от Бога. Если вы начнете [136] \1611\ ссору, да не сумеете кончить ее, тогда помилуй Бог жен и детей ваших! Я довольно вразумлял вас; повторяю: будьте покойны; а не то вы пропали. С нами Бог”. Сказав это, наместник возвратился в замок; а Москвитяне разошлись по домам, скрывая в душ злые умыслы.

Миновало еще несколько недель, а королевича все не было. Между тем разнеслась молва, что король не отпускает своего сына, из опасения вверить его столь вероломным людям. Москвитяне были в исступлении, которое достигло высшей степени, когда Польский военачальник потребовал съестных припасов и жалованья своему войску. "Пусть требует платы от своего царя", говорил народ.

Более всего Москвитяне злились на своих вельмож, Михаила Глебовича Салтыкова, Федора Андронова, Ивана Тарасовича Граматина, и требовали выдачи этих изменников, вероломно предавших царство королевичу Владиславу. Около 3 000 мятежников устремились в Кремль и уже ворвались в него; но едва начальник Немецкой дружины Борковский ударил тревогу и Немцы бросились к ружью, Москвитяне поспешили удалиться. Стража хотела запереть ворота, чтобы напасть на вероломных; капитан удержал ее, сказав: "Пусть их ругаются! собака лает, а ветер несет; но если вздумают драться, тогда узнают, с кем имеют дело!" В четверть часа не было уже видно ни одного Русского. Но Поляки ежеминутно ожидали новой тревоги. Видя везде волнение народа, полководцы их отменили торжественный выход в Вербное воскресенье, которое после Николина дня считается важнейшим праздником: они опасались при сем случае неминуемого бунта. Обыкновенно в этот день выходит к народу царь и от двора своего до церкви, называемой Иерусалимом, ведет за узду осла, на коем сидит патриарх; шествие открывает клир, воспевая осанну, с приличными обрядами; за ним следуют более 20 боярских детей в красном платье, и расстилают его по дороге, где [137] \1611\ царь ведет патриаршего осла. Как скоро продет патриарх, они подбирают свою одежду и, забежав вперед, снова расстилают ее до самой церкви. За первосвященником везут в санях огромное с разными плодами дерево, на коем сидят три или четыре отрока, и поют священные гимны; шествие заключают князья, бояре и купцы. На этот праздник стекается бесчисленное множество народа; причем такая бывает теснота, что люди слабого сложения не смеют присутствовать на церемонии, если хотят остаться живыми.

Чернь, узнав о запрещении наместника праздновать столь великий день, изъявила сильный ропот и лучше хотела погибнуть, чем стерпеть такое насилие; волю народную надлежало исполнить; узду осляти держал, вместо царя, знатнейший из Московских вельмож, Андрей Гундуров. Немцы же и Поляки, в полном вооружении, охраняли тишину столицы.

Между тем дали знать наместнику, что Москвитяне, подстрекаемые патриархом, отложили мятеж до страстной недели, и что бояре приготовили сани с дровами, которые намерены в минуту возмущения расставить по улицам и лишить Поляков средств подавать друг другу помощь. Сведав о том, наместник и Борковской отдали приказ, чтобы ни один Немец, ни один Поляк, под смертною казино, не оставался в городе и не выходил из крепости.

На другой день после праздника, все Поляки спешили убраться в крепость. Москвитяне, заметив сие, догадались, что замысел их обнаружился, и в ту же ночь собрали совет, где рассуждали, каким образом воспрепятствовать соединению врагов; наконец решились: во вторник, т.е. 19 марта, заняли улицы, в числе нескольких тысяч человек, и побили многих Поляков, ехавших в замок. Наместник немедленно выслал на помощь своим несколько отрядов конных копейщиков; Москвитяне ударили в них смело, и если бы не подоспевший Немецкий полк, состоявший из 800 воинов, все Польские [138] 1611] всадники, числом 5 000, остались бы на месте: уже Москвитяне стали одолевать Поляков; смело напирали на них, и, удивляясь собственному успеху, испускали радостные крики, при громе набатов; в ту минуту главный капитан Немецкой дружины, Яков Маржерет, выслал из замка три роты мушкетеров до 400 человек в Никитскую улицу, пересекаемую многими переулками, где укрепились мятежники и поражали Поляков. Воины Маржеретовы, овладев внешним укреплением, напали внезапно на поклонников Николая 127 и побили их как градом: сеча была ужасная! Более часу раздавался крик Москвитян, звон бесчисленных колоколов, гром мушкетов, рев бури. Страшно было смотреть! Мушкетеры, пробившись разными улицами в толпу врагов, разогнали ее, и преследуя бегущих, били их, как собак.

Когда прекратилась пальба, Немцы и Поляки, оставшиеся в крепости, начали горевать об участи своих товарищей, и, думая, что все они погибли, заливались слезами; отчаяние ими овладело; в то самое время возвращаются мушкетеры, имея, подобно мясникам, окровавленные мечи и рубахи. Без ужаса нельзя было взглянуть на них! Москвитян пало множество; Немцев только восемь человек. Между тем, снова закипела битва на Сретенке, где Москвитяне также укрепились; набаты гудели без умолку. Мушкетеры и здесь явили свою храбрость: при помощи небес, они побили в два часа множество Москвитян.

Пораженные на Сретенке, мятежники собрались на Покровке. Мушкетеры уже утомились от дальних переходов с тяжелыми мушкетами, от непрестанной пальбы и сечи; посему Борковский подкрепил их несколькими отрядами конных копейщиков, и в то же время велел зажечь все дома около того места, где Москвитяне, перегородив улицу, упорно сопротивлялись; в четверть часа пламя объяло всю Москву от Арбата до Кулишки. Для нас этот пожар был весьма выгоден: Москвитяне, не успевая и сражаться и гасить огонь, вышли из своих [139] \1611\ жилищ и обратились в бегство, вместе с женами и детьми. Тогда-то сбылась древняя пословица: Наес mea sunt; veleres migrate coloni.

Весь Китай-город обратился в пепел; многие сотни людей погибли от меча и пламени; улицы были завалены мертвыми телами так, что невозможно было пройти. Победители нашли в купеческих лавках несметную добычу, в вещах золотых, шелковых и в пряных кореньях. В следующую ночь Русские укрепились на Чертоли, подле самого замка, еще уцелевшего от пламени. Москвитяне, жившие на другой стороне, за Москвою рекою, также выставили знамена в своих укреплениях: и те и другие могли подавать взаимную помощь. Чертольские мятежники, имея в своей власти угол Белой стены, расположили на ней до ста стрельцов и заградили все улицы, в надежде воспрепятствовать приближению наших воинов; Русские же, находившиеся на другой стороне реки, укрепили мост против Водяных ворот, и поставили на нем орудия, из коих палили по нашим чрез реку, думая, что и мы также станем перестреливаться. Но капитан Маржерет употребил следующую весьма удачную хитрость: он приказал своим воинам также сделать укрепления; а сам, зная, что лед на Москве реке еще крепок, вывел мушкетеров в Водяные ворота замка и неожиданно очутился среди неприятельских отрядов, так, что мог бить их справа и слева. В тоже время двенадцать Польских эскадронов выстроились на льду для наблюдения, не вздумает ли неприятель, стоявший на левой стороне, подать помощь Русским, укрепившимся в Чертоли; но как они не трогались с места, то Маржерет повел своих воинов по льду, мимо Белой стены, и достигнув пяти башен, ворвался внезапно в ворота, нарочно отворенные, только не для него, а для тех Москвитян, которые были на другой стороне. Эта оплошность погубила мятежников: наши воины перебили их до последнего, а замок Чертольский: предали пламени. Несчастье [140] \1611\ расстроило Русских, стоявших на противоположном берегу; они потеряли все свое мужество, когда узнали, что Поляки двинулись вверх по реке, и что в то же время прибыл из Можайска полковник пан Струсь, которого отряд, состоявший из отборных всадников, напал на третий город, жег, рубил, опустошал все, что ни попадалось. Воины же капитана Маржерета, разрушив замок Чертольский, перешли Москву реку и предали пламени все дома, уцелевшие от прежнего пожара: тут уже ничто не помогало Москвитянам, ни страшный крик, ни звон колоколов; они нигде не могли найти спасения; даже пламя, разносимое ветром, обращалось в ту сторону, куда бежали Москвитяне, и истребляло их. По всему было видно, - что сам Бог карал этот народ за его кровожадность, вероломство, лихоимство и разврат содомский 128! Немногие толпы укрылись в монастырях; около полудня все кончилось; никто не думал сопротивляться победителям.

Двухдневный пожар превратил в пепел обширную столицу Русского царства, имевшую в окружности более 4 миль; ничего в ней не уцелело, кроме царского замка, занятого королевским войском, и немногих церквей каменных: все прочее было жертвою огня; сгорели все деревянные здания, все красивые дома боярские и купеческие; остались только немногие стены, каменные погреба, церкви и часовни. Таким образом, 700 000 человек, способных владеть оружием, должны были уступить свой город малочисленной дружине, состоявшей из 800 Немцев и 6 000 Поляков, должны были видеть столицу жертвою пламени, и несметные сокровища оставить в руках чужеземцев. В числе сокровищ царских (на счет коих и теперь, в 1612 году, содержится королевское войско) находились 7 корон, 3 скипетра, и другие вещи бесценные. Один скипетр из цельной кости единорога, осыпанный яхонтами, затмевал все драгоценное в мире.

Укротив мятеж, Поляки отрешили патриарха, бывшего [141] \1611\ виною и началом всему злу; заперли его в Кирилловский монастырь, и приставили к нему стражу из 50 стрельцов. Там будет он содержатся до прибытия Владислава и получит воздаяние за все свои крамолы, за гибель несметного множества душ христианских 129.

Есть пословица: не хочешь мира, иди на войну; не хочешь благословления, терпи проклятие. Сказано, сверх того, в книге Премудрости: в чем погрешишь, тем и наказан будешь. Москвитяне доказали собою истину сих изречений: за несколько лет пред сим, напав на Ливонию, они все предавали огню и мечу, насиловали жен и девиц; теперь им отплачено сторицею. Из Ливонии они вывезли 100 000 гульденов, а сами лишились всего имения, ценою во 100 бочек золота; им удалось обесчестить и полонить несколько жен и девиц; за то Поляки осрамили несколько тысяч Москвитянок. Сверх того, пожары так опустошили всю России, что пять Ливоний могли бы поместиться в ея пустынях. Наконец семилетняя война истребила, по исчислению самих Русских, более 600 000 человек, кроме тех, которые тайно умерщвлены или брошены под лед.

После великого пожара, в течение двух недель, Русские не являлись в свою столицу; Немцы и Поляки ничего более не делали, как только собирали сокровища; им не нужно было ни дорогих полотен, ни олова, ни меди; они брали одни богатые одежды, бархатные, шелковые, парчовые, серебро, золото, жемчуг, драгоценные каменья, снимали с образов дорогие оклады; иному Немцу или Поляку досталось от 10 до 12 фунтов чистого серебра. Тот, кто прежде не имел ничего, кроме окровавленной рубахи, теперь носил богатейшую одежду; на пиво и мед уже не глядели; пили только самые редкие вина, коими изобиловали Русские погреба, рейнское, венгерское, мальвазию; каждый брал, что хотел. Вскоре открылось такое распутство, что Ляпунов принужден был стращать беззаконников своими казаками. Своевольные солдаты стреляли в Русских [142] \1612\ жемчужинами, величиною в добрый боб, и проигрывали в карты детей, отнятых у бояр и купцов именитых: с трудом возвращали несчастных малюток в объятия родителей. Никто не заботился о сбережении съестных припасов, масла, сыра, рыбы, солода, ржи, хмелю, меду, и прочих жизненных потребностей, коими замок мог бы целые шесть лет довольствоваться: безумные Поляки все истребили, воображая, что им ничего не надобно, кроме шелковых одежд и драгоценных каменьев. Правда сии вещи имеют высокое достоинство; однако голодного не накормят; глупцы вскоре испытали это: в течете двух или трех месяцев, часто нельзя было достать ни за какие деньги ни пива, ни хлеба. За штоф пива платили целый флорин, за кусок свиного сала 8 флоринов, за корову 40 флоринов, хлеба же почти вовсе не было; недостаток в съестных припасах обнаружился на третьей неделе после мятежа, когда приведенные Ляпуновым казаки и Москвитяне овладели Белою стеною (наши не могли удержать ее по малочисленности) и захватили весь провиант, сокрытый в погребах, уцелевших от пожара. Наши воины с величайшею опасностью добывали съестные припасы.

Куй железо, пока оно горячо, говорит пословица. В день Воскресенья Господня сего 1612 года, Москвитяне окружили крепость, где находились королевские войска, и начали томить их долговременною осадою; много было работы пастырям душевным и врачам телесным: наших воинов осталось всего навсё 60 человек. Терзаемые голодом, они уже готовы были сдаться: к счастью, покойный воевода Ян-Петр-Павел Сапега нашел путь чрез Белую стену и ввел в крепость 2 000 быков. Вскоре, однако, Москвитяне, воспользовавшись его отлучкою за съестными припасами, овладели Девичьим монастырем и заградили нашим все пути за Белую стену, так, что никому не возможно было ни выйти из крепости, ни взойти в нее. Осажденные снова предались унынию, и снова [143] \1612\ нашли избавителя: по смерти Сапеги, около Варфоломеева дня, прибыл к ним на помощь Польский военачальник, Карл Ходкевич, присланный королем в Москву, с несколькими тысячами опытных воинов.

Боже милосердый! положи предел войне кровопролитной; смягчи сердца упорных Египтян; да покаются они во грехах своих и да покорятся законному государю! Внуши, Господи! и его величеству королю Польскому благое намерение спасти воинов, столь долго томимых осадою, и даруй Русской земле мир и тишину, во славу Твоего имени, для блага самих Русских и всех иноземцев! Да исполнится в сем же году моление мое!

(пер. Н. Г. Устрялова)
Текст воспроизведен по изданию: Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Т. 2. СПб. 1859

© текст - Устрялова Н. Г. 1859
© сетевая версия - Тhietmar. 2004
© OCR - Карпов А. 2004
© дизайн - Войтехович А. 2001