АДМИРАЛ Ф. Ф. УШАКОВ НА СРЕДИЗЕМНОМ МОРЕ

в 1798-1800 гг.

11

9 (20) ноября 1798 г. эскадра Ушакова прибыла к о. Корфу и стала на якорь в бухте Мисанги.

Предстояло самое трудное дело. Город Корфу был расположен между двумя крепостями: старой — венецианской — на крайней оконечности узкого гористого мыса, далеко вдающегося в море, и новой — чрезвычайно укрепленной силами французов земляными валами, искусственными водными преградами и стенами. Эта новая крепость состояла из трех отдельных мощных укреплений, соединенных подземными переходами, снабженных минами. Перед о. Корфу находится небольшой остров Видо, высокие горные возвышенности которого господствуют над городом и крепостью Корфу. Ушаков, окинув глазами местоположение и указывая на Видо, сказал: «вот ключ Корфы».

Ушаков установил тесную блокаду Корфу. Русская и турецкая эскадры расположились полукругом по внешнюю сторону о. Видо, причем русские корабли заняли фланги этой линии и находились против старой и новой крепостей. Но что было делать дальше? Сил для штурма могучих укреплений у Ушакова было совершенно недостаточно. Правда, в Константинополе его заверили, что всем пашам и правителям Морей, Албании, Эпира посланы строгие приказы оказывать Ушакову всякую помощь и военными силами и продовольствием, какую только он потребует. Ушаков требовал, но ровно ничего не выходило. Провиант присылали часто негодный, а людей долго и вовсе не присылали. [113]

Ушаков отрядил часть эскадры к порту Гуино (или Гуви), находившемуся в нескольких километрах от крепости, и здесь произвел первую высадку на о. Корфу. Французы уже старались от крепости не удаляться, и высадка совершилась благополучно. В городе Гуино и в окрестностях местное население приняло русских не менее радушно, чем на Цериго, Занте, о. Св. Мавры и Кефалонии. Самый город был разрушен французами довольно основательно перед их уходом оттуда в крепость, но все же русские моряки проводили здесь в течение своей долгой стоянки время довольно хорошо. Греки и итальянцы быстро сошлись с русскими.

«... Пустыня с развалинами преобразилась в веселое обиталище; все оживотворялось... и никто не помышлял о недостатках, им претерпеваемых. Надобно признаться, что одним только русским предоставлено творить подобные чудеса: щедрость их, гибкость в обхождении, расположение к удовольствиям всякого рода и легкость, с коею научаются они чужестранным языкам, сближают их весьма скоро со всеми народами». 26

Тем не менее дело сильно затягивалось. Правда, флот Ушакова значительно пополнился за время долгого зимнего невольного бездействия. Во-первых, 9 (20) декабря к Ушакову явился от берегов Египта капитан 2 ранга Сорокин с двумя фрегатами. Он был отправлен Ушаковым к Александрии в свое время еще из Дарданелл и после трехмесячного стояния там, не получая ни от турок ни от англичан никакого провианта для своей команды, отбыл к о. Корфу. Сорокин за время своего участия в блокаде Александрии перехватил несколько судов, на которых французы пытались проскользнуть... У 18 французских офицеров, захваченных таким образом, оказалось в наличности 30 000 червонцев. Ушаков немедленно отпустил французов на честное слово во Францию, причем, их деньги полностью были им возвращены после простого их заявления, что эти червонцы принадлежат лично им, а не французской казне.

«Собственность обезоруженных неприятелей была свято уважаема... (что крайне изумило и восхитило французов. — Е. Т.) в сию добычами преисполненную войну». А 30 декабря (10 января 1799 г.), после трудного плавания и задержек из-за противных ветров, к Ушакову явился и контр-адмирал Павел Васильевич Пустошкин, очень дельный, храбрый и талантливый моряк, учившийся с Ушаковым еще в Морском корпусе и отличившийся в 1791 г. в битве при Калиакрии. Теперь ему снова предстояло воевать под начальством своего прославленного школьного товарища. Пустошкин привел с собой два 70-пушечных корабля.

Подкрепление эскадры Ушакова кораблями Сорокина и Пустошкина было тем более необходимо, что на турецких «союзников» надежда была плоха. Французскому кораблю «Le Genereux» (именуемому в наших документах иногда «Женере», а иногда «Женероз») удалось после нескольких неудачных попыток в темную ночь проскользнуть мимо турецких судов, и уйти в море. Когда. Ушаков забил тревогу и послал своего офицера к турецкому контр-адмиралу, то оказалось, что контр-адмирал Фетих-бей был погружен в глубокий сон. Но даже в бодрственном виде турок оказался совершенно бесполезен. В момент, когда каждая секунда была дорога для организации погони, Фетих-бей [114] вдруг открыл дискуссию: он заявил, что не надеется «уговорить свою команду» выйти в море, что его команда жалованья давно не получает, провианта тоже не получает, скучает по своим семействам и, вообще, стала такой сердитой, что нужно даже скрыть от нее требования Ушакова. А если француз и убежал, так, дескать, тем лучше, меньше их тут останется. Турок считал, что не только не стоит гнаться за беглецом, а напротив, нужно «дуть ему в паруса»!

Повидимому, эта неудача так раздражила и взволновала Ушакова, что он решился на шаг, который прямо диктовался сложившейся обстановкой. Приходилось опасаться, что решительно никто из пашей западного берега Балканского полуострова и не хочет и не может подать достаточную помощь войсками и провиантом, несмотря ни на, какие фирманы, и главное — сделать это в срок. Единственным властителем, который мог, если бы захотел, оказать реальную поддержку, был Али-паша.

Ушаков решил обратиться к Али-паше.

Ускорить взятие Корфу представлялось неотложным еще и потому, что неприятельский гарнизон очень осмелел.

В момент прибытия русских к о. Корфу французских вооруженных сил на острове числилось около 3000 чел. Вооружение у французов было достаточное, провианта же было запасено на продолжительный срок. Командовавший французским гарнизоном генерал Шабо был человеком храбрым и решительным. Его офицеры и солдаты сражались на Корфу мужественно.

Учитывая все это, Ушаков не предпринимал рискованных попыток случайным налетом овладеть французскими укреплениями, а решил ждать обещанных подкреплений с берегов Морей и Албании. Но жители Корфу, которым не терпелось покончить с французами, решили рискнуть. Инженер Маркати (грек) сформировал добровольческий отряд численностью около 1 500 чел., и Ушаков помог этому отряду, дав ему три орудия и прислав некоторое количество солдат. Первые действия отряда были довольно удачны; орудия причинили известный ущерб той части крепости, где французы не ожидали появления новой батареи. Однако спустя несколько дней французы произвели очень крупную вылазку, и местный отряд ударился в бегство. Русские не бежали, но были окружены и все погибли, кроме 17 чел., попавших в плен. Был взят в плен и Маркати, которого французы немедленно расстреляли, так же, как нескольких жителей Корфу, попавших с ним в плен. Русские же пленные были обменены на соответствующее число французов. Произошло все это 20 ноября (1 декабря) 1798 г. После этого успеха французы осмелели, их вылазки участились и, Ушаков принял меры к тому, чтобы сделать осаду более тесной, и это привело к прекращению вылазок, предпринимавшихся французами.

О том, чтобы заставить Ушакова снять осаду, французы, конечно, и думать не могли, но осада крепости затягивалась, так как для штурма ее нехватало десантных войск. Поэтому-то Ушакову, и пришлось пойти на трудный и неприятный шаг — обратиться за помощью к Али-паше.

Трудность заключалась вовсе не в том, что янинский владыка мог отказать. Ушаков. прекрасно понимал, что паша, с величайшей, готовностью выполнит просьбу. Деликатность предприятия состояла в том, чтобы получив эту помощь от Али-паши, не отяготить себя никакими [115] обязательствами перед ним, а самое главное — не дать ему ни одного вершка территории Ионических островов.

Федор Федорович призвал снова Метаксу и, снабдив его точными инструкциями, отправил к Али-паше с письмом и с богатейшим подарком, — осыпанной бриллиантами и изумрудами табакеркой, оцененной в две тысячи золотых червонцев.

Начались переговоры. Положение русского импровизированного «дипломата» было нелегкое. Ведь чем, собственно, Метакса мог заинтересовать Али-пашу, кроме драгоценной табакерки? Ровно ничем, по крайней мере из того, о чем мечтал Али-паша.

Сначала переговоры шли, повидимому, не очень гладко. Али-паша, отчаявшись в возможности утвердиться на каком-либо из Ионических островов, требовал зато, чтобы Ушаков после взятия Корфу выдал бы ему в награду за помощь половину французской артиллерии и все мелкие французские суда, стоявшие на рейде (крупных там и не было).

«Много стоило мне труда дать ему уразуметь, — пишет Метакса, — что такового обещания не в силах дать ни сам султан Селим, потому что союзники почитают все Ионические острова не покоренною добычею, но землями, исторгнутыми токмо от владений французов, и в коих все до последней пушки должно оставаться неприкосновенным. Я Али-паше представил, что бескорыстное содействие даст ему случай обезоружить врагов своих при Порте Оттоманской, а особенно, Низед-пашу, бывшего тогда верховным визирем, и утвердить самого султана в хорошем об нем мнении, чем влияние его по всему матерому берегу еще более увеличится, что и высочайший российский двор не оставит, конечно, при случае оказать ему своего благоволения и наградят его щедрыми подарками». 27

Долго не соглашался Али-паша «променять» пушки и галеры, в которых ему отказывали, на довольно неопределенные обещания будущих турецких и российских милостей. Помогло делу то, что очень уж к тому времени испортились отношения между этим опасным и сомнительным «губернатором» Эпира и константинопольским правительством.

«Он (Али-паша. — Е. Т.), — пишет Метакса, — казался мне весьма озлобленным на Порту, может быть и притворно». «... Я здесь силен, — говорил Али-паша Метаксе. — Скорее султан будет меня бояться в Стамбуле, нежели я его в Янине. Алчность к моим сокровищам заставит его может быть воевать со мною, но все они в заблуждении; я не так богат, как они думают». 28

Все-таки Али-паша как раз в то время стал сильно побаиваться султана. Он даже пожаловался Метаксе, что алчные константинопольские министры берут у него большие взятки, а никакого толку от этого нет, — так уж часто этим министрам рубят головы в столице. «Едва сделаешь себе подпору и приятеля, он уже без головы, а ты без денег», 29 — так горько жаловался Али-паша, очевидно считая подобный непорядок прямо издевательством над своей личностью.

Али-паша в конце концов согласился оказать помощь Ушакову, может быть, именно сообразив, что это согласие в самом деле рассеет темную тучу, собиравшуюся против него в Константинополе, Но на [116] одном условии Али-паша настаивал. «Скажи мне свое мнение откровенно, — внезапно спросил он Метаксу, — думаешь ли ты, что независимость, которую ваш адмирал провозглашает здесь, будет распространена и на греков матерого берега?», «Конечно нет, — отвечал Метакса, у которого был готов ответ: на этот неизбежный вопрос, — прочие греки не под игом французов, как ионийцы, а подданные султана». 30 Тем самым Превеза оставалась в руках Али-паши, и он избавлялся от дальнейших беспокойств в своих владениях «на матером берегу».

Али-паша обещал прислать в помощь Ушакову 3000 чел. албанцев и отпустил Метаксу с подарками. Спустя несколько дней, 2 (13) февраля, Али-паша в богатейшей одежде: и окруженный великолепной свитой явился с визитом к Ушакову на адмиральский корабль. А начиная с вечера 10 (21) февраля на фрегатах и других судах стали прибывать выделенные Али-пашой войска. Всего прибыло около 2500 албанцев вместо 3000 обещанных. Не обмануть гяура хоть немножко Али-паша никак не мог.

11 (22) февраля албанский отряд высадился в порту Гуино на о. Корфу. Как увидим дальше, 12 особого толку от этого запоздавшего подкрепления не получилось, и албанцы (во всяком случае — большинство их) вызвали своим поведением такой гнев и такое презрение со стороны Ушакова, что он воспретил даже пускать их в город Корфу после окончательной своей победы. Неожиданно двое других пашей прислали Ушакову еще 1750 чел., так что в общем этих «албанцев» оказалось 4250 чел. Но и такая подмога была мизерна сравнительно с теми силами, какие были обещаны султаном (12 000 чел.).

Много хлопот было с албанцами, а польза оказалась совсем ничтожная. Не желая сражаться, они, однако, во время своего пребывания на Корфу обнаруживали большую энергию в грабежах, буйствах, нападениях на церкви с целью их ограбления и т. д. Штурм неприступных укреплений Корфу был произведен русскими. Все сделали русские и только русские, помощи они фактически ни от кого не получили

12

С прибытием присланного Али-пашой албанского отряда, а также небольших отрядов других пашей, Ушаков ускорил приготовления к штурму. Усилилась бомбардировка крепостных укреплений. Адмирал решил начать нападение с о. Видо, в то же время не прекращая и обстрела обеих крепостей о. Корфу.

Совершенно внезапно большинство албанского отряда отказалось участвовать в готовившемся общем штурме. Началось с того, что албанцы не пожелали участвовать в штурме Видо. Только ли тут действовало отсутствие дисциплины, свойственное бандам Али-паши и проявлявшееся особенно часто в тех случаях, когда сам предводитель отсутствовал, или же коварный Янинский паша дал понять командному составу посланного им отряда, что незачем особенно усердствовать, — но результат оказался плачевным. «Для убеждения их адмирал (Ушаков. — Е. Т.) ездил сам на берег и обнадеживал их в успехе, видя же, что ничто не помогло албанцев убедить соединиться с нашими войсками, он хотел было понудить их строгостью к повиновению, но [117] тогда они почти все разбежались, оставя начальников своих одних». Но эти начальники оказались вполне достойными своих подчиненных. «Адмирал, услыша от сих. последних, что, он предпринимает дело невозможное, усмехнулся и сказал им: «ступайте же и соберитесь все на гору при северной нашей батарее, и оттуда, сложа руки, смотрите, как я в глазах ваших возьму остров Видо и все его грозные батареи». 31 Только немногие из албанцев пошли за Ушаковым.

Нападение на Видо началось 18 февраля (1 марта). Сначала атаковали корабли флота. Французы очень энергично сопротивлялись, но в завязавшейся яростной артиллерийской дуэли перевес оказался явно на стороне русских. Уже к 11 часам утра артиллерия о. Видо стала умолкать. Тогда началась высадка десанта, сопротивляться которому французы не могли. Они сдавались, но турки, не слушая криков о пощаде, стали безжалостно резать неприятеля. Стараясь спасти пленных, русские моряки и солдаты окружили их стеной; было приказано стрелять по туркам, если они будут пытаться уничтожать сдающихся французов. «Сия решительная мера спасла жизнь всех, может быть, французов, — турки не пощадили бы, конечно, ни одного». 32 Пленных во главе с комендантом о. Видо генералом Пивроном благополучно доставили к Ушакову, пытавшиеся же уйти с Видо на лодках были потоплены выстрелами с русских кораблей.

Около половины французского гарнизона, оборонявшего остров, погибло. По данным Метаксы, из 800 рядовых французского гарнизона было взято в плен 422 чел., остальные пали в бою; из 21 офицера в плен попало 15. Русские потери были значительно меньше (около 125 чел. убитыми и ранеными). Турок было убито и ранено 78 чел., албанцев убито 23, ранено 82 чел. 33

Оставалось решить еще очень серьезную задачу — нужно было взять обе крепости о. Корфу. Штурм главных укреплений Корфу был произведен войсками, заранее сосредоточенными здесь, и десантом, высаженным уже во время самого штурма под: жестоким огнем французских батарей у самых стен и рвов крепостей, а также кораблями флота. Одно за другим наружные укрепления Корфу переходили после ожесточенного сопротивления французов в русские руки.

Взятие о. Видо, откуда русская артиллерия получила полную возможность беспрепятственно и почти безопасно для себя обстреливать крепость о. Корфу, и успешное занятие выдвинутых вперед наружных укреплений показали французам, что развязка наступает. гораздо раньше, чем они рассчитывали. Главный комиссар Директории Дюбуа и генерал Шабо, комендант о. Корфу, прислали 19 февраля (2 марта) к Ушакову трех офицеров с предложением принять их сдачу и начать переговоры. Ушаков ответил, что он прекращает на 24 часа военные действия.

Характерные детали сдачи Корфу русской эскадре зафиксированы в корабельном журнале корабля «Захарий и Елизавета», команда которого принимала участие в приеме пленных французов и военного имущества (даты в документе — по старому стилю).

«Февраля 19. 19 числа приезжал на корабль «Павел» из крепости Корфу на французской лодке под нашим, и французским флагами адъютант французского генерала, командовавшего в крепости гарнизоном [118] и с ним два офицера армейских, привезя письмо к главнокомандующему от оного генерала Шабо и генерал-комиссара Дебуа, в коем просили остановить военные действия и пролитие крови храбрых войск с обеих сторон и положить сроку о договорах до сдачи крепостей, Корфу касающихся. Главнокомандующий, согласясь с командующим турецкой эскадрой, спустя малое время отправил одного адъютанта в крепость с ответом, дав сроку учинить договоры в 24 часа, приказывая на такое время прекратить военные действия во всех местах; в 5 часов пополудни главнокомандующий отправил в крепость Корфу флота лейтенанта Балабина, отправляющего должность при нем адъютанта, с договорами, по коим главнокомандующий обеих эскадр требовал сдачи крепостей, которой в 9 часов пополудни возвратился обратно на эскадру.

20 февраля. 20 числа приехали на корабль «Павел» под нашим и французским военными флагами из крепости Корфу на лодке французские комиссары для утверждения и размены договоров; тогда приехал на оной же корабль командующий турецкой эскадры адмирал Кадыр бей и с ним определенный от Дивана во флот министр Махмуд Ефендий, которые заседали обще с адмиралом Ушаковым и французскими чиновниками при заключении капитуляции о сдаче Корфу. По заключении оной отправил обратно в крепость с майором нашей эскадры Боаселем для подписания сих договоров начальствующими в крепости генералитетом и оной майор Боасель с подписанной капитуляцией) вскорости возвратился, в которой заключалось: крепости Корфу с артиллерией, аммуничными запасами, съестными припасами, материалами и всеми казенными вещьми, которые ныне состоят в арсенале и магазинах, также все вещи казенные, как состоящие в городском ведомстве, так и принадлежащие гарнизону, в том числе корабль «Леандр» («Leander». — Е. Т.), фрегат «Бруна» («La Brune». — Е. Т.) и все другие суда республики французской сданы быть имеют во всей целости по описи определенным от российской и турецкой эскадр комиссарам; гарнизон французской чрез один день от подписания капитуляции при военных почестях выйдет из всех крепостей и ворот, которые он ныне занимает и, будучи поставлен в строй, положит оружие и знамена свои, исключая генералов; и всех офицеров и прочих чиновников, которые останутся при своем оружии.

После сего оный гарнизон с собственным его экипажем перевезен будет в Тулон на судах наймом и содержанием российской и турецкой эскадр под прикрытием военных судов, и дивизионному генералу Шабо со всем его штатом, разными чиновниками позволено отправиться в Тулон, или в Анкону, из оных мест, куда он пожелает коштом договаривающихся держав; генералитет и весь французский гарнизон обязывается честным словом в течение 18 месяцев отнюдь не принять оружие против империи всероссийской и Порты Оттоманской и их союзников.

Французы, попавшиеся в плен во время осады Корфу, на тех же правах отправлены будут вместе с французским гарнизоном в Тулон с обязательством на честное слово не принимать оружия противу помянутых империй и союзников их во все течение настоящей войны, пока размена их с обоими империями российскою и турецкою учинена не будет. Больные ж, остающиеся здесь из французского гарнизона по невозможности следовать за оным, будут содержаны наравне с больными [119] российскими и турецкими на коште договаривающихся держав, а по излечении отправлены будут в Тулон...

Февраля 22. 22 числа по возвещении утренней зори сигналом велено обеим эскадрам сняться с якоря и итти между крепостями Корфу и острова Видо, куда подошли и стали линиею всему рейду на якоря, окружая все крепости оною и легли на шпринг противу оных крепостей для предосторожности...

Пополудни того же числа, французский гарнизон, выходя из крепости в надлежащем устройстве, положил пред фруктом наших войск свои ружья и знамя сходно с капитуляциею. Войска наши приняв оные и всю аммуницию немедленно заняли все укрепленные места нашим караулом, в сие ж время французские флаги с крепостей спущены и подняты на оных то ж на корабле «Леандре», фрегате «Вруна» и прочих судах флаги союзных держав и со оных крепостей салютовано адмиральскому флагу из 7 пушек, которым ответствовано равным числом в то ж время главнокомандующему привезены на корабле «Св. Павел» французские флаги с крепостей и с судов, знамя гарнизона, то ж и ключи от всех крепостей, ворот и от магазин, которой обще с генералитетом и протчими командующими отправились в Корфу в церковь св. чудотворца Спиридона для принесения господу богу благодарственного молебствия. По сходе на берег встречены были множеством народа и первейшими жителями обще с духовенством с величайшею почестью и восклицаньями, возглашая благодарность всемилостивейшему государю императору Павлу Петровичу за избавление их от ига неприятельского, производя беспрерывный колокольный звон и ружейную пальбу во всех домах, из окон вывешены были шелковые материи и флаги первого адмирала, Которые также многие из жителей, держа в руках, теснились, желая видеть своих избавителей, а по выслушании благодарственного молебствия главнокомандующие эскадрами с протчими возвратились на корабли.

В крепостях острова Корфу при приеме по осмотру определенных, оказалось мортир медных разных калибров 92, чугунных 9-ти пудовых каменнострельных 13, голубиц (гаубиц — Е. Т.) медных 21, пушек медных разных калибров 323, чугунных разного калибра 187, ружей годных 5495, бомб разного калибра чиненных 545, нечиненных 36 849, гранат чиненных 2116, нечиненных 209, древгаглов 1482, ядер чугунных разных калибров 137 тысяч, кнепелей 12 708, пуль свинцовых ружейных 132 тысячи, пороху разных сортов 3060 пудов, пшеницы немолотой в разных магазинах до 2500 четвертей и некоторых морского и сухопутного провианта по числу французского гарнизона месяца на полтора, также оказалось во многих магазинах по разным должностям припасов и материалов немалое количество. Судов при Корфу находящихся: корабль 54-х пушечной, обшитый медью «Леандр», фрегат 32 пушечной «Вруна», поляка «Экспедицион» о 8 пушках медных, одно бомбардирское судно, галер 2, полугалер Угодных 4, негодных 3, бригантин негодных 4 и 3 купеческие судна и оные купеческие судна надлежит казне или хозяевам; велено комиссии об них сделать рассмотрение; в порте Гуви один 66-ти пушечной корабль ветхой, также один корабль, 2 фрегата ветхие, затопшие при крепости; же Корфу и в порте Гуви нашлось не малое количество дубовых и сосновых лесов годных ко Исправлению кораблей и в перемену рангоута...

23 февраля. 23 числа послано на корабль «Леандр» пристойное число жителей для его исправления, а на фрегат «Вруна» посланы [120] служители с турецкой эскадры, которой по согласию главнокомандующих соединенными эскадрами взят турками, а корабль «Леандр» достался, российской эскадре». 34

Итак, произошла сдача на капитуляцию сильнейшей по тому времени крепости с большим и храбрым гарнизоном, со значительными запасами вооружения и провианта. В общем французов сдалось на Корфу 2931 чел., во главе с генеральным комиссаром французской республики и тремя генералами... Из указанного — числа — сдавшихся пехоты было 2030 чел., артиллеристов 387 чел., моряков 379 чел., — инженерного корпуса 56 чел., гражданских чиновников 52 чел.

13

Документальные данные о сдаче Корфу следует дополнить рассказом летописца и участника, экспедиции Метаксы.

Торжественное шествие Ушакова по улицам города было встречено неописуемым энтузиазмом населения, богато украсившего свои дома.

«Радость греков была неописанна и непритворна. Русские зашли, как будто, в свою родину. Все казались братьями, многие дети, влекомые матерями навстречу войск наших, целовали руки наших солдат, как бы отцовские. Сии, не зная греческого языка, довольствовались кланяться на все стороны и повторяли: «Здравствуйте, православные!», на что греки отвечали громкими — «ура!» 35

Из французских судов погибли корабль и два фрегата. Русские захватили 54-пушечный корабль «Leander». и фрегат «La Brune» (называвшийся в наших источниках «Бруна», «Брюно», «Ла Брюнь»). 36 Сверх того, победителю досталось несколько мелких судов. Трофеи, найденные в крепости, как мы видели, были очень значительны.

Взятие Корфу завершало полную победу Ушакова — овладение русскими всей группой Ионических островов. Военные люди в Европе не могли притти в себя от удивления: флот взял сильнейшую крепость!

Едва ли не лучшей квалификацией действий Ушакова и его моряков были облетевшие весь флот слова, поздравления, посланного Суворовым Ушакову:

«Великий Петр наш жив. Что он, по разбитии в 1714 году шведского флота при Аландских островах, произнес, а именно: природа произвела Россию только одну: она соперницы не имеет, то и теперь мы видим. Ура! Русскому флоту!... Я теперь говорю самому себе: зачем не был я при Корфу, хотя мичманом!» 37

Пленные французские генералы, сами очень мужественно, стойко и искусно выдерживавшие осаду и конечный штурм, — Шабо, Дюбуа, Ливрон и Верьер, — прибыли к: Ушакову на корабль.

«Французские генералы, выхваляя благоразумные, распоряжения адмирала, и храбрость русских войск, признавались, что никогда не воображали себе, чтобы мы с одними, кораблями могли приступить к страшным батареям Корфы и острова Видо, что таковая смелость едва ли была когда, нибудь видана... Они еще были более поражены великодушием и человеколюбием русских воинов, что им одним обязаны [121] сотни французов сохранением своей жизни, исторгнутой /силою от рук мусульман». 38

Награды, ордена, богатые дары, лестные грамоты посыпались на Ушакова, но не столько от Павла, сколько, от султана Селима III. Депутации от населения не только о. Корфу, но и от ранее освобожденных Ушаковым островов Цериго, Занте, Св. Мавры и Кефалонии одна за другой выражали свою горячую благодарность и свои восторженные-поздравления. Они подчеркивали, что русский адмирал даровал им самоуправление, свободу, водворил спокойствие и тишину, «утвердил между всеми сословиями дружбу и согласие». Это был явный намек на то, что Ушаков не позволил обижать и притеснять решительно никого из лиц, подозреваемых в «якобинстве» и в приверженности к французам. Ушаков разработал основы той временной «конституции», которую он установил на островах: самоуправление каждого отдельного острова посредством органа, избранного не только от дворян, купцов и вообще зажиточного населения (повидимому, владельцев домов, виноградников, усадеб), но и от крестьянки наличие в качестве верховного органа «Сената семи соединенных островов» из делегатов от этих отдельных органов самоуправления, собирающегося на, о. Корфу и решающего дела, затрагивающие общие интересы островов. Этим органам самоуправления поручалась организация администрации; и суда. У нас нет точных данных о том, как именно в это время происходили выборы, как функционировали органы самоуправления, каковы фактически были действия сената на Корфу и т. п. Да и слишком короток был срок существования, этого; самоуправления. 39 Однако очень показательно, что население Ионических островов смотрело с величайшей радостью на то упорядоченное, безопасное, спокойное существование, которое дали им и поддерживали у них в течение всего своего пребывания Ушаков и его моряки. Когда летом 1800 г. Ушаков окончательно покидал Средиземное море, Сенат Ионических островов, снова и снова благодаря Ушакова за «столькие благодеяния», объявил торжественно, что народ Ионических островов «единогласно возглашает Ушакова отцом своим».

Подобные же горячие приветствия и изъявления бесконечной благодарности получены были русским адмиралом от каждого из освобожденных им островов. Население о. Корфу поднесло Ушакову великолепно украшенный: алмазами меч, остров Занте — золотой меч, остров Кефалония — золотую медаль, на которой были выбиты портрет адмирала и надпись «За спасение Ионического острова Кефалонии», и т. д.

В сущности, Ушаков создал впредь до окончательного решения союзных правительств почти совсем самостоятельную республику под временным протекторатом России и Турции. Фактически никаких вмешательств со стороны русской военной власти во внутренние дела Ионических островов не было.

Очень характерно для Ушакова и для всей исторической обстановки, что: данное им государственное устройство показалось кое-кому из заправил среди населения Ионических островов слишком уж «демократическим» и либеральным. Когда Ушаков уехал из Корфу в Сицилию, какие-то самозванные делегаты с о. Корфу съездили в Константинополь [122] и «упросили министерство Порты и русского посланника Томару изменить конституцию и одному дворянству предоставить всю власть», тогда как Ушаков устроил «Сенат островов» именно так, что «Сенат и все присутствия составлены были из депутатов той и другой стороны поровну» с целью «примирения двух партий на; островах, сильно враждовавших: дворян и поселян». 40 Конечно, дворянам удалось у посланника Павла I и у султана Селима III добиться всего, чего они хотели: ушаковская конституция была испорчена, потому что равенства с «поселянами» дворяне не хотели. В 1800 г, Ушаков короткое время побывал на о. Корфу и старался отстоять дело справедливости, «предвидя пагубные последствия и междоусобную войну» от этих дворянских происков. Но затем он уже навсегда покинул острова. Ушаков имел тогда случай убедиться документально, что дворян поддерживают тайно и англичане и австрийцы. В особенности Австрия была недовольна «нравственным влиянием на островах этих», которое внес Ушаков своими славными победами и своим слишком на австрийский взгляд демократическим законодательством.

Высоко вознес Ушаков честь русского знамени в этом краю. Слава его военных успехов и лестные, даже часто восторженные слухи о его великодушии разносились среди греческого и славянского населения южнобалканских и островных владений Турции.

14

Но среди триумфов адмирал Ушаков не переставал помнить, что его миссия еще далеко не кончена и что большая тягота предстоит в ближайшем будущем. Он мог предвидеть, что начинается новая страница его средиземноморской эпопеи и что опять ему придется считаться не только с неприятелем, но и с «союзниками», происки и тайные интриги которых представят большую трудность, чем борьба с примитивными восточными хитростями Али-паши Янинского или противодействие обманным махинациям повелителя правоверных Селима III да «сюрпризам» со стороны турецких адмиралов вроде Фетих-бея, отказавшегося итти в погоню за бежавшим неприятельским кораблем на том основании, что команда может «рассердиться», если ей предложить выйти в море.

Раздражало и беспокоило Ушакова также очень неутешительное положение его эскадры с точки зрения снабжения продовольствием н всем необходимым.

Продовольствие эскадры Ушакова зависело от двух ведомств снабжения: русского и турецкого. Можно себе без труда представить, как хорошо кормили ушаковских моряков турки. Но и из России все запаздывало.

Вот что писал, например, Ушаков «верховному визирю Юссуф-Зыю-паше» 30 марта (10 апреля) 1799 г.:

«Непременным долгом поставляю донести вашей светлости, что для продовольствия служителей вверенной мне эскадры, морской провиант из Константинополя и из Морей привозят на судах совсем негодный; сухари из нечистого разного хлеба, смешанного с мякиною и костикой, весьма худы и притом много гнилых; вместо гороху, бобы совсем негодные, не развариваются и доставляют не суп, а одну черную воду, [123] почему служители есть их не могут; вместо гречневых и ячневых круп, худой нечистый булгур, смешанный с ячменем и овсом, и в которых множество целых зерен ячменных и овсяных, так что сколько его не разваривают, зерна сии и мякину проглотить весьма трудно; вино красное привозят сборное из разных Мест Морей, малыми количествами, огорклое, с гарпиусом, окислое и к употреблению негодное; мяса соленого в привозе к нам и по сие время еще нет; малыми количествами и весьма дорогою ценою покупаю я его здесь, но и денег на покупку теперь у меня в наличии не имеется. От худой провизии служители мне вверенные начали во многом числе заболевать и умирать, и старший доктор с медицинскими чинами, освидетельствовавший нашу провизию, нашли, что люди больными делаются единственно от нее и представляют, чтобы такую худую провизию в пищу людям не производить. Посему всепокорнейше прошу вашу светлость повелеть как наискорее к нам провизию доставить лучшего качества, а худую повелеть выбросить в море или сложить куда нибудь в магазины». 41

Но визирь сам воровал гораздо больше всех тех, на кого Ушаков мог приносить непосредственную жалобу. У кого же просить помощи? Ушаков и к русским властям обращался, но толку также не получалось. Отпускаемые казной деньги застревали по дороге.

Организация снабжения была поставлена и в русском и в турецком адмиралтействах из рук вон плохо. Одни суда с провиантом, отправленные из Константинополя, «в зимнее время разбились», другие пришли с опозданием на четыре месяца.

Таким образом, поддержки «тыла» Ушаков в эту многотрудную весну 1799 г. почти никакой не имел, и это его угнетало и раздражало. «Из всей древней истории не знаю и не нахожу я примеров, — писал Ушаков 31 марта (11 апреля) 1799 г, русскому посланнику в Константинополе Томаре, — чтобы когда какой флот мог находиться в отдаленности без всяких снабжений, и в такой крайности, в какой мы теперь находимся. Мы не желаем никакого награждения, лишь бы только по крайней мере довольствовали нас провиантом, порционами и жалованьем как следует, и служители наши, столь верно и ревностно служащие, не были бы больны и не умирали с голоду, и чтобы при том корабли наши было чем исправить и мы не могли бы иметь уныния от напрасной стоянки и невозможности действовать». 42

Кстати заметим, что и с наградами не очень расщедрились при дворе Павла Петровича. В Петербурге отделались очередным для Ушакова орденом Александра Невского и, в сущности, минимальным, если можно так выразиться, общим признанием великих заслуг Ушакова. Прав был адмирал, когда писал впоследствии 14 (25) августа 1799 г. русскому посланнику в Константинополе Томаре: «За все мои старания и столь многие неусыпные труды из Петербурга не замечаю соответствия. Вижу, что конечно я кем нибудь или какими нибудь облыжностями расстроен; но могу чистосердечно уверить, что другой на моем месте может быть и третьей части не исполнил того, что я делаю. Душою и всем моим состоянием предан службе и ни о чем более не думаю, как об одной пользе государевой. Зависть быть может против меня действует за Корфу; я и (слова благоприятного никакого не поручил». 43 Впрочем, сам Томара был невиновен в интригах против Ушакова. [124] Вскоре после того, как Томара узнал о взятии Корфу, он писал Павлу, что «многие из министров турецких в последнее время открыто говорили, что крепость без надлежащей осады и обыкновенно употребляемых при атаке средств, взята быть не может». 44

Вчитываясь в письма Ушакова с о. Корфу, мы чувствуем, что кроме безобразно организованного снабжения его эскадры, кроме вечной лжи со стороны турок и продажного турецкого; правительства, кроме предательских козней Али-паши, адмирала раздражало еще нечто, о чем он почти вовсе не упоминает, если не считать редких, как бы невольно прорывающихся слов. Ушакова, заливали, лестью, восторженными приветствиями, осыпали восточными дифирамбами за взятие Корфу, завершившее так блестяще всю эпопею завоевания, русским флотом Ионических островов, ему рукоплескали в Константинополе, его венчали лаврами освобожденные им греческие островитяне, но «иглы тайные сурово язвили славное чело»…

Раздражали и беспокоили Ушакова вежливые, но настойчивые требования Нельсона, давно уже звавшего его прочь от Ионических островов, ждавшего его там, где у России не было никаких интересов, но где англичанам нужна была русская кровь прусская помощь.

Настала теперь пора коснуться вопроса об отношениях Ушакова с Нельсоном. Эта тема является вполне естественным и необходимым заключением первой-части эпопеи ушаковского флота в Средиземном море и как бы прямым предисловием ко второй части: от действий русской эскадры на Ионических островах — к действиям у южно-итальянских. берегов, в Калабрии, Апулии, Неаполе, Риме.

15

Непохож был великий русский флотоводец Ушаков на английского адмирала Нельсона. Наш Ушаков, идя абсолютно самостоятельным путем, явился творцом, новой, наступательной тактики. Он не только поломал все догмы застывшей линейной тактики, господствовавшей в западно-европейских флотах того времени, но разработал и практически осуществил новые маневренные формы боя. Нельсон же, особенно сначала, был счастливым последователем и продолжателем своего соотечественника Клерка, талантливым реализатором его идей. Ушаков проявил себя как блестящий новатор морского боя и одержал, замечательные морские победы, еще не имея никакого понятия о Нельсоне, задолго до того, как Нельсон получил сколько-нибудь самостоятельное положение в британском флоте, что случилось лишь в 1797 г., когда он отличился в сражении близ мыса С.-Винцента.

Западно-европейская историография отчасти по неведению, отчасти умышленно замалчивала Ушакова. В то же время она обстоятельно изучала, и превозносила Нельсона. Да и у нас в России потомство долго было к Ушакову так же неблагодарно и несправедливо, как Александр I и тогдашние вельможи из русского морского ведомства.

В силу всего этого посмертная слава Нельсона оказалась быстро утвердившейся, в то время как заслуги Ушакова; не были достаточно [125] оценены и высокий талант его не получил справедливого и своевременного признания.

Но главное и основное несходство между двумя флотоводцами было в свойствах морального порядка. «Дурной памятник дурному человеку», — так выразился о колонне Нельсона на Трафальгарской площади в Лондоне наш Герцен, вообще говоря любивший и уважавший Англию и английский народный характер и ставивший английскую честность в частной жизни, английское чувство независимости, английское свободолюбие очень высоко.

Приговор Герцена звучит слишком резко. Нельсон был, конечно, геройски храбрым, бескорыстно самоотверженным военачальником, преданным своей родине патриотом. Человек, потерявший в боях руку, глаз и, наконец, в завершающий момент своей последней победы, не колеблясь, подставивший под неприятельский огонь в самом опасном месте свое давно искалеченное тело, заслуживает более, лестной характеристики, чем та, которая дана Герценом. Но если сравнивать моральные качества Ушакова и Нельсона, то становится очевидным, что последнему было совершенно незнакомо то великодушие к поверженному врагу, то рыцарское отношение, к противнику, то уважение к ценности человеческой жизни, которые так ярко проявлялись в Ушакове. Наш герой в этом смысле был, не колеблясь говорим, бесконечно выше Нельсона. Объяснять чудовищные злодеяния, без малейшего протеста допущенные Нельсоном в Неаполе и других местах, тем, что он очень уж ненавидел «якобинцев», извинять позорное, коварное нарушение подписанной капитуляции и повешение капитулировавших (например, адмирала Караччиоло), оправдывать эти поступки прискорбным влиянием «порочной сирены» (a wicked siren) — любовницы адмирала, жестокой садистки Эммы Гамильтон — трудно, и все такие ухищрения некоторых биографов Нельсона, конечно, не могут заставить забыть об этих черных делах его. Ушаков тоже не был «якобинцем», но он, посылая, согласно заданию своих моряков и солдат изгонять французов из Неаполитанского королевства, боролся только с вооруженным врагом и не позволял бросать в огонь, жарить на кострах, пытать мужчин и женщин за то, что они считались, республиканцами. Наоборот, моряки и солдаты Ушакова спасали несчастных людей, которых монархические банды королевы Каролины и кардинала Руффо, ничуть не сдерживавшиеся всемогущим в тот момент в Неаполе адмиралом Нельсоном, гнали, как диких зверей, предавали неслыханным истязаниям. «Evviva il ammirale!» («Да здравствует адмирал Нельсон!» — восторженно вопили озверелые «защитники трона и алтаря», заливая кровью беззащитных жертв улицы Неаполя. И было счастьем, если этим жертвам удавалось во-время укрыться под защиту высаженных ушаковской эскадрой русских моряков.

Еще до упомянутых кровавых происшествий Ушакову пришлось считаться, с тайным недоброжелательством Нельсона. Проявляя внешнюю любезность, он терпеть не мог русских и их начальника. Нельсон опасался успехов русских в Средиземном море, в то же время нуждаясь в их помощи.

Жизненные пути двух флотоводцев в 1798--1799 гг. скрестились. «Официально» они явились со своими эскадрами в Средиземное море делать одно и то же дело: изгнать французов с Ионических островов, с Мальты, из Южной Италии и прочно блокировать французскую армию в Египте. А «неофициально» Нельсон с подозрительностью, [126] с тревогой, с ревностью и, быть может, даже с еще более сильными чувствами следил за каждым движением Ушакова. «Я ненавижу русских» («I hate the Russians»), — не скрывая от окружающих, говорил он.

В течение всей второй половины XVIII в. в британской внешней политике боролись две тенденции, которые не совсем точно, но достаточно выразительно обозначали как руссофильскую и руссофобскую. Самым ярким представителем первой был Вильям Питт Старший (лорд Чэтем), самым решительным представителем второй был впоследствии сын его Вильям Питт Младший. Питт Старший был убежден, как и подавляющее большинство руководящих английских политиков его поколения (середина XVIII столетия), что главным, поистине смертельным врагом Англии была, есть и останется на веки веков Франция — гегемон могучего союза «бурбонских дворов» (Франции, Испании и королевства Обеих Сицилий) — и что с этой точки зрения следует всецело итти по той линии, по которой и без того ведут Англию ее серьезные экономические интересы, т.е. по прямому пути к заключению союза с Россией. Открыто враждебная по отношению к России политика руководителя французской дипломатии герцога Шуазеля очень была на руку Вильяму Питту Старшему и его последователям, потому что, по мнению англичан, это могло втянуть Екатерину в вооруженную борьбу против Франции. Вот почему русским удалось при решительной поддержке Англии, игнорируя все угрозы Шуазеля, притти в 1770 г. в Архипелаг, потопить при Чесме турецкий флот, четыре года владеть почти всеми островами Архипелага и спокойно вернуться на родину. Но еще при жизни лорда Чэтем а (уже давно не бывшего у власти) международное положение стало сильно меняться. Кучук-Кайнарджийский мир, присоединение Крыма к России, новая русско-турецкая война, взятие Очакова, казавшийся прочным союз России с Австрией, — все это стало сильно менять настроение новых английских кабинетов. Провозглашение Екатериной «вооруженного нейтралитета» разрушило окончательно мечты о союзе Англии с Россией, и английский посол Гаррис (впоследствии лорд Мэлмсбери) был отозван из Петербурга, отчаявшись в том, что ему когда-нибудь удастся разгадать все лукавства Екатерины II, которую он раздражительно сравнивал с петербургской летней ночью: сколько ни смотришь, никак не поймешь — светло или темно?

Бразды правления в Англии с декабря 1783 г. попали фактически в руки (тогда 24-летнего) Вильяма Питта Младшего. Сообразно с изменившимися условиями, особенно с 1789 г., когда Франция временно выбыла из строя в качестве главного врага, Питт Младший повел решительную борьбу против России, и в 1790-1791 гг. обстановка неоднократно казалась близкой к объявлению войны. Начавшееся постепенное превращение оборонительной войны французов в захватническую, поразительные военные успехи последних, гнетущая необходимость в русской помощи — все это вынудило Питта Младшего снова обратиться к русскому союзу, о котором так долго и тщетно мечтал его отец, граф Чэтем.

Теперь, при Павле Петровиче, английские дела казалось бы пошли на лад. Питт Младший уже мог не бояться нареканий, что русские только дурачат его обещаниями оказать военную помощь против французов (как это было вплоть до конца царствования Екатерины). Павел заключил союз с Австрией, с Англией, с королевством Обеих Сицилии, [127] послал войска, послал корабли. Суворов оказался в Северной Италии, Ушаков действовал в Средиземном море. Но как Вильям Питт Младший не верил Павлу, так и Нельсон не верил Ушакову. Правда, Ушаков тоже нисколько не верил «союзникам» и гораздо быстрее, чем царь в Петербурге, проник во все извилины их политики, насколько это было возможно при сравнительно ограниченной сфере его непосредственных наблюдений и действий.

Дело обстояло так. Человек поколения Вильяма Питта Младшего, Нельсон с первого момента появления Ушакова в Средиземном море не доверял русским планам и старался их парировать, насколько это было возможно при внешне «союзнических» отношениях. Он вырос, приобрел политические воззрения, симпатии и антипатии именно в те годы, когда Питт Младший круто повернул руль британской политики, И не мог Нельсон никак перемениться в столь коротенький срок, как несколько месяцев, предшествовавших созданию второй коалиции. И камень за пазухой, который Нельсон всегда держал претив русских, был явственным -Ушаков его сейчас же заметил. Нельсон был очень хорошим адмиралом, но довольно посредственным дипломатом, и в этом отношении тягаться с нашим Федором Федоровичем ему было нелегко.

Адмиралы прежде всего не могли не столкнуться на решении вопроса о направлении ближайших ударов по их общему врагу. Англичанин желал, чтобы Ушаков взял на себя большой труд по блокаде Александрии и вообще египетских берегов, чтобы не выпустить большую французскую армию, с помощью которой генерал Бонапарт завоевал Египет. Потом русские должны были помочь своими морскими н сухопутными силами освобождению Южной Италии от французов. Вот и все. А затем — лучше всего, чтобы русские убрались без особых промедлений туда, откуда пришли, т.е. в Черное море. Главное — воспрепятствовать русским обосноваться самим в качестве освободителей от французского завоевания на Ионических островах и на Мальте.

Опасность с точки зрения английских интересов Нельсон усматривал двойную. Для Ионических островов (и прежде всего для Корфу) — вследствие того, что если русские выбьют оттуда французов, то уж их-то самих никто и никак не изгонит и, следовательно, колоссальной важности морская позиция попадет в прочное обладание России. Между тем, как же воспрепятствовать русским отвоевывать Ионические острова у французов, когда, именно за этим русско-турецкая эскадра и прибыла? Опасность для Мальты казалась Нельсону еще более очевидной: русский император являлся гроссмейстером ордена Мальтийских рыцарей, и если русские утвердятся на Мальте, перебив или забрав в плен французов, то уж подавно ни за что оттуда не уйдут, а заявят, что с помощью божьей вернули русскому царю его достояние.

Таковы были цели и таковы были опасения Нельсона в первое время после появления Ушакова в Средиземном море.

Что касается Ушакова, то его пути были предначертаны не только официальной инструкцией, но и ясным пониманием русских интересов, поскольку их возможно было учесть и оградить в той сложной внешней и дипломатической обстановке, в которой адмирал очутился.

Постараемся восстановить документальную картину отношений Ушакова с Нельсоном с самого начала экспедиции. [128]

Прибыв в Константинополь, Ушаков 31 августа (11 сентября) 1798 г. написал Нельсону о том, что у него есть 6 кораблей, 6 фрегатов, один «репетичный» фрегат и 3 авизо. Он поздравил Нельсона с победой при Абукире («при реке Ниле») и заявил, что заочно рекомендует себя «в благоприятство и дружбу». Ушаков сообщил, что Порта обещает выделить ему в помощь эскадру из шести кораблей, 10 фрегатов и 30 мелких судов, причем дает задание охранять берега Турецкой империи, Архипелаг, Морею и изгнать, «если возможно», французов с Ионических («Венецианских») островов. «А оттоль, ежели окажется в них надобность», отрядить суда и для осады Александрии. Ушаков просил адмирала Нельсона сообщить, в состоянии ли английский флот «закрывать сторону Средиземного моря между Сицилии и Африки (sic!)». 45

Вообще из этого письма видно, что Ушаков хотел бы предоставить Нельсону действовать у берегов Египта и в центральной части Средиземного моря по возможности без русской помощи. Все же он обещал, если окажется надобность, дать Нельсону из своей и турецкой эскадры для блокады Александрии 4 фрегата и 10 канонерских лодок. Не получая ответа. Ушаков вторично написал о том же Нельсону 12 (23) сентября. 46 На следующий день Ушаков обратился и непосредственно к «начальнику английского отряда судов, блокирующих Александрию», с просьбой уведомить, нужна ли тому русско-турецкая помощь. Ответ он просил направить командиру эскадры из четырех фрегатов и 10 канонерских лодок, которая посылается им к о. Родосу и будет там ждать уведомления. 47 Только 6 (17) ноября 1798 г. Нельсон впервые написал Ушакову письмо, содержащее приветствие, но ни одним словом не касавшееся вопросов Ушакова. Ушаков также отозвался коротеньким любезным приветствием, где упомянул о писанных ранее Нельсону письмах, но не повторил уже своих вопросов. 48 Это весьма понятно. Ушаков обязан был предложить помощь, но желать ослабления своей эскадры, желать траты людей и судов под Александрией он не мог. Наставать на посылке русских судов ему не приходилось.

Ушаков знал, что Ионические острова — ключ к Адриатике и к Архипелагу, и он твердо решил не уходить оттуда пока этот ключ не окажется полностью в руках России.

1 (12) декабря Нельсон написал Ушакову из Неаполя:

«Сэр, я был польщен любезным и лестным письмом вашим... и я буду горд вашей доброй и ценной дружбой... Я еще не слышал о соединении перед Александрией турецкой и русской эскадр с моим уважаемым другом капитаном Гудом, которого я оставил начальствовать блокадой». Дальше Нельсон с ударением пишет, что надеется скоро овладеть Мальтой, «где развевается неаполитанский флаг, под сенью которого сражаются храбрые мальтийцы».

Не довольствуясь этим, спустя два дня, уже 3 (14) декабря, Нельсон еще приписывает в постскриптуме следующий выговор Ушакову:

«Только что прибыл из Александрии английский фрегат, и я вижу [129] с истинным сожалением, что еще 26 ноября (нов. стиля. — Е. Т.) не прибыла никакая эскадра, чтобы помочь капитану Гуду, который уже давно нуждался в продовольствии и подкреплении. Прибыли всего лишь один или два фрегата и десять канонерок, тогда как, конечно, должно было послать не меньше, чем три линейных корабля и четыре фрегата с канонерками и мортирными судами. Египет — первая цель, Корфу — второстепенная». 49

Другими словами: русские должны знать, что Мальты им ни в коем случае не видать, а будет она отдана его сицилийскому величеству, тупоумному, трусливому и жестокому неаполитанскому тирану Фердинанду. Это — во-первых. А во-вторых, русским надлежит проливать свою кровь у берегов Египта, чтобы отдать Египет англичанам. Такова, поучает Нельсон Ушакова, должна быть первая цель русских («Egypt is the first object»). Во имя столь заманчивой для русских цели, они должны поменьше заботиться о своем укреплении на Ионических островах и, в частности, на Корфу, т.е. там, где у России в самом, деле был шанс укрепиться и где, как Нельсон знал, население всецело» сочувствовало русским.

Но Ушаков, повидимому, с самого начала сношений с Нельсоном хорошо понял, чего хочется англичанину. Он самым ласковым образом отклонял все эти добрые советы и неуклонно вел свою линию.

Со своей стороны, чуя, что Ушаков ни за что не бросит Корфу и другие Ионические острова, Нельсон принялся за обходные дипломатические маневры. 6 (17) декабря он написал Абдул-Кадир-бею — турецкому адмиралу, стоявшему рядом с Ушаковым перед Корфу: «Я надеялся, сэр, что часть соединений турецкой и русской эскадр пойдет к Египту, первой цели войны для оттоманов («the first object of Ottoman arms»), а Корфу — это второстепенное соображение».

Мы видим, что здесь он внушает турку, будто не только для англичан, но и для турок Египет гораздо важнее Ионических островов. Нельсон обращает внимание Кадир-бея на то, что англичане имеют право рассчитывать на помощь. «Я блокирую Тулон и Мальту, кроме того защищаю итальянский берег, — и я был уверен, что о всех странах, лежащих к востоку от острова Кандии, позаботится соединенная эскадра оттоманов и русских». 50

Но плоха была надежда на Кадир-бея, который все свое спасение (и личное, и своей эскадры) чаял только в поддержке и руководстве, со стороны «Ушак-паши». Поэтому Нельсон, воспользовавшись прибытием к нему в Неаполь уполномоченного великого визиря Келим-эффенди, попытался возбудить подозрительность турок против Ушакова и вообще против русских планов и намерений. «Я имел долгую и дружную беседу с Келим-эффенди о поведении, которого, повидимому (likely), придерживается русский двор по отношению к ничего, я боюсь, не подозревающим и прямодушным (upright) туркам», — писал он 6 (17) декабря английскому резиденту в Константинополе Спенсеру Смиту. А вот доказательство, которым рассчитывал Нельсон убедить «прямодушного» турка: «Нужно было бы послать к Египту сильную эскадру, чтобы помочь моему дорогому другу капитану Гуду, но России [130] сии показалось более подходящим Корфу». Сообщая обо всем этом Спенсеру Смиту, Нельсон тут уже откровенно излагает причину своих поступков: «Конечно, дорогой сэр, я был вправе ждать, что соединенные флоты турок и русских возьмут на себя заботу о делах восточнее Кандии. Я никогда не желал видеть русских к западу от Кандии. Все эти острова уже давно были бы нашими» («Аll those islands would have been ours long ago»). 51

Вот исчерпывающе ясное, точное и правдивое, вполне искренне на этот раз высказанное объяснение тревоги и досады Нельсона: Ушаков перехватил у него Ионические острова! И самое раздражающее Нельсона обстоятельство заключается именно в том, что опоздай Ушаков хоть немного, — все пошло бы на лад и острова остались бы за Англией. Но Ушаков не опоздал. «Капитан Траубридж был уже совсем готов к отплытию («absolutely under sail»), когда я с горестью услышал, что русские уже находятся там», — жалуется Нельсон на свою неудачу Спенсеру Смиту.

Но вот Нельсону доносят, что Ушаков завоевал уже Ионические острова, собирается покончить с крепостями Видо и Корфу, устраивает там какие-то новые порядки, дарует грекам самоуправление, а главное — вовсе не собирается отдавать острова туркам, что было бы, правда, не так идеально хорошо, как если бы отдать их англичанам, но все-таки гораздо симпатичнее, чем если острова останутся в русских руках. Не нравится все это, сильно не нравится лорду Нельсону! «Поведение русских — не больше, чем я всегда ожидал, и я считаю возможным, что они своим поведением принудят турок заключить мир с французами, вследствие еще большего страха перед русскими», — писал Нельсон 27 декабря 1798 г. (7 января 1799 г.) тому же Спенсеру Смиту. 52

Время шло, и нетерпение англичанина возрастало. Чем яснее Нельсон видел, что русский адмирал вовсе не намерен следовать его «дружеским» приглашениям, а ведет свою собственную линию, тем больше разгоралась его вражда к Ушакову. Он уже там, где может (т. е. за глаза), совсем перестал стесняться в выражениях. «Нам тут донесли, что русский корабль нанес вам визит, привезя прокламации, обращенные к острову (Мальте. — Е. Т.), — пишет Нельсон 10 (21) января 1799 г. капитану Боллу, блокировавшему Мальту. — Я ненавижу русских, и если этот корабль пришел от их адмирала с о. Корфу, то адмирал — негодяй» («he is a blackguard»). 53

Почему же так сердито? Исключительно потому, что Ушаков, опираясь на мальтийское гроссмейстерство Павла, а главное — обещая мальтийскому населению полное самоуправление, может, пожалуй, соблазнить местных жителей и отвратить их от уготованной им Нельсоном участи стать верноподданными его британского величества. А ведь Нельсон уже знал, что Ушакову, даровавшему самоуправление Ионическому архипелагу, есть чем похвастать в своих воззваниях к жителям других средиземноморских островов, освобождаемых русским флотом от захватчиков или ожидающих такого освобождения. Вот это-то [131] и могло показаться адмиралу Нельсону особенно нежелательным и опасным!

Тревога Нельсона все усиливалась. Он уже не столько боялся французов, владевших пока Мальтой, сколько русских — союзников, которые собираются помогать в блокаде острова, но которые (как он опасается) пожелают поднять на Мальте русский флаг. Он уже наперед боялся создания русской «партии» на острове. Нельсон усиленно выдвигал в этот момент в качестве «законного» владельца Мальты (т.е. точнее, в качестве английской марионетки) неаполитанского короля Фердинанда, не имевшего и тени каких-либо прав на остров, так как с 1530 г. и вплоть до завоевания Бонапартом в 1798 г. Мальтой владел орден иоаннитов («мальтийские рыцари»). Беспокоясь по поводу возможных в будущем успехов Ушакова и русских воззваний среди населения Мальты, Нельсон пустился на такое ухищрение: пусть блокирующий Мальту английский капитан Болл даст знать мальтийцам, что «неаполитанский король — их законный государь» и что поэтому должен развеваться над островом неаполитанский флаг, а британская эскадра будет его «поддерживать». «Если же какая-нибудь партия водрузит русский флаг, или какой-либо иной, то я не разрешу вывоза хлеба с о. Сицилии или откуда бы то ни было», — говорил Нельсон в письме Боллу 24 января (4 февраля) 1799 г., зная, что осажденная Мальта голодает и что жители умоляют прислать им из Сицилии хлеба. Мало того, Нельсон решил немедленно повести контрпропаганду против России. «С вашим обычным тактом вы передадите депутатам (от населения Мальты. — Е. Т.) мое мнение о поведении русских. И если какие-нибудь русские корабли или их адмирал прибудут на Мальту, вы убедите адмирала в очень некрасивой манере обращения («the very unhandsome manner of treating») с законным государем Мальты, если бы они захотели водрузить русский флаг в Мальте, и поведения относительно меня, командующего, вооруженными силами державы, находящейся в таком тесном союзе с русским императором». 54 Нельсон подчеркивает свои особые права: он блокирует и атакует Мальту уже почти шесть месяцев.

Английский адмирал теперь хотел уже, чтобы русские поскорее шли в Италию, но ни в коем случае не к Мальте.

4 (15) февраля 1799 г. Нельсон написал Ушакову письмо с настоятельной просьбой «во имя общего дела» отправить к Мессине как можно больше кораблей и войск. Мотивировал он эту просьбу тем, что ряд его крупных судов блокирует египетские гавани и Мальту. 55

12 (23) марта 1799 г. Нельсон снова обратился с письмом к Ушакову: «Сэр! Самым сердечным образом я поздравляю ваше превосходительство со взятием Корфу, и могу вас уверить, что слава оружия верного союзника одинаково дорога мне, как слава оружия моего государя. У меня есть величайшая надежда, что Мальта скоро сдастся... Флаг его сицилийского величества вместе с великобританским флагом развевается на всех частях острова, кроме города Валетта, жители которого с согласия его сицилийского величества поставили себя под покровительство Великобритании. Эскадра завтра выходит для блокады Неаполя, которая будет продолжаться с величайшей силой, [132] вплоть до прибытия вашего превосходительства с войсками вашего царственного повелителя, которые, я не сомневаюсь, восстановят его сицилийское величество на его троне». 56

Степень «сердечности» этого поздравления нам вполне ясна. На Мальту русским незачем итти, там уже развеваются два флага — неаполитанский и английский, а вот нужно поскорее успокоить «его сицилийское величество», люто трусившее в этот момент и молившее о русской помощи.

Вот уже май пошел, а все еще ничего в Неаполе поделать с французами не могли и все еще приходилось. глядеть на восток и ждать, не покажутся ли, наконец, паруса Ушакова. «Мы не слышим вестей о движении русских войск от Зары. Если бы они (русские. — Е. Т.) прибыли, то дело с Неаполем было бы окончено в несколько часов», писал Нельсон адмиралу лорду Джервису (графу Сент-Винценту) 28 апреля (9 мая) 1799 г. 57

Но тревога Нельсона скоро улеглась. Наступало лето 1799 г., и. корабли Ушакова показались у берегов Италии. В средиземноморской эпопее ушаковской эскадры начиналась новая страница.

(Окончание следует)


Комментарии

26. Цит. соч. Е. Метаксы, стр. 159.

27. Цит. соч. Е. Метаксы, стр. 191,

28. Там же, стр. 193.

29. Там же, стр. 194.

30. Цит. соч. Е. Метаксы, стр. 194.

31. Цит. соч. Е. Метаксы, стр. 215.

32. Там же, стр. 213.

33. Там же, стр. 216.

34. ЦГАВМФ, ф. Сборный, дело № 1064, лл. 36-41.

35. Цит. соч. Е. Метаксы, стр. 220.

36. «Leander» был кораблем английским, в свое время взятым в плен французами, и Павел велел впоследствии вернуть его англичанам, которые все же заплатили за него 8000 фунтов стерлингов. Фрегат «La Brune» был отдан туркам.

37. История русской армии и флота; т. IХ. Москва, 1913, стр. 57.

38. Цит. соч. Е. Метаксы, стр. 222.

39. В 1807 г., согласно условиям Тильзитского мира, острова, к величайшему прискорбию их населения, попали снова в руки французов.

40. Р. Скаловский, цит. соч., стр. 340-341.

41. Р, Скаловский, цит. соч., стр. 433-434.

42. Там же, стр. 435.

43. Там же, стр. 349.

44. P. Скаловский, цит. соч., стр. 350.

45. Р. Скаловский, цит. соч., стр. 367-369.

46. Там же, стр. 369.

47. Там же, стр. 371.

48. Там же, стр. 381-383,

49. The Dispatches and Letters of Vice-Admiral Lord Viscount Nelson, Vol. III. London, 1845, p. 197.

50. Там же, стр.203-204.

51. The Dispatches and Letters of Vice-Admiral Lord Viscount Nelson, Vol. III. London, 1845, p. 204.

52. Там же, стр. 224.

53. Там же, стр. 236.

54. The Dispatches and Letters of Vice-Admiral Lord Viscount Nelson, Vol. III. London, 1845, p. 255-256.

55. Там же, стр. 266.

56. The Dispatches and Letters of Vice-Admiral Lord Viscount Nelson, Vol. III. London, 1845, p. 304-305.

57. Там же, стр. 350.

Текст воспроизведен по изданию: Адмирал Ф. Ф. Ушаков на Средиземном море в 1798-1800 гг. // Морской сборник, № 11-12. 1945

© текст - Тарле Е. В. 1945
© сетевая версия -Тhietmar. 2019
© OCR - Николаева Е. В. 2019
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Морской сборник. 1945