16. ИЗ ПИСЬМА НАЧАЛЬНИКА РУССКОЙ ДУХОВНОЙ МИССИИ В ИЕРУСАЛИМЕ АРХИМАНДРИТА АНТОНИНА УПРАВЛЯЮЩЕМУ ДЕЛАМИ ПАЛЕСТИНСКОЙ КОМИССИИ Б. П. МАНСУРОВУ

Иерусалим

1879 г. 27

<...> Благоволите припомнить, как Вы, в бытность свою в Афинах в 1859 году, любезно почтили меня знакомством Вашим. Вы тогда одушевлены были патриотической мыслью показать Россию на единоверном Востоке такой, какой она должна быть видима и разумеема [63] всеми. То, что Вы намеревались делать в Сирии и особенно в Палестине, надеюсь, видели выполненным в центре эллинского мира — в Афинах, при малом усердии и немногом умении Вашего нижайшего слуги. Чтобы выставить пред лицом самомечтательных греков с такою блестящею обстановкою нашу Русь, боголюбивую и глубоко верующую, как это Вы видели, посещая Афинскую посольскую церковь, требовался, по странному стечению обстоятельств, трудный и смелый подвиг с моей стороны, о котором не место здесь распространяться. В Министерстве Иностранных Дел, уповаю, осталась благая память обо мне из той эпохи моей жизни и службы. Не сомневаюсь, что и Ваше Превосходительство разделяли тогда доброе обо мне мнение людей, следящих за делами нашими на Востоке. Не думаю, чтобы дальнейшая служба моя в Константинополе в чем-нибудь могла изменить мою репутацию.

Итак, когда в 1865 году мне выпал жребий стать во главе нашей Духовной Миссии в Иерусалиме, я, зная Ваше близкое отношение к ней, не мог довольно нарадоваться тому обстоятельству, что между нами есть уже род знакомства и, смел бы сказать, взаимного сочувствия. Между тем, вот идет уже 15-й год моего пребывания в Иерусалиме и, по силам, управления Миссией. Благоволите проследить вниманием Вашим все это время. Был ли хотя один момент в нем, в который бы я мог польстить себя мыслью, что Ваше Превосходительство не позабыли меня, цените меня по-прежнему и отдаете мне справедливость в моих, неизменно тех же самых, стремлениях и усилиях отстоять, закрепить и, насколько могу, прославить имя России в тесном кружке моей деятельности в Святой Земле?

Как же во все эти трудные и большею частью скорбные для меня годы смотрела на службу мою здесь Палестинская Комиссия? Простите за правду, — недоброжелательно. Этот взгляд ее с моей личности переносился, конечно, и на всю Миссию, а затем он же передавался и в Министерство Иностранных Дел, и, что всего прискорбнее для меня, в самый Святейший Синод. Во все время, как П. Н. Стремоухов заправлял делами Азиатского департамента и Палестинской Комиссии, я с каждый днем мог ожидать закрытия ни в чем неповинного учреждения, над которым начальствовал. Напрасно бы я стал доискиваться, в чем моя вина и отчего я, целые 15 лет служивший в разных посольствах и при многих посланниках с репутацией человека, не неспособного к делу, в Иерусалиме оказался вдруг чуть не «камнем соблазна», и, во всяком случае, не драгоценным камнем, а булыжником, которым может помыкать всякий консул. Раз только один из деловых людей проговорился, сказав в поучение мне, что ни он, ни другой кто не виноват тут в положении дел, что тут действует не личность та или другая, а «система».

Об этой фатальной «системе» я слышал, когда еще состоял при Константинопольском посольстве, и, сознаюсь в своей слабости, [64] отправляясь сюда на новую должность, задавался иллюзийной мыслью разбить убивающую общее дело наше «систему», а именно — своим прямым искренним и как бы дружеским отношением к лицам и вещам добиться упразднения пагубного деления людей на своих и чужих. И в самом деле, я как будто годился для этой задачи, столько лет, «чужой» — по званию, был «своим» в Министерстве Иностранных Дел — по службе. Что же мешало успеху? Еще раз простите, по общему говору, но ничто, кроме Вашей личной антипатии к Миссии.

Приехав сюда (в 1865 году), я застал тут уже твердо образовавшееся убеждение, что не только не возобновится порядок вещей 1858 года, не восстановится епископское достоинство в лице начальника Миссии (столько напугавшее и турок, и греков, и западные пропаганды), но и что самое существование в Иерусалиме Духовной Миссии стало проблемой. Бывший Патриарх латинской Валерга, смеясь и потирая руки, признавался, что он не на шутку призадумался, когда узнал о назначении преосвященного Кирилла Мелитопольского в Иерусалим, но что его скоро успокоили известием из Петербурга, что все это кончится смехом.

Я вынужден говорить перед Вашим Превосходительством о том, что чувствительнее наболело у меня на сердце. В течение службы моей здесь я пережил трех консулов 28, и, как вам известно, сумел держать мир между двумя ведомствами, считавшийся в 1865 году почти уже совершенно невозможным, и в то же время успел сделать то, что, могу сказать, и во сне не снилось ни одному из консулов; кажется, всего бы естественнее ожидать после сего справедливого заключения, что, значит, и я, и Миссия делаем свое дело хорошо и приносим пользу.

Но вот в 1878 году приезжает в Петербург совершенный новичок в наших палестинских делах, прослуживший в Иерусалиме на консульском посту «без году месяц», некто г-н Иларионов, требует экстраординарных собраний Палестинской Комиссии и представляет ей проект обращения Духовной Миссии нашей в Иерусалиме в настоятельство, иначе говоря, в придворную Его Высокоблагородия церковь, в видах якобы экономии и упрощения администрации поклоннического дома.

В то же время, как меня своевременно извещают, этот человек распускает в столице обо мне и обо всей моей Миссии самые неблаговидные слухи, очевидно, надеясь добиться того, что себе наметил, если «не мытьем, то катаньем», по пословице. И что же? Безвестных заслуг и способностей человек делается в глазах Палестинской Комиссии авторитетом, и Ваше Превосходительство вместе с другими членами соглашаетесь немедленно в принципе на закрытие Иерусалимской Духовной Миссии, как излишней!

Никому не приходит на мысль в деле весьма значительной важности снестись предварительно с хорошо известным Вам по Афинам [65] нижайшим слугой Вашим, имеющим даже общей опытности по меньшей мере столько же, сколько и автор преобразовательных проектов (я начал свою службу в 1844 году с академической профессуры, когда г-н Иларионов, с позволения сказать, еще не родился), удостоившийся такой незаслуженной благосклонности в Комиссии, и потребовать от него изложения о предмете своих соображений!

Как охарактеризовать поучительный факт этот? Конечно, именем «системы своих и чужих». Ободренный таким вниманием к себе властных лиц, г-н Иларионов с первого же дня возвращения сюда из Греции Миссии 29 стал относиться ко мне с таким пренебрежением, какого я не встречал ни в Афинах, ни в Константинополе от посланников. «Не дам, не позволю, помещу, выведу» и прочие выражения вовсе несвойственного ему самовластия в связи с оскорбительными его отзывами о моей жизни и деятельности вынудили меня, ввиду возможно напрасного и общему дела нашему неполезного раздражения обоюдного, объявить ему, что личные сношения между нами я считал бы излишними. Однако же, не желая действительного раздора, я тогда донес о случившемся Палестинской Комиссии (20 июля 1878 года, № 26), указывая на один из самовластных поступков его и прося ее о восстановлении в отношении Миссии «статус-кво». Сделай она это, я не сомневаюсь, мир немедленно восстановился бы в заведениях наших. К сожалению, она оставила дело без внимания.

Разлад между людьми, служащими одному и тому же делу, — явление, конечно, прискорбное, но, вообще говоря, нередкое у нас и до тех пор, пока не выходит из своих четырех стен, терпимое, но, если при первом случае враждующая личность соединяется с чужими против своего, жертвуя интересами своего общего с ним положения и ни во что ставя честь носимого имени, то поведение ее неизвинительно. А если еще повод к разладу подан ею самою и последствия от него вполне сознаются ею, то я бы желал, чтобы Ваше Превосходительство сами решили, чего она заслуживает. Я, конечно, не менее г-на Иларионова сочувствую единоверцам своим грекам вообще и, в частности, здешней Патриархии, но не выдам им в припадке озлобления своего сослуживца, еще менее — общего с ним дела. Между тем, иларионовы, видимо, направляют дело к тому, чтобы отдать по-прежнему русских паломников в руки греков, чему помехою стоит Миссия. Оттого и неизбежно закрыть ее. Ужели у нас кто-нибудь сочувствует такой отсталой мысли? Кстати скажу: если бы у нас знали, в каком упадке находится политическое влияние России в Палестине! Оно положительно ничего не значит, тогда как французское влияние, несмотря на республику в Париже, можно назвать царствующим в Святой Земле. И это после такой славной, победоносной недавней расправы нашей с Турцией! Многократно я и говорил, и писал, что усилить свое влияние на Востоке, в частности в Палестине, мы можем только посредством миссий, коих границы до [66] того эластичны (как видим из примеров католических миссий), что вопросы всякого рода, в том числе и из внешней политики, могут целиком войти в них. При умении повести дело, тому же Консульству (а особенно Посольству) можно сделать из Миссии проводник коих угодно политических идей и целей. Что же в ответ на это делаем? Добиваемся закрыть одну и единственную свою на Востоке Миссию! Можно ли подыскать какое-нибудь разумное объяснение такому факту?

Есть объяснение, это — экономия, говорят, основание, ввиду финансового положения России, весьма достаточное к тому, чтобы отказаться от занесенной из Европы моды на заграничные миссии. Да не на Консульства ли скорее мы переняли моду у Европы? Но пусть они существуют и процветают. Мы им не мешаем. Зачем нам мешает существовать тот или другой консул — прожектер, страдающий недостатком близорукости? Оставляя аллегории, я позволю себе заметить, что самый добросовестный экономический проект г-на Иларионова был бы отказ его от 2.000 руб. золотом, получаемых им из кружечного копеечного сбора по всей России за непрошенные труды свои по управлению поклонническими зданиями 30. Разве мало ему и без того 5 тыс. руб. золотом за его всякие и действительные и воображаемые труды? 31 А между тем великодушно и достохвально проектирование, когда народные бани в заведениях наших и не вспоминаются более, и самое здание, выстроенное для них, вошло в состав консульских палат! На «копеечные» две тысячи можно отлично содержать бани, натапливая их по крайней мере всякий раз, как прибывают (обыкновенно целою партией) вновь из Яффы переутружденные и загрязненные наши паломники 32.

<...> Осмотревшись на месте и убедившись, что дело действительно ведется к этому жалкому концу 33, я, чтобы не столкнуться ни с кем ни на политическом (по сведениям, не подлежащим сомнению, в Азиатском департаменте составилось мнение, что я добиваюсь (или присваиваю себе) политического значения в Палестине Духовной Миссии. Что сказать, чтобы не обидеть лиц, когда-то любимых? Видно, не у одного страха глаза велики!), ни на церковно-каноническом, ни даже на миссионерском поприще, ограничился одним чисто поклонническим значением своей Миссии и нашел способ, путем территориальных приобретений и устройством в разных местах русских приютов, поставить ее и крепче, и весче, и, пожалуй, даже более блестяще, чем когда бы то ни было в другое время в Палестине. Могла простить мне это «система»? Я не дитя, чтобы поверить этому. Но обращаюсь к Вам, Превосходительнейший Борис Павлович, человеку честному и искреннему, в чем погрешил я пред Отечеством, царем, Богом, что стал приобретать в собственность России то, что еще осталось Божиим Провидением в Святой Земле ценного из не захваченного католиками, протестантами, армянами, [67] жидами? Ведь во всякой другой земле христианской подобного ревнителя по крайности осыпали бы похвалами.

А у нас я, прослуживший обществу русскому и Церкви Русской на теперешнем месте своем верой и правдой 14 лет, и со мною человек, стоящий не только хвалы, но блестящей награды, которого умом, тактом, смелостью и неподкупной честностью — не говорю уже о беззаветной преданности России — достигнуты мною такие невероятные результаты, смиренный драгоман Миссии 34, не только не оценены, но подвергаемся ожесточенному преследованию со стороны своего консула <...>.

Цит. по: Архимандрит Никодим (Ротов). История Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Серпухов, 1997. — С. 218-223, 243.


Комментарии

27. Поскольку ни составитель, никто другой из светских исследователей не имел доныне возможности ознакомиться с архивом Русской духовной миссии, находящимся в Иерусалиме, в некоторых случаях первоисточником для включенных по их значимости в наш сборник документов остается монография архимандрита (впоследствии митрополита) Никодима (Ротова) «Русская духовная миссия в Иерусалиме», защищенная им в 1959 г. в качестве кандидатской работы в Ленинградской Духовной Академии и переизданная недавно (Серпухов, 1997). Архимандрит Никодим (1929-1978), направленный в Иерусалим 20 февраля 1956 г. и возглавлявший миссию в 1957-1958 гг., был единственным историком, работавшим с архивом Русской духовной миссии и широко использовавшим его документы в своей книге. Впрочем, публикуемое письмо архимандрита Антонина Б. П. Мансурову, представляющее собой «вопль больной души», цитировалось в более или менее пространных извлечениях в литературе и прежде: Дмитриевский А. А. Императорское Православное Палестинское Общество и его деятельность за истекшую четверть века. — СПб., 1907. — С. 103-105; Архимандрит Киприан (Керн), О. Антонин (Капустин), архимандрит и начальник Русской духовной миссии в Иерусалиме. — Белград, 1934. Репринт. — М., 1997. — С. 154-155.

28. А. Н. Карцов (1863-1867), В. Ф. Кожевников (1867-1876) и Н. А. Иларионов (1876-1878). После него в Иерусалим вновь был назначен В. Ф. Кожевников (1879-1884).

29. В период русско-турецкой войны 1877-1878 гг. члены миссии, выехав из Иерусалима, пребывали в Афинах.

30. Имеются в виду деньги, которые доплачивала иерусалимскому консулу, в дополнение к штатному жалованию, Палестинская комиссия из своих средств. Между тем основным источником ее средств был «Палестинский сбор», осуществлявшийся по всем храмам России в Вербное воскресенье — праздник Входа Господня в Иерусалим.

31. Согласно «Штатам заграничных установлений Министерства иностранных дел», высочайше утвержденным 4 февраля 1875 г., консул в Иерусалиме получал оклад 4,5 тыс. руб., тогда как генконсул в Бейруте — 7 тыс. руб. «Добавка» от Палестинской комиссии почти покрывала различие в окладах.

32. Бани на Русских постройках были построены лишь при Д. Д. Смышляеве, командированном в Иерусалим в 1885 г. Православным палестинским обществом (см. т. 1 наст. изд.).

33. Речь шла о закрытии миссии.

34. Яков Егорович Халеби (ум. 1901), драгоман Русской духовной миссии в Иерусалиме с 1863 г., главный сотрудник и помощник архимандрита Антонина в созидании Русской Палестины.