Комментарии

1. Inalcik Н. Power relatiОпships between Russia the Crimea and the Ottoman Empire as reflected in titulature // Passe Turco-Tatar present Sovietique. — Louvain; Paris, 1986. P. 195.

2. М. З. Пакалин в своем справочнике указывает, что в иерархии чиновников Баб-и Али переводчик Августейшего Дивана (Divani Htimayun tercumani) находился на следующей ступени после рейсулькуттаба, заведущего канцелярией и непосредственного куратора дипломатии империи (Pakalin M. Z. Osmanli tarih deyimleri ve terimleri sozlugli. I. Istanbul, 1951. S. 466). Репрезентация аги в качестве переводчика османских падишахов имеет под собой то обоснование, что официальное именование должности переводчика было по сути статусной номинацией и не вполне совпадало с его должностной функцией чиновника управленческой структуры, подчиненной великому везирю и падишаху.

3. По чинам отправляемых послов Османская империя в середины XVII в. и ранее была приравнена Посольским приказом к Дании, на что указывал Котошихин. А в Данию посылались «стольники и дворяне тех родов, которые бывают в думном дворянстве и в окольничестве; и с ними товарыщи, дворяне ж и дьяки». Священная Римская империя почиталась московским двором чуть ниже: «А посылаются к цесарю посланники роду среднего, которые бывают в думных дворянах и в окольничих; а с ним товарыщ, дьяк» (Григорий Котошихин. О Московском государстве в середине XVII столетия // Русское историческое повествование XVI-XVII веков. Москва, 1984. С. 198-199). Османский двор, на наш взгляд, по основным параметрам канцелярского и процедурного протоколов отводил России ту же иерархическую нишу, которую занимали Валахия и Молдавия. Помимо отправления послов и посланников в чине чауша, высылки царю кафтанов, игнорирования принципа паритетности посольских даров, отсутствия орнаментов в посланиях и дискретном игнорировании собственной инскрипции султаном, здесь очень важную аппрезентационную роль играла ключевая формула обращения (интитуляции) османского двора в их посланиях к царям, полностью совпадающая с обращениями к воеводам Валахии и Молдавии (см. раздел «Переводы писем Зульфикара-аги на русский язык...»). Непременное размещение посольств из России на несколько первых дней их пребывания в Стамбуле на молдавском подворье должно расцениваться, на наш взгляд, в связке с упоминаемыми нормами канцелярского протокола и всеми другими признаками адресуемой России субординации.

4. Например, отправленный в Москву «большой посол» Ахмет-ага был «большим чеушем», одним из старших чаушей, в Стамбуле (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1624. Д. 1. Л. 3).

5. Тот же Ахмет-чауш (см. предшествующую сноску) перед поездкой в Москву был приставом посольства И. Кондырева и Т. Боромосова (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1624. Д. 1. Л. 6).

6. Фома (также Тома) Кантакузин не получал дипломатического ранга от османского правительства на время поездок и не имел постоянного ранга; соответственно, его миссии остались не номинированными. Всего он совершил 5 отмеченных Посольским приказом поездок в Россию. Из них первая не была самостоятельной, Фома сопровождал официального представителя Баб-и Али; последняя поездка, когда он погиб, была предпринята без дипломатического статуса. Посольский приказ знал об отсутствии посольской или посланнической аккредитации Фомы, но подыгрывал ему и в протокольном отношении принимал как посланника или посла. Эту особенность обхождения с Фомой в Москве позволяет видеть наиболее наглядно документация приказа.

Например, в ходе визита чауша Резвана и Фомы в 1621-1622 гг. приказ в царских указах и памятях в различные инстанции (в другие приказы, воеводам) указывал его как посланника султана, сопровождаемого чаушем, и всегда упоминал Фому ранее чауша. Но в «образцовой речи» посла И. Кондырева, которую он должен был произнести перед султаном, приехав в Стамбул со вторым послом Т. Бормосовым, Фомой и Резваном, турецкие представители аттестовываются иначе (Фома упоминается на третьем месте, без указания дипломатического ранга кого-либо из членов миссии): «...Присылали Вы, брат Наш и доброй приятель, к Нам, великому государю, чеуша своего Резвана да копычея с верным Вашим человеком греческие веры с Фомою, а с ними прислали к нам грамоту» (Ф. 89. Оп. 1. 1622. Д. 4. Л. 1-83, 85-87).

7. С 1601 по 1613 гг. контакты между государствами не наблюдаются (при одновременно высокой интенсивности сношений России с зависимым от империи Крымским юртом). Приведенная выше статистика строится на перечне дел в Оп. 1 ф. 89 «Сношения России с Турцией» и ознакомлении, при необходимости уточнений, с самими делами.

8. В. Тяпкин в послании царя султану поименован «стряпчим... посланным», но после некоторого колебания: дефиниция «посланный» в черновике послания заменила ранее вписанное местоимение «сто» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1666. Д. 1. Л. 45). Для толмача Даниила Конанова (1660) был придуман ранее не существовавший дипломатический ранг «гончик» (то есть малый гонец) РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1666. Д. 1. Л. 44.

9. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1666. Д. 1. Лл. 81-82 (обхождение османской администрации с В. Тяпкиным).

10. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1667. Д. 10. Лл. 94-127, 208-212, 281-282 (ход визита в Стамбуле).

11. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1668. Д. 2. Лл. 91-93 (обещания османской администрации).

12. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1669. Д. 1. Лл. 81-82 (пожелания российской стороны, грамота царя Алексея Михайловича).

13. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. Кн. 13. Лл. 70об.-73о6. (грамота царя с предупреждением о намерении России вмешаться в турецко-польскую войну на стороне Речи Посполитой). А. Курат по поводу этой грамоты заметил, что она «ничто иное, как свидетельство обращения Московского государства к наступательной политике против Турции» (Kurat A.N. Rusya tarihi baslangigtan 1917 ye kadar. S. 236).

14. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1 (дела посольств и иных миссий в столбцах).

15. Точно такая же ситуация сложилась в описываемую эпоху во взаимоотношениях Крымского юрта и Священной Римской империи: с 1663 г. австрийская империя прекратила отправление посольств в Крым, юрт же продолжал отправлять свои посольства до 1682 г. (Иванич М. Посольства крымских татар при Венском дворе в 1598-1682 гг. {из истории крымско-татарской дипломатии XVI-XVII вв.} // Turcica et Ottomanica: Сб. в честь 70-летия М.С. Мейера. Москва, 2006. С. 226-237). Одно и тоже явление в данном случае являлось производным от противоположных векторов развития международного влияния игнорируемых сообществ.

16. В предшествующем XVI в. соотношение между визитами в ту и другую стороны было еще более диспропорциональным: на 14 посольских и иных дипломатических миссий русской стороны приходится 6 миссий от османского двора (с учетом приезда Камала и трех миссий мангупского князя Искандера, из которых последняя была подчеркнуто торговой). Инициатива всех контактов дипломатического характера принадлежала русской стороне. После того, как в 1497 г. «сам султан Баязет, перед которым трепетала Европа, услышал высокомерные речи московита» (К. Маркс), прошло 15 лет прежде чем в 1513 г. великий князь Василий III добился от османского двора возобновления отношений, но прибывший из Стамбула посол Камал не имел с собой послания от султана. Примечательно, что в семнадцатом столетии возобновление отношений произошло приблизительно после такого же перерыва и в том же году (посольство 1613 г.). См.: сведения о посольствах и иных миссиях XVI в.: РГАДА. Ф. 89. Ori. 1. Кн. 1-3; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. III. Москва, 1960. С. 88-89, 276-279, 605-606; Кн. IV. С. 271-277, 306. Самый большой разрыв в обмене миссиями (более 30 лет, между княжением Василия III и серединой царствования Ивана IV, когда официальные послания пересылались через турецких торговых людей), получил отражение в мистифицированном «Послании турьского царя Салтана к царю и великому князю Ивану Васильевичу, Всеа Руси самодержцу», созданном век спустя после события служащими Посольского приказа (см.: Легендарная переписка Ивана Грозного с турецким султаном // «Изборник» (Сборник произведений литературы древней Руси). Москва, 1969. С. 509-510). Визиты турецких торговых людей в Москву с посланиями Сулеймана Великолепного, которым оказывался прием у великого князя и царя в Кремле, зафиксированы в первой посольской книге фонда «Сношения России с Турцией»: 1530-1533 гг. (лл. 333-335), 1540 г. (лл. 362-363), 1542 г. (лл. 367-368), 1549 г. (л. 386), 1550 г. (л. 392), 1552-1554 гг. (лл. 410-412).

17. Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. III. С. 276-279. Наиболее удобным местом размена посольствами русская сторона полагала районы рек Хопер или Медведица.

18. Содержание посольств после приезда в столицу обеспечивалось принимающей стороной, при этом османский двор большую часть жалования русских послов и посланников выдавал деньгами, московский двор все жалование турецких представителей (включая кофе) выдавал продуктами и другими материально выраженными средствами (во избежание «лишних» контактов членов турецкой миссии с местным населением). В состав как русского (в Стамбуле), так и турецкого (в Москве) жалования входили спиртные напитки. Одного только вина и там, и тут выдавалось больше чем по ведру на день на каждого члена посольства. В меню турецкого обеда для русских послов вино и иные спиртные напитки не входили, в меню русского обеда для турецкого посла и членов посольства входили вино, меды и пиво: РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1632. Д. 3. Лл. 108-109 (обед А. Прончищева и Т. Бармосова у везиря); 1644. Д. 1. Лл. 129-136 (жалование посольству Араслан-аги и напитки пира «в стола место», то есть царского стола без участия царя и вне его резиденции), л. 218 (чин пира «в стола место» на посольском дворе: предполагаются тосты за здоровье царя и падишаха, российскую сторону представлял стольник В. Б. Шереметев); 1649. Д. 1. Л. 150 (перевод челобитной Мустафы-чауша, в которой он указывает, что русскому посольству в Стамбуле выдавалось по 50 ефимков и 135 ведер вина в день {людей посольства 130}).

19. Так было с посольством Ивана Коробьина и Сергея Матвеева в 1634 г. Направлявшееся в резиденцию султана и великого везиря (Баб-и Али) посольство (из 50 человек) в воротах резиденции столкнулось с шествием янычаров (500 человек), и каждый из янычаров нес в резиденцию мешок с деньгами (по версии турецкого пристава, им в тот день выдавали жалованье). Турецкая сторона предложила посольству переждать проход янычаров в воротах, но после категорического отказа русской стороны послы пережидали во дворе (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1634. Д. 4. Лл. 77-79).

20. У посольства И. Коробьина и С. Матвеева, позже у И. Милославского и Л. Лазоревского дары, назначенные султану, служители дворца принимали во дворе перед «чердаком» (зарешеченным балконом) султана; подразумевалось, что султан видит процедуру передачи даров с балкона (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1634. Д. 4. Л.91; Статейный список о посольстве Ильи Даниловича Милославского и дьяка Леонтия Лазоревского. Б. м., б. д. С. 41). У послов С. Яковлева и П. Овдокимова (1628 г.) дары султану забрали во время трапезы у везиря и выставили в сенях, помещении перед залом, где проходила султанская аудиенция (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1628. Д. 3. Лл. 104-105). Так же приняли дары у А. Прончищева и Т. Бармосова (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1632. Д. 3. Лл. 117-118). Везирю в 1628 г. дары были вручены тоже до аудиенции у него (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1628. Д. 3. Л. 136), то же наблюдалось в ходе миссии П. Возницына в 1682 г. (Забелин И.Е. Посольские путешествия... С. 26). Царь принимал дары в ходе аудиенции и в том же помещении, где проходила аудиенция (Золотая или Грановитая палаты).

21. Такая процедура наблюдается, в частности, в ходе посольства С. Яковлева и П. Овдокимова (Лл. 111-112), миссии Б. Лыкова и А. Букалова (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Л. 131). Главе русского государства послания султана, великого везиря и иных везирей вручались на аудиенции главы государства: РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1644. Д. 1 (приезд и прием Араслан-аги). Л. 205-215.

22. Дважды с такой дискриминацией в ходе приема у везиря (не «великого», а у заместителя {каймакама} везирь-азама) столкнулись С. Яковлев и П. Овдокимов (РГАДА. Ф. 89. On. 1. 1628. Д. 3. Лл. 137, 209).

23. Например, в ходе посольств: С. Яковлева и П. Овдокимова (РГАДА. Ф. 89. On. 1. 1628. Д. 3. Лл 112), А. Прончищева и Т. Бармосова (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. I 1632. Д. 3. Л. 118), И. Коробьина и С. Матвеева (РГАДА. Ф. 89. On. 1. 1634. Д. 4. Лл. 100-102).

24. Те же С. Яковлев и П. Овдокимов не услышали от падишаха Мурада IV ни одного слова (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1628. Д. 3. Л. 112). И в статейном списке А. Прончищева и Т. Бармосова не отмечены какие-либо вопросы или пожелания султана; при объявлении имени и здоровья царя султан оставался сидеть (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1632. Д. 3. Лл. 117-118). Впечатления русских представителей от такого рода аудиенций во дворце падишаха нашли отражение в упоминашемся псевдопослании турецкого царя Салтана Ивану Грозному: «А имею аз седалище себе в велицей полате, а очи мои закровенны. А коли придут паши мои ко мне извещати о чем, и оне до меня не доходят за 20 мер, да понизят главы свои до земли... А приезжают в мою область инших царств поклисары (послы. - М. М., С.Ф.) и самые самодержцы, и оне гласа моего слышати не могут» (Легендарная переписка... С. 510). Царь в Москве неизменно спрашивал турецких представителей о здоровье султана, при этом вставал с престола; так же поступал патриарх Филарет Никитич (см., например:

РГАДА. Ф. 89. Оп.1. 1624. Д. 1. Лл. 34-35 (чин приема турецкого посольства). С недослушиванием своих речей султаном сталкивались и западноевропейские дипломаты (см. об этом: Dilger К. Untersuchungen zur Geschichte des osmanischen Hofzeremonieles im 15. Und 16. Jahrhundert. Muenchen, 1967. S. 86).

25. Например, в ходе приема С. Яковлева и П. Овдокимова золотное платье было возложено па членов посольства перед аудиенцией (Л. 106), та же процедура . наблюдается в статейных списках А. Прончищева и

Т. Бармосова (Л. 111), И. Коробьина и С. Матвеева (Лл. 100-102), И. Милославского и Л. Лазоревского (Статейный список... С. 48). Турецкие послы и посланники, прибывшие в Москву, награждались платьем после аудиенции.

26. Большинство османских посольств XVII в. не вручало царю (и патриарху при Филарете) подарков от султана или великого везиря. Посольские дары вручались, как правило, от имени посла. (Исключения: в 1624 г. падишах Мустафа прислал дары царю на 190 руб., в 1644 г. падишах Ибрагим и великий везирь прислали с Араслан-агой даров от себя на 489 руб.). Приехавший за два года до него посланник не привез никаких подарков (Хусейн-чауш, 1642 г.).

Объем даров (ткани, ювелирные изделия, предметы быта, воинское и иное снаряжение), вручавшихся послами и посланниками от своего имени, в денежном выражении колебался от 58 руб. (Мустафа-чауш, 1649 г.) до 780 руб. (Али-ага, 1633 г.) (РГАДА. Ф. 89. Он. 1. 1649. Д. 1. Лл. 206-213).

Цена даров из России (соболей, моржового клыка и ловчих птиц) многократно превышала цену даров из Турции. Например, три атласных кафтана, присланные царю султаном в 1624 г. стоили 190 руб., в ответ царь отправил султану в поминках мехов на 790 руб., кречетов и моржовый клык без фиксации цены, патриарх на единственный подаренный кафтан «ответил» мехами на 300 руб. Таким образом, фиксированная цена ответных даров составила 1090 руб. (РГАДА. Ф. 89. On. 1. 1624. Д. 2. Лл. 327-328).

Наиболее красноречив в паритетном дискурсе «обмен подарками» в 1630-1631 гг. Султану с посольством А. Совина и М. Алфимова из Москвы послали «поминков» от царя и патриарха на 2681 руб., ответное посольство Мутофорака-аги не привезло никакого поминка от султана или везиря, Мутофорак «ударил челом от себя» на очень скромную сумму (см.: список даров от царя и патриарха: Заборовский Л. В., Захарьина Н. С. Из документов русских посольств в Османскую империю: Приходо-расходные книги 1630-1631 и 1641-1642 гг. // Связи России с народами Балканского полуострова. Первая половина XVII в. Москва, 1990. С. 243; см. выписку о визите Мутофорака в 1631 г.: РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1649. Д. 1. Л. 207). Гр. Котошихин отмечал: «К турскому салтану посылывано с послы на 5000 рублев и болши» (Русское историческое... С. 213). В 1628 г. турки надолго должны были запомнить подарок, доставленный султану от царя в С. Яковлевым и П. Овдокимовым: белый медведь. («Да от государя ж к турскому салтан Мурату привезен медведь белой, живой, со всем медвежьим нарядом» {РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1628. Л. 98}). В день аудиенции у султана он прошел в составе посольской процессии по городу, от посольского двора до резиденции султана, затем, в ходе аудиенции, арктический гигант находился у крыльца палаты (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1628. Д. 3. Л.106). Как бы в ответ Фома Кантакузин в 1630 г. привез царю миланского («меделянского») щенка, объявив его подарком от султана (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. Д. 1630. Д. 1. Л. 80). Упомянутый медведь удивил не только турок, но и воронежских жителей. Современные воронежские историки упоминают о нем, в частности, под 1628 г. своей летописи: «Послы отплыли, на 85 речных судах (стругах), пораженные богатством и силой Руси. От московского царя они везли султану Мураду в числе других подарков живого белого медведя. Специальный струг для этого необычного путешественника тоже был оборудован в Воронеже» (http: // voronezh.pochta.ru/).

27. Дары, вручавшиеся царю и патриарху Фомой Кантакузиным, занимают особое место в истории вещественного протокола русско-турецких взаимоотношений. Фома, выдававший себя за посла, хотя никогда послом не был, позволял себе фальсифицировать не только собственные полномочия, но и статус (с подменой отправителя) привозимых им даров. От себя он мог вручить дары на 2191 руб., по цене они были принципиально больше даров, привозимых полномочными турецкими послами и посланниками, но разобраться в том, были его дары целиком заготовлены им самим или часть их все же на деле шла от османского двора (как у полномочных представителей, подарки которых, видимо, во всем объеме были казенными), на основе российских источников не представляется возможным. Понимание природы подарков Фомы также серьезно осложняется тем обстоятельством, что московский двор их закупал. При этом обе стороны называли дары «челобитьем» (то есть подарками), но обе же стороны не стеснялись торговаться. И если покупатель и продавец не сходились в цене, покупатель «дары» возвращал. В 1632 г., в частности, имел место ожесточенный спор по поводу цены «челобитья от себя» между Фомой и Посольским приказом. Приказ оценил челобитные «дары» турецкого «посла» на несколько порядков дешевле, нежели сам «посол», который должен был получить возмещение соболями. Самым ценным предметом в спорном ассортименте был мундштук (курительная трубка). Приказ оценил его в 1023 руб. 25 алтын и положил выдать «государева жалованья» за него «вдвое», то есть 2046 руб. Фома же в своей челобитной на царское имя указал, что мундштук стоит 7500 ефимков (будущих долларов, ефимок — искаженная форма от иоахимсталера). «Жалованье» ему было увеличено, но разрыв между притязаниями «посла» и «жалованьем» остался очень большим (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1632. Лл. 55-59; 1649. Д. 1. Л. 211 {запись «на пример», по другому случаю, об этом конфликте}). Двумя годами ранее, в 1630 г., приказ по указу царя вернул Фоме какую-то часть привезенных им даров (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1630. Д. 1. Лл. 235-238). Среди оставленных (выкупленных) был хорошо известный историкам оружия пернат (буздыган), хранящийся ныне в Оружейной Палате Музеев Московского Кремля как один из лучших образцов турецкого парадного оружия (см.: Государева Оружейная палата. СПб., 2002. С. 192; http: // www.ruslanka.ru/hist/turk/ pernat.html). Вручение царю Михаилу Федоровичу короны в том же 1630 г. стало наиболее ярким эпизодом длинной истории фальсификаций вещественного протокола Фомой (см. об этом ниже). Пернат был псевдочелобитьем самого Фомы.

28. Например, при приеме А. Прончищева и Т. Бармосова (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1632. Д. 3. Л. 105-107), И. Коробьина и С. Матвеева (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1634. Д. 4. Лл. 93-98).

29. Кафтаны были вручены царю и патриарху в 1624 г. (РГАДА. Ф.89. Oп. 1. 1624. Д. 1. Лл. 38, 46). Царю три, патриарху — один.

30. Неловкость с вручением короны от султана Мурада в 1630 г. Фомой Кантакузиным была усилена подтасовкой имени и персоны дарителя: султан не имел к изготовлению и вывозу короны никакого отношения (см. об этом ниже).

31. Практика патриарха Филарета: султаны ему, как правило, не отвечали.

32. С. М. Соловьев сообщает об этом (излагая беседу Б. Годунова с терновским митрополитом в 1591 г.): «Правитель хотел знать, как был держан собор об учреждении московского патриаршества, с ведома ли султана и пашей? Митрополит отвечал, что собор был держан, доложа султану» (Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. IV. Москва, 1960. С. 307). За два года перед тем константинопольский патриарх Иеремия и Борис Годунов рассуждали в связи с предполагаемым переносом престола Иеремии в Москву: «Пусть в Константинополе по приказу султана выбрали бы другого патриарха» (Там же. С. 306). В 1630 г., рассказывая в Кремле о низложении и восстановлении патриарха Кирилла на константинопольском патриаршем престоле, Фома Кантакузин указывал на санкцию падишаха в каждом случае (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1630. Д. 1. Л. 78). Управленческие прерогативы османского двора в отношении православных патриархов и подчиненных им церквей относительно недавно получили адекватную, на наш взгляд, оценку в следующем исследовании: Панченко К. А. Османская империя и судьбы православия на Арабском Востоке (XVI-XIX века. Москва, 1998. С. 10-12, 19-20). О контроле султана над выдвижением кандидатур на патриаршие престолы, его праве утверждать или не утверждать выборы патриархов в конце XIX в. см. также: Якушев М.И. Султан и царь: новые документы об избрании патриарха-араба на антиохийский престол // Turcica et Ottomanica... С. 336-345.

О репрезентации османскими падишахами самих себя в качестве наследников Византийской и Римской империй см.: Абрахамович З. Османский султан как восточноримский император (кайсер-и Рум) // Тurска et Ottomanica... С. 103-105; История османского государства, общества и цивилизации. Т. 1. Москва, 2006 (перевод турецкого издания). С. 17, 153-154; Iskra Schwarz. Konfliktverhaeltnisse auf dem Balkan und die kaiserliche Propaganda in der zweiten Haelfte des 17. Jahrhunderts // Das Osmanische Reich und die Habsburgermonarchie: Akten des internationalen Kongresses. Wien-Muenchen, 2005. S. 229-247.

Из приведенных авторов И. Шварц указывала также на привлекательность для завоевательных планов османов Вены как столицы существующей Римской империи (с. 229). З. Абрахамович заметил, что объектом притязаний («грез») Османской империи являлась не только Вена, но и Рим (с. 105). Об аналогичном понимании падишахами и различными кругами турецкого общества политики империи на западе напоминают авторы «Истории османского государства» (в связи с преданием о «красном яблоке» — «kizil elma») и М. З. Пакалин — тоже в связи с мифом о «красном яблоке», которое, по разъяснениям Пакалина, отождествлялось с Римом — конечной целью завоевательных планов османов (Pakalin M. Z. Op. cit. S. 278).

Даже восточная политика империи выстраивалась с опорой на византийскую традицию. В 1630 г. Фома Кантакузин сообщил в Посольском приказе, как везирь-азам Хосров-паша, готовясь к походу против Ирана (не удавшемуся, за что везирь поплатился жизнью. — М. М., С. Ф.), попросил у патриарха Кирилла книгу об императоре Ираклии, «который ходил на персов» и после ознакомления с ней, сказал: «Добре та книга люба» (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1630. Д. 1. Л. 76). Вряд ли книга о походах византийцев на персов, предпринятых в первой половине VII в., в самом деле могла пригодиться великому везирю, в чьем распоряжении был опыт недавних османских войн с Ираном, скорее, ему важно было продемонстрировать патриарху и его окружению уважение к византийскому опыту. Из различных источников известно также, что и в сугубо, внутренних делах османское государство демонстрировало свою приверженность к римско-византийским традициям (см. об этом, в частности: Джираудо Д. Титулы государей московских в венецианской исторической литературе и дипломатических документах XVI-XVII вв. // Рим, Константинополь, Москва: Сравнительно-историческое исследование центров идеологии и культуры до XVII в. Москва, 1997. С. 332-333). Очевидно, что мы здесь видим одну из важнейших черт османского стиля управления государством.

34. О том, что османы считают себя наследниками Рима и Византии, русская элита знала; в частности, из переписки царей с султанами. В посланиях к царям султаны называли себя владетелями Рума (в инскрипциях царских писем к султанам Посольский приказ этот формант дублировал, добавляя в некоторых случаях: «Рима»). Местом написания посланий султана непременно указывалась «Константиния». Дворец падишаха, в котором принимали русского посла Прокофия Возницына в 1682 г., именовался «Византия» (розыгрыш турок?), на это обстоятельство посол указал в статейном списке (Забелин И. Е. Посольские путешествия в Турцию в XVII столетии / Отдельный оттиск из ж. «Русская старина». 1877. С. 21). Чиновники и военачальники султана в своих письмах к царям то и дело напоминали адресату о вселенском (квазиимперском) статусе своего сюзерена: «Заступник и защититель всех четырех стран государств» (везирь и капудан Асан-паша, 1630), «Восходные и западные страны семихолмский великий государь султан Муратово величество» (азовский паша, 1634). Падишахи сами себя вселенскими государями не называли (за редкими исключениями), в России первую попытку декларировать себя вселенским, обращаясь к османам, сделал Алексей Михайлович (в устном приветствии представителя царя турецкому послу Мустафе-чаушу при его встрече у городской черты Москвы, 1649 г.: царь был назван государем «многих государств восточных и западных, и северных стран» (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1649. Д. 1. Л. 136). Этому акту предшествовали приезд иерусалимского патриарха Паисия, принятие Соборного уложения и возвышение Никона до «собинного друга» царя — ряд явлений, прямо связанных с укреплением имиджа молодого царя. Ранее, в 1645 г. при венчании Алексея Михайловича на царство, «впервые прозвучала особая молитва патриарха о воцарении русского царя над всей Вселенной» (Андреев И.Л. Алексей Михайлович / ЖЗЛ. Москва, 2003. С. 67). Спустя шесть лет после визита Мустафы-чауша Алексей Михайлович объявит себя государем многих государств в трех странах света уже в письме — к крымскому хану Мухаммед-Гирею IV. Европейцы, со своей стороны, в сер. XVII в. начали осознавать квазиимперский масштаб внешнеполитических притязаний России: «Московиты же, хотя и не являются одним целым с папистами, но вместе с другими стремятся сокрушить султана и его империю, Константинополь считают своей резиденцией, а греков, которые одной с ними веры, хотят вырвать из-под власти султана» (Из донесений австрийского резидента в Константинополе С. Ренигера в апреле-июне 1657 г. (HHStA-Wien, Tuerkei I, Karton 128, konv. 1657 (janner-Juni). Fol. 142r-153v).

35. Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Москва, 1998. С. 164 (обзор Б. Н. Флори).

36. Османская империя и страны... С. 161 (Флоря Б. Н.).

37. Зульфикар-ага и его кураторы из каких-то источников, видимо, знали о расчетах московского двора, связанных с решительной антиосманской линией короля Владислава (противоречившей настроениям большинства шляхты) и, соответственно, ага намекнул своему высокому адресату об адекватной оценке этого обстоятельства в Баб-и Али, когда 30 октября 1640 г. написал в постскриптуме ко второму письму: «В эту сторону, к Счастливому Порогу, Ваш великий посол не идет из-за чрезмерных разногласий («asuri ifraz») в Польше». (Ни о каких приготовлениях для высылки посольской миссии в Стамбул Посольский приказ турецкую сторону не извещал.)

38. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1641. Д. 1. Л. 47.

39. О существовании в течение всего 1641 г. настроений в пользу удержания Азова в длительной перспективе свидетельствует, в частности, отправление из Москвы в Азов в декабре того же года А. Желябужского и А. Башмакова, которые должен был вымерить и описать город (составить перечень крепостных укреплений, домовладений и экономически значимых объектов): РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. Д. 3.

40. Событие имело место 29 января 1642 г. Северный Донец контролировался донскими казаками, а запорожцы в годы азовского сидения составляли приблизительно половину азовского гарнизона. Афанасий Букалов в расспросной речи в Посольском приказе свидетельствовал, что нападавшими были запорожцы. Богдан Лыков, представивший 19 февраля отписку об этом происшествии, не отождествлял нападавших с запорожцами. Турецкого посланника, который первым переправился на северный берег реки (а большинство людей посольств оставались на южном берегу, где не было нападавших), но его свидетельству, убил «мужик». Но в разговоре с оставшимися в живых турецкими и татарскими представителями обвинения в том, что разгром посольств осуществлен «государевыми людьми» из Валуек, он опровергал. Вместе с тем, он же тотчас после разгрома ушел от своего товарища Афанасия Букалова, который 28 января ходил в находившийся недалеко от места разгрома Святогорский монастырь (по версии Букалова) или к поджидавшим объединенную дипломатическую миссию своим сообщникам. Кампанию Б. Лыкову в этом бегстве составили турки и татары. Вполне вероятно, что уход Лыкова от Букалова был вынужденным и в том отношении, что этого требовали турецкая и татарская миссии. Сам Лыков в ходе нападения на посольства едва не был убит адресованным именно ему выстрелом (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1640. Д. 1. Лл. 258-267 {расспросная речь А. Букалова}, лл. 306-309 {отписка Б. Лыкова, приписанная приказом также и Букалову}). Описание нападения на посольство в отписке Б. Лыкова — один из первых (если не первый) образцов рассказа в истории русской литературы.

41. С. В. Рождественский в 1907 г. впервые связал срочность созыва собора с известиями из Турции и предположил, что какие-то принципиально новые известия поступили в декабре (Рождественский С.В. О земском соборе 1642 года // Сборник статей, посвященных В.И. Ламанскому. Ч. 1. СПб., 1907. С. 94-103). Рассматриваемые сегодня источники подсказывают, что связь между поступлением писем из Турции и созывом собора была чрезвычайно короткой: всего одни сутки. Эти источники проливают наконец свет на характер заседания собора 3 января. С. В. Рождественский предположил (и с достаточным основанием), что 3 января заседало собрание приглашенной, но не избранной «земли», высшего духовенства и Боярской думы, на котором «земле» было предложено избрать лучших людей для участия в работе собора, и заявлена цель созыва собора. Л. В. Черепнин в своей известной монографии не поддержал эту точку зрения, хотя и признал, что в обращении царя к собору содержалось предложение выбрать представителей служилых людей и посада (Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI-XVII вв. Москва, 1978. С. 264-272). В свете новых обстоятельств точка зрения С. В. Рождественского получает весомое подтверждение: в течение суток московская бюрократия могла созвать потенциальный состав третьей курии, но проведение элекции, пусть в одной лишь Москве, требовало большего времени. Предположение Л.В. Черепнина об участии выборных людей в заседании от 3 января не подтверждается при внимательном чтении самих протоколов собора: на л. 19 окончание речи печатника Ф. Ф. Лихачева завершает первое заседание, с первой же строки л. 20 начинается рассказ о новом заседании (без даты), в котором не участвовал Освященный собор, то есть курия духовных лиц (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1642. Д. 1. Лл. 19-20 и др.).

41. РГАДА. Ф. 89. 1640. Д. 1. Л. 229. Имена Б. Лыкова и А. Букалова прозвучали на первом рабочем заседании собора — в зачитанном ему установочном письме (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1642. Д. 1. Л. 25).

42. Османская империя и страны... С. 209 (Флоря Б.Н.).

43. Письму Зульфикара-аги предшествовали поход украинского войска в Молдавию, брак Тимофея Хмельницкого и Розанды, дочери молдавского воеводы, турецко-украинские переговоры в связи с этими событиями. Отправление письма аги в Москву почти совпало по времени с отправлением посольства Б. Хмельницкого в Стамбул, известие о котором поступило в османскую столицу 21 февраля (см.: Крипякевич, Iван Турецка полiтика Б. Хмельницького (Матерiали) // Украiнський археографiчний щорiчник. Вип. 10/11. Киiв, 2006. С. 145). Ровно через месяц после получения письма аги в Москве синусоида украинско-турецких связей вновь пошла на убыль: в Валахии потерпело поражение украинское войско под предводительством Т. Хмельницкого (27 мая), поход Тимофея, независимо от его результата, стал причиной серьезного недовольства Баб-и Али поведением нового протеже на региональной политической сцене. Хронологию посещения Стамбула украинскими посольствами в 1653 г. см.: Заборовский Л. В. Россия, Речь Посполитая и Швеция в середине XVII в.: Из истории международных отношений в Восточной и Юго-Восточной Европе. Москва, 1981. С. 29. Симптоматично, что июльское посольство было отпущено в Чигирин без приема у падишаха, предыдущее, прибывшее 12 июня, было задержано «в связи с действиями казаков в княжествах» (Там же).

44. Османская империя и страны... С. 210-211 (Флоря Б. Н.).

45. Там же. С. 216. См. об этом и состоявшемся приблизительно в то же время украинском посольстве в Стамбул (с целью смягчения антиосманского резонанса Переяславской рады): Заборовский Л. В. Указ. соч. С. 47-48; Федорук Я. О. Мiжнародна дипломатия i полiтика Украiни: 1654-1657. Ч. I: 1654 piк. Львiв, 1996. С. 107-115.

46. См. комментарии Я. Федорука к упоминавшемуся произведению Крипякевича: Крипякевич, Iван Турецка полiтика... С. 1co-191.

47. Событие имело место в мае 1656 г. См. об этом: Uzuncarsili Э. Н. Osmanli tarihi. Ankara, 1954. С. III/2. S. 112.

48. Великие везири 1656 г.: Эрмени Сулейман-паша (был назначен в 1655 г.), Гази Дели Хусейн-паша, Зумазен Мустафа-паша, Абаза Сиявуш-паша, Боюнуяралы Мехмед-паша, Кепрюлю Мехмед-иаша, назначенный 15 сентября (правил до1661 г.). Письма Зульфикара (царю и боярину И. Д. Милославскому) написаны за 9 дней до отставки Абазы Сиявуш-паши.

49. Об агентурной связь Панайоти с австрийским резидентом С. Ренигером до 1657 г. см.: Федорук Я. О. Мiжнародна дипломатия... С. 203. Донесения Ренигера с упоминанием специфических услуг Панайоти: HHStA-Wien, Tuerkei I, Karton 128, konv. 1657 (janner-Juni). Fol. 142r-153v. (подробнее об этом будет изложено ниже).

50. Здесь любопытен отход Зульфикара-аги от османского понимания иерархического значения титула «хан»; у османов «хан» — древнейший и наиболее почитаемый элемент всего большого титула (интитуляции) главы государства, соответственно, он в туграх появляется раньше «султана» (Wittek, P. Notes sur la tughra Ottomane // Byzantion. XX. 1950. P. 268-282). Высказывавшийся в 2005 г. относительно титула главы османского государства И.В. Зайцев, пожалуй, не был прав, когда утверждал, что единственным доисламским формантом интитуляции главы османского государства являлось слово «падишах». Забытый исследователем «хан» происходил из доисламской номенклатуры тюрок и воспринимался ими в состязательном сопряжении с персидским и поздним — для тюрок — «падишахом». Применение Зульфикаром именования «хан» к царю ставит под сомнение и другое утверждение Зайцева: «Как известно, титул падишах в османской табели о рангах — высочайший из возможных, применительно к христианским монархам» (Зайцев И. В. Титулатура русских царей и османских падишахов во взаимных переводах // Международная конференция, посвященная 100-летию со дня рождения академика Л. В. Черепнина: Тезисы докладов и сообщений/ Препринт. М., 2005. С. 43-44).

51. В связи с этим отметим еще одну ошибку И. В. Зайцева, полагающего, что крымские и османские переводчики «избегали употребления слова аллах применительно к христианину» (Там же. С. 44).

52. Титул царя Михаила Федоровича в его грамоте султану Мурату (1630 г.): «Вседержителя Бога милостью мы, великий государь, царь и великий князь Михаил Федорович, Всеа Русии самодержец владимирский, московский, новгородцкий, казанский, астраханский, псковский, смоленский, тверский, резанский, полоцкий, пермский, вятцкий, болгарский и иных многих земель, и государь всеа полуночные страны, и сибирские земли повелитель, и государь земли неметцкие» (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1630. Д. 2. Л. 158). В грамоте патриарха султану титулам предшествует пышное богословие, себя Филарет Никитич именовал после султана (в царских обратное чередование именований) в следующих словах: «... Его царского величества по плотцкому рождению отец, по божественному ж изволению пастырь и учитель, и по духу отец смиренный кир Филарет Никитич, Божиею милостию патриарх царствующаго града Москвы и Всея великия Росии» (Там же. Л. 175). Тексты царской и патриаршей посланий писались по-русски; нетрудно видеть, что обычная в царских посланиях и иных грамотах формула «Божиею милостью» в цитируемом царском послании максимально приближена к формуле «Allahnang inayate ila» грамот самодержцев в Крым, инскрипции писем первых лиц Крыма и Зульфикара-аги к самодержцам.

53. «Nisif al donyaning karangiligi» («темная половина Вселенной») и «Karangilik» («Темная сторона») являются оппозициями «Полуночныя страны» интитуляции российских самодержцев. Неразличение турецкой стороной (и турецким языком) «полуночной» и «темной» стран, очевидно, вызывало ощущение дискомфорта у служащих Посольского приказа: в конечном протоколе написанного ими в XVII в. пародийного послания Ивана Грозного турецкому султану место написания грамоты обозначено как «солнечная область» («Изборник»... С. 515). Вместе с тем, неполное владение или управление севером они приписали султану, он у них «советник восточные и северские страны» (там же. С. 509). Сочетание в «востока» и «севера» в единой формуле является здесь реминесценцией фразеосочетания «иным многим землям восточным и северным государь и великий князь» в интитуляции Ивана IV (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. Кн. 1. Лл. 362, 384). Сулеймана Великолепного московский двор в то время (1540-1542 гг.) называл «государем восточным и западным» (Там же. Л. 356).

54. РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1640. Д. 1. Л. 36.

55. Вполне уместна, на наш взгляд, постановка вопроса о первичности «мохаббат-наме» в отношении «любительной грамоты» и происхождении второй (отпочковывании в форме кальки) от первой. Ближайшая известная параллель: «жалованная грамота» (калька «ярлыка»).

56. Примеры: РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Лл. 8, 186; Ф. 89. Оп. 1. 1656. Д. 1. Л.1; Ф. 123. Оп. 1. 1656. Д. 2. Л. 32; Ф. 52. Оп. 1. 1656. Д. 25. Лл. 2, 7.

57. Здесь ага повторил двадцатилетней давности опыт капудана-паши Хасана, который, выслав царю корону, решил назвать его «другом» в своем письме (РГАДА.Ф. 89. Oп 1. 1628. Д. 3. Л. 232).

58. До сер. XVII в. реис-уль-куттаб, отвечавший за делопроизводство и проведение внешнеполитических решений в Диване, не входил в первую четверку иерархии высших управленцев империи и находился на пятом месте; нишанджи, отвечавший за нанесение тугры султана на августейшие грамоты и соответствие грамот законодательству, до середины XVII в. находился на четвертом месте иерархии (после везиря, казаскера и дефтердара). См.: История Османского государства, общества и цивилизации. Т. 1. Москва, 2006. С. 133-134, 137-139.

59. РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1640. Д. 1. Л. 186.

60. И. Хаммер, ссылаясь на мнения западных дипломатов, упоминал Зульфикара как выходца из Венгрии (Hammer-Purgstall von, I. Geschichte des osmanischen Reiches. B. 3. Pest. 1835. S. 306). Это соображение вызывает сомнения по двум причинам: русской «специализации» переводчика (много ли венгров могли знать русский и турецкий языки в то время?) и инкорпорации в письменную речь переводчика именно поволжской татарской лексики, а не какой-либо другой. Венгерская версия происхождения Зульфикара-аги, вероятнее всего, сложилась из-за неправильного понимания современниками разьяснений аги о своем происхождении из мишер (маджар), татарского субэтноса, которые, действительно, родственны мадьярам (венграм). «Можаром греческой веры», обращенным в молодости в ислам, называл Зульфикара-агу в Москве Ф. Кантакузин (Флоря Б. Н. Фома Кантакузин и его роль в развитии русско-османских отношений в 20-30 гг. XVII в. // Россия и православный Восток / Вып. II-III. М., 2004. С. 269), но мусульманское имя отца Зульфикара, известное по печати переводчика, — Абд-уль-Вахаб — заставляет сомневаться в достоверности аттестации, исходившей от Фомы. Не исключено также, что характеризуемый персонаж тот самый Зульфикар-ага, который служил конюшим при дворе крымского хана Мухаммед-Гирея III и который в 1625 или 1626 г., за два или три года до свержения хана османами, был отправлен с дипломатическим поручением к двору падишаха (см. упоминание: Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Отоманской Порты до начала XVIII в. СПб.-Казань, 1887. С. 493). Напомним, что в качестве переводчика османских падишахов он в русских документах начал упоминаться с 1630 г.

61. Здесь наблюдается перекличка с сакральным для мусульман величальным именованием г. Медины: «Madina Monavvara» — «Сиятельная Медина».

62. М. Тевкелев в 1640 г. получил настоятельное приглашение великого везиря перейти на службу в Диван-и Хумаюн, но отказался, «в шерти своей стоял... служил вправду» (РГАДА. Ф. 89. Oп. 1. 1640. Д. 1. Л. 362). Эпизод этот, кроме всего прочего, указывает на высокую квалификацию переводчиков-татар. Хорошее знание ими восточных языков в некоторых случаях контрастировало с недостаточным знанием письменного русского языка; видимо, этим обстоятельством объясняются многочисленные морфологические ошибки в отдельных русских противнях текстов Зульфикара. Допустимо полагать также, что именно плохое знание письменного русского языка мешало Зульфикару-аге. писать письма в Москву или (вследствие протокольных ограничений) приписки к ним на русском языке.

62. Кулмаматов Д. С. Среднеазиатские дипломатические документы и их русские переводы XVII в. (Грамоты. Челобитные). М., 1994. С. 54; РГАДА. Ф. 89. Оп. 1 (перечень дел в столбцах); Oп. 1. 1624. Д. 1. Лл. 1-8, 57.

64. Лисейцев Д. В. Посольский приказ в эпоху Смуты. Москва, 2003. С. 369-373. Из них, по данным того же автора, арабским и персидским владели Байгозя Сарбогизин и Сунчалей Искелев, татарским и персидским — Вельямин Степанов, Амир Девлетев, татарским и турецким — Суналей Монаев и Резеп Устокасимов, остальные — только татарским (крымскотатарским и поволжским).

65. Кулмаматов Д. С. Указ. соч. С. 50-51; толмачей (устных переводчиков) с татарского и других восточных языков в разные годы первых двух десятилетий служило более 60 человек (Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 375-387).

66. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1630. Д. 5. Л. 65, 67; 1632. Д. 6а. Л. 82; 1632. Д. 6. Л. 61.

67. Например, в послании Мустафы 1624 г. (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1624. Д. 1. Л. 57).

68. РГАДА. Ф. 89. Оп. 2. Д. 14 (послание султана Мурада IV).

69. См., например, извещение (kelam iblag) великого везиря Ибрагим-паши господарю Валахии Николаю, относящееся к началу XVII в.: Э. Н. Uzuncarsili Tugra ve penceler ile ferman ve buyuruldulara dair // T.T.K. Belleten. С. V. F. 8. S. 145.

70. Крипякевич, Iван Op. cit. P. 130.

71. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1642. Д. 2. Л. 44 (наме-и шериф султана Ибрагима).

72. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Л. 51.

73. Фоме на третьем году его челночной дипломатии написали «...За твою службу и раденье к тебе Наше царское жалованье держати учнем, смотря по твоей к Нам службе и раденью» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1624. Д. 2. Лл. 194-196 {на лл. 197-198об. — аналогичное письмо патриарха}. Любопытна приписка приказа к черновику царского письма, адресованного Фоме: «Спросить у Никона (видимо, нарочного грека. — М. М., С. Ф.), ведал ли везирь те грамоты, что он (Никон — М. М., С. Ф.) привез от Фомы» (Там же. Л. 196).

74. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1641. Д. 1. Л. 4.

75. РГАДА. Ф.89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Л. 52.

76. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1630. Д. 5. Л. 55. Фома ответил тогда (22 августа), что соболи для Зульфикара-аги принял. И добавил: «Аще дайдем в Костянтин град, будем ему дати, и будет он прияти с великою радостию, что он есть делатель делам царствию Вашему, и сколько тайные дела и в грамотах царствия, что подобает перевесть, он есть тайной человек и имеет любовь верную к царствию Вашему. И о том будет разуметь, и послы царствия Вашего, и по сем произволишь ведать о хождении нашем счастием царствия твоего поспешно...» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1630. Д. 5. Лл. 67-68). «Он есть тайной человек» — то есть посвящен в тайны османской дипломатии.

77. Ф. 89. Оп. 1. 1634. Д. 4. Лл. 79-87; Д. 6. Л. 59.

78. Ф. 89. Оп. 1. 1628. Д. 3. Л. 105.

79. Его сменил известный в историографии «великий драгоман» из греков, имевший опыт переводческой работы Никульче Панайоти (Паниоти), который после своего назначения продолжал продавать сугубо секретную служебную информацию австрийскому резиденту С. Ренигеру. Из донесения Ренигера, написанного в июне 1657 г.: «Шведская королевская верительная грамота султану была передана вместе с переводом, а затем была снова отдана Паниоти для разъяснения, который мне пересказал содержание в общих чертах. Я бы не хотел, чтобы это лицо как-то пострадало или даже лишилось жизни, а я бы впал в немилость по службе». Далее, после тайно переписанного им текста послания шведского короля султану, он записал: «Я дал Паниоти некоторое количество денег с тем, чтобы он следил за вражескими переговорами и, в частности, за переговорами шведского посла, а также доставал написанные по-турецки бумаги, с тем, чтобы легче было проникнуть в суть дела. Он сообщает мне, что ему удалось прочесть кое-какие материалы, в которых речь идет главным образом о том, что в Европе есть религия, которую называют папистской, их главой является монах, находящийся все время в Риме, это — папа, которого они почитают как бога, паписты стремятся главным образом к тому, чтобы подчинить тех, кто не одной с ними веры, особенно же султана и его государство, а также шведов и их веру (HHStA-Wien, Tuerkei I, Karton 128, konv. 1657 (janner-Juni). Fol. 142r-153v.). Турецкие историки относят возникновение теневой составляющей греческого перевода к другому времени: «По причине всплеска национальных чувств, возникшего с развитием Французской революции, эти переводчики время от времени наносили непоправимый вред, вплоть до предательства. Например, во время пребывания во Франции посла Моралы Сейида Али-эфенди (1797-1802) посольский переводчик, османский грек Годрика работал на Францию, передавал французскому министру иностранных дел Талейрану копии всех писем, поступавших Али-эфенди из Высокой Порты» (История Османского государства... С. 166). Агентурная связь Панайоти с Ренигером в то время, когда Панайоти был обычным переводчиком (до 1657 г.), отмечена Я. Федоруком: Федорук Я. О. Мiжнародна дипломатия... С. 203.

80. Письмо 1649 г. не сохранилось.

81. Фома, обвиненный в попытке послать своих людей в осажденный Азов, погиб в начале июня 1637 г. от рук донских казаков. Его гибели предшествовала поездка дворянина Степана Чирикова в Москву (выехавшего туда после прибытия Фомы в казачьи курени и вернувшегося непосредственно перед гибелью Фомы) и возвращение на Дон из Москвы же атамана Ивана Каторжного, доставившего в донские курени вместе с С. Чириковым беспрецедентно большую оружейную казну (включая ядра для пушек, которые Москва ранее не посылала): РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1637. Д. 1. Лл. 43-55 (данные о заготовке в Москве боеприпасов для отправки на Дон в мае 1637 г. со сведениями об отправлениях за предыдущие годы). Азов был взят 18 июня — после подключения к штурму астраханских «юртовских татар» (ногайцев): Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. V. С. 216-217. В свете этих данных любопытен пассаж Т. Опариной из ее недавно опубликованной в ж. «Родина» ст-и: «Верность присяге и государственным интересам Порты сохранил, например, грек Фома Кантакузин. В 1637 году, следуя из Стамбула в Москву, этот османский посол переместился из Азова на территорию Войска Донского. Став свидетелем штурма крепости, он попытался предотвратить присоединение к России владений султана. Понимая, что действия казаков неминуемо разрушат план русско-османского союза, созданию которого он посвятил всю свою жизнь, а бездеятельность чиновника его уровня является государственным преступлением, Фома попытался вызвать на помощь азовскому гарнизону ногайских мурз. Узнав об этом, казаки жестоко расправились с православным дипломатом Порты, столь много сделавшим для спасения единоверцев в Османской империи» (Цит. по: http: // www.istrodina.com/rodina_articul). Любопытен здесь и тезис о «спасении единоверцев»: греки действительно выкупали русских пленных у турок и получали затем возмещение за выкуп в Посольском приказе, но у этой деятельности была сугубо прагматическая сторона: разница между ценой выкупа и суммой возмещения составляла стабильный доход вращавшихся между Стамбулом и Москвой греков. (Заметим, что выкупаемый пленник знал только лишь ту цену выкупа, которую ему объявляли его хозяин и «спасающий» пленника грек). «Спасение» могло иметь и другую форму: будущий толмач Посольского приказа Афанасий Букалов, например, был выкуплен из плена греческим купцом, но затем в течение нескольких лет отрабатывал потраченные купцом деньги на его корабле (см. об этом: С. Фаизов Хождение за три моря Афанасия Букалова // Отечественные архивы. 1998. № 4. С. 86-88). К слову сказать, современному историку стоит задуматься над тем, что в XVI-XVII столетиях любой относительно небольшой русско-турецкий или русско-крымский конфликт, независимо от его исхода, обеспечивал посредников, занимавшихся дипломатией, разведкой, торговлей и выкупом пленных одновременно, работой и доходом.

82. Об этом случае Зульфикар-ага писал: «А как они были у честнейшего у великого друга Вашего у везирь азземова величества, и в те поры толмач ни единого слова исполнить не умел. И в те поры я, холоп Ваш, те слова везирь азземову величеству по достоинству выговорил и ведомо учинил» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Л. 193-194 {тюркоязычный оригинал текста обнаружить не удалось}). Этот случай отмечен и в письме грека Ивана Петрова из Стамбула в Москву (см. об ниже). Проблема А.Букалова, видимо, заключалась в недостаточном знании им литературного османского языка. Народный турецкий (и греческий) он должен был знать хорошо, поскольку в 1616-1633 гг., оказавшись в татарском и турецком плену, после плена нанявшись матросом, плавал на каторге и торговых кораблях по всему Средиземноморью, бывал в Стамбуле. (См.: С. Фаизов Хождение за три моря... С. 86-88). Неудача во время аудиенции у великого везиря может объясняться также его вероятной растерянностью: роскошь дворца великого везиря и пышно обставленная церемония приема вполне могли смутить бывшего матроса, восемью годами ранее бродившего по улицам Стамбула в значительном отдалении от покоев первых лиц Османской империи. Несмотря на явный провал переводческой миссии и жалобы греков на неординарное поведение толмача вне протокола, Букалова (так же, как Лыкова) по возвращении в Москву наградили повышенным жалованьем (с примечанием: «иным не в образец»), что указывает на относительно успешное выполнение им специальных поручений (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Л. 372).

83. С.М. Соловьев писал о сотрудничестве Зульфикара с посольством И. Д. Милославского и Л. Лазаревского: «В Константинополе послы должны были прежде всего видеться с переводчиком Зульфикаром-агою, отдать ему государеву грамоту и жалованные соболи, посоветоваться с ним о всяких тамошних мерах, как бы лучше» (далее Сергей Михайлович неоднократно упоминает услуги Зульфикара-аги посольству): Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1963. Кн. V. С. 225-227. Для сравнения, из наказа переводчику Ивану Боярчикову: «...И как он (переводчик — М. М. и С. Ф.) приедет во Царьград, и ему видетца с переводчиком з Зельфукаром-агою и о тамошних о всяких мерах с ним посоветовать, как лутче» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1642. Д. 3. Л. 11).

84. Московский двор имел основания сомневаться в том, что корону прислал именно сультан. Она не упоминалась в посланиях султана и великого везиря, привезенных в 1630 г. Кантакузиным (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1630. Д. 1. Лл. 22-26). Тем не менее, новую константинопольскую шапку приняли. Из чина «встречи» Фомы Кантакузина у царя: «...Брат Ваш турской Мурат-салтан прислал Вам, великому государю, в поминках коруну золоту с каменьи с алмазы и с лалы. — А поднести к государю коруна послу самому блиско государя, а приняти у него посольскому думному дьяку Ефиму Телепневу и отдать казенному дьяку» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1630. Д. 1. Лл. Лл. 1-4). В ответной грамоте царя султану нет благодарности за корону или иные подарки (Ф. 89. Оп. 1. 1630. Д. 2. Лл. 158-160).

В литературе высказывалось мнение, что эта корона была заказана царем и патриархом в Царьграде (Мартынова М. В. Регалии царя Алексея Михайловича. М., 2004. С. 3), но статейный список Семена Яковлева и дьяка Петра Овдокимова, на который ссылается М.В. Мартынова, очень четко указывает на отсутствие заказа. Формальным инициатором изготовления короны выступает капудан (адмирал) Хасан-паша, не имевший должностных полномочий на осуществление подобной акции, действительным инициатором — по совокупности свидетельств — следует признать Ф. Кантакузина (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1628. Д. 3. Лл. 178-181, 188). М. В. Мартынова указывает также, что «для венца Фоме Кантакузину в Стамбуле было поручено купить алмазы, яхонты и лалы»; статейный список, из которого исследовательница извлекла приведенное выше свидетельство, четко зафиксировал, кто дал поручение Фоме: адмирал Хасан (там же. Лл. 178-179). Именно адмирал и получил ответные дары от царя (соболя более чем на 3 тыс. руб.). Примечательно восхождение мифологического генезиса короны, по версии Фомы, к императору Константину: «Приказал (якобы султан Мурад. — М. М., С. Ф.) ... зделать коруну золоту с каменьем дорогим с прежних греческих великих царей образца, какову носили коруну з благоверного великого царя Костянтинова образца, и послать ко государю царю и великому князю Михаилу Федоровичю Всеа Русии с ним же Томою в дар» (там же. Л. 178). Среди даров 1630 г. фигурирует и пернат, который, по выражению одного сегодняшнего историка «был преподнесен Царю Михаилу Федоровичу 23 мая 1630 года послом Султана Османской Империи Мурада IV греком Фомой Кантакузиным» (http: // www.ruslanka.ru/hist/ turk/pernat.html). Пернат был псевдочелобитьем самого Фомы (такого рода челобитья {дары} Фомы охарактеризованы выше). Спустя пять лет константинопольский патриарх Кирилл, инициатор первой поездки Фомы в Москву, то ли раздосадованный успехами Фомы при московском дворе, то ли в самом деле решивший проявить вящую бдительность, наказал царю и его ближним людям через силистрийского митрополита «чтоб государь велел свое здоровье остерегать от грамот турского царя и от подарков его: не было бы какого насылочного дурна от турского султана в грамотах и подарках, потому что на государя султан имеет досаду за мир с польским королем» (Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. V. С. 325). Политическая подоплека этого предупреждения сомнительна: султан в 1634 г. подтвердил мирный договор с Речью Посполитой раньше, чем был заключен русско-польский договор на р. Поляновке. Султану же в начале 1634 г. были известны крайне неудачный для русских войск ход Смоленской войны и, следовательно, вынужденное согласие России на ее ускоренное завершение.

85. Из письма грека Ивана Петрова, присланного в декабре 1641 г.: «И имею надежу на бога, что послужити Вашему царскому величеству истинною душею и прямым серцем до окончания живота своего, только обмищенье учинилось, что не повелели есте послати иного человека досужего з Богданом Ивановичем Лыковым, чтоб языку разумел и чину. Токмо послали есте Офонасья, и он не разумеет, которому богу поклоняетца. И везирь его спросил о Вашем царском великом здоровье, и он не умел дать ответу. Только и знает, грозит гречаном и говорит им, и хвалитца, как, де, я зделал у казаков над Фомою, тако ж, де, чаю зделать и над иными, да не увидят они впредь Москвы. Да только он и знает, встав поутру, пьет табак (курит — М. М. и С. Ф.), а табаке здеся заповедь большая, без пощады которого поймают и на каторгу сажают, хотя чеуша или служивых или каких-нибудь ближних людей царевых, и вельможам пощады нет» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1641. Д. 1. Лл. 162-163). Из расспросных речей грека Антона Константинова, записанных в Посольском приказе весной 1642 г. об Афанасии Букалове: Афанасий должен был разведать «турской ли царь сам прислал ко государю той коруну или он, Фома, затеяв такую коруну, зделав, привез ко государю ложно, а за то, де, Фома многие дары от государя принял. И как, де, про то услышели турские паши, и за то добро учали быть сумнительны. Да он же, де, Офонасей похвалялся и говорил: Я, де, заставил донских казаков Фому Кантакузина убить» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Л. 203).

86. Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. V. С. 464-465. Зульфикар-ага и архимандрит Амфилохий присутствовали в качестве переводчиков во время приема Тимофея Акундинова великим везирем Салих-пашой. Акундинов, выдававший себя за сына царя Василия Шуйского, содержался стамбульскими властями под арестом; позже, после принятия им ислама, бежал в Рим. Казнен в Москве в начале 1654 г. Об уровне политических и поэтических притязаний Т. Акундинова свидетельствуют его написанные в Стамбуле и обращенные к посольству С. Телепнева и А. Кузовлева стихи: «...А все те от Филарета были злых браней дела,/хотя Польска благословенной Москвы не овладела./На устье меча народ весь был пояден/и от конца до конца земли огнем попален./Почто, Москва, зло все забываешь,/а мне, природному своему, повинности не воздаваешь?» (Декларация Московскому посольству // Виршевая поэзия {первая половина XVII века}. Москва, 1980. С. 259).

87. Один из контактов аги, имеющий прямое отношение к украинско-османским связям 1653-1654 гг., отмечен Я. О. Федоруком: Федорук Я. О. Мiжнародна дипломатия... С. 202.

88. «Венец золот с каменьем яхонты червчатым и с ызумруды» (РГАДА. Ф. 52. Оп. 1. 1656. Д. 25. Лл. 58-59).

89. Патриарх был казнен в «Лазареву субботу». Вероятно, она пришлась в 1657 г. на 24 марта, что следует из датировки пребывания Парфения на патриаршем престоле, которую приводит В. Г. Ченцова: 31 июня 1656г.-24 марта 1657 г. (Ченцова В. Г. Восточная церковь и Россия после Переяславской рады (1654-1658): Документы. Москва, 2004. С. 35).

90. Главный резидент России на Востоке в то время, до 1653 г., константинопольский архимандрит Амфилохий (по оценке К. А. Панченко) был хорошо знаком с Зульфикаром-агой и помогал ему в переводческой деятельности.. Об агентурной деятельности греков в пользу России и Османской империи (против России) см.: Панченко К. А. Указ. соч. С. 94-107. После Амфилохия подробные донесения о «тайных вестях» писал его племянник архимандрит Парфений (см., например, одно из донесений 1656 г.: РГАДА. Ф. 52. Оп. 1. 1656. Д. 25. Лл. 23-32).

91. Ченцова В. Т. Указ. соч. С. 150. Приблизительная датировка события январем 1657 г. имеет своей основой приезд Д. Остафьева в Москву в марте 1657 г.: на дорогу от Стамбула до Москвы у нарочных в зимнее время уходило 1,5-2 месяца. (С Зульфикаром-агой нарочный встречался перед отъездом в Москву.) Под сближением России и Речи Посполитой подразумевается Вильненское перемирие, заключенное в ноябре 1656 г. Об ожиданиях стран-участниц конфликта вокруг Украины в связи с вильненскими переговорами и перемирием, значении перемирия для последующего кризисного развития русско-украинских отношений см. обстоятельную статью Я. Федорука: Федорук Я. Переговори Речи Посполитой з Москвою i укладания Выенського миру (1654-1656) // Переяславська рада 1654 року (Iсторiографiя та дослщження). Киiв, 2003. С. 796-861.

92. От персидского tagar — меры сыпучих тел, равной 100 мапам (ок. 300 кг); другое значение слова tagar: большая глиняная лохань.