Происхождение малорусской думы о Самуиле Кошке.

«Мир поэзии, этот идеальный мир человека, не есть пустая, бесцветная область мечтаний и воздушных призраков, одно произвольное создание фантазии, а напротив — мир поэзии творится из материалов человеческой же действительности».

(Шевыр., Ист. поэзии, стр. 11.)

Вопрос о происхождении и процессе создания народных произведений представляет так много интереса для занимающихся изучением народной литературы и вместе с тем является таким запутанным, что всякий новый факт, помогающий хоть сколько нибудь уяснению оного, достоин того, чтобы остановиться на нем, с целью уяснения основных положений о народном творчестве вообще. Таким новым фактом является помещаемый ниже рассказ, содержащийся в одной италианской брошюре 1643 года и представляющий много аналогичного с содержанием известной малорусской думы о Самуиле Кошке, а потому дающий некоторые данные для уяснения вопроса о происхождении оной. Вопрос же о происхождении малорусских дум имеет немаловажное значение: одни из них создавались народом на основании исторических событий и очень часто служили материалом для историков, пользовавшихся ими, как историческими данными; другие же явились, как подделка под народные произведения, из-под пера грамотников; поэтому весьма важно определить в каждом данном случае как подлинность думы, так и историческую достоверность передаваемых в ней фактов. Считаю необходимым сначала указать несколько общих положений о народном творчестве, которые вполне могут быть [213] подтверждены частностями, проглядывающими в разбираемой мною думе.

Если признать верною мысль, высказанную в эпиграфе, что мир поэзии творится из материалов человеческой действительности, то, относительно народной эпической поэзии, мысль эта может быть формулирована еще с большей определенностью, а именно: для создания народно-эпического произведения необходим факт, как действительность. Поэт-художник очень часто создает факт, исключительно руководствуясь фантазией, сдерживаемой только условиями типической достоверности; он, увлеченный известной идеей, вымышляет сознательно, не веря сам передаваемым рассказам, и только допускает возможность их в действительности. Народ же, как бессознательный творец поэтических произведений, в момент творчества в каждом данном случае верит передаваемому им факту, предполагая в нем реальную достоверность, и следовательно не может создать основного рассказа в произведении, руководствуясь только фантазией. Он может конечно исказить факт до неузнаваемости, перепутать различные факты, но создать совершенно новый факт на основании фантазии, повторяю, — не в его натуре. Одним словом, поэзия в его сознании — не игра воображения, не умышленное творчество, а безусловная истина, являющаяся то как свод его религиозных верований, то как кодекс нравственности, то как его история. Поэтому во всяком народном произведении должен быть в основе реальный факт, а тем более — в произведении с историческим сюжетом; но только факт этот или в истории затерялся, или в произведении исказился до того, что узнать его мы не можем. В иной исторической песне такой факт виден ясно, так что и сомнения не может быть в исторической основе ее; в иной — могло быть смешано два отдельных, но однородных факта, и наконец многие песни более общего содержания пользуются, как основой, фактами типическими, которые все-таки сложились из отдельных исторических фактов, но совершенно забытых, таковы: дума о побеге трех братьев из Азова, да и вообще все песни, передающие рассказы о плене у татар и турок. Конечно, во всех песнях можно заметить присутствие этой последней черты, т. е. что исторический факт пополняется и пересоздается на [214] основании обще-типических подробностей, собственно и составляющих характерное отличие народного творчества данной нации, но в одних песнях таких черт больше, в других меньше.

(Года три назад мне пришлось услышать в золотоношском уезде, полт. губ., песню, которая но складу своему относится не к эпическим, а к лирическим песням, и которая составлена так, что большая часть ее, в отдельным стихам, представляется заимствованной из разных песен. Однако же упоминаемый в ней факт убийства да два собственных имени навели меня на мысль, что песня создана на основании какого-то действительного происшествия. Оказалось, что предположение мое было верно: я узнал впоследствии, что лет 10 назад в м. Гельмязове, золотон. уезда, было совершено убийство старшины Ярмилки братьями Томиленками, и этот то факт и послужил поводом к созданию песни. Может быть через несколько лет песня эта будет совершенно забыта, или пересоздается до того, что и собственные имена из нее совершенно исчезнут, и в этом последнем случае будущий исследователь народных песен, не зная этого факта, естественно может прийти к выводу, что песня создана на основания фантазии с известной типической обстановкой. Во избежание этого, считаю уместным при случае сообщить ее здесь.

Не хилися, явороньку, — ще-ж ты зелененький!
Не журися, козаченьку, ще-ж ты молоденький!
Не рад явор хилитися — вода корень мые,
Не рад козак журитися — так серденько ные.
Заимствовано из песни «Стоить явир над водою».
Тай по морю, по синёму два лебеди вьются,
А на тих же Томыленкив кайданы куются.
Закували Томыленкив, повезли селом;
Селом везут, селом везут, сильцем накидают.
Образ лебедя весьма часто означает разлуку с свободой.
За ним ёго стара мати и плаче та рыдае.
Не плач, мати, не плачь, стара, — сама провинила,
Що хорошего сына породила, тай не оженила.
Томиленки были двоюродные братья.
Продай, мати, волы крутороги, выручи з неволи;
Продай, мати, бычки и телички, выручи з темнички!
 
Лучше-ж мени, моя мати, у поли орати,
А ниж мени, моя мати, з тюрьмы выглядати.
Лучше-ж мени, моя мати, у лузи з косою,
А ниж мени, моя мати, у тюрьми з красою,
Лучше-ж мени, моя мати, ципом молотити,

А ниж мени, моя мати, зализо носити.
Кажется, новый способ сравнения, указывающий, как на крайнюю тяжесть, на земледельческие работы.
Було-б тоби, мий сыночку, горилки не пити,
Було-о тоби, мий сыночку, Ярмилки не бити.
Томиленки совершили убийство, будучи подпоены.) [215]

Дума о побеге Самуила Кошки из турецкой неволи, по моему мнению, должна быть отнесена к тому роду песен, в основе которых находится исторический факт, соединенный затем с таким же историческим фактом, только относящимся совсем к другим лицам, и наконец пополненный вышеуказанными типическими подробностями. Дума о Самуиле Кошке, самая длинная и более других сохранившаяся, известна была до последнего времени только в издании г. Лукашевича «Малорусские и Червонорусские думы и песни» (1836 г.) и записана в 30-х годах в полтавской губ. Перепечатана она была затем в Сборнике Максимовича (1843 г.) и в «Исторических песнях малорусского народа», изданных в 1874 г. Этот, к удивлению, единственный вариант думы в последнее время пополнился другим вариантом, сообщенным г. Горленком на страницах декабрьской книжки «Киевской Старины». Последний вариант, записанный со слов бандуриста Ивана Крюковского в Лохвицком уезде, полтав. губ., представляет жалкие обломки некогда стройного целого, впрочем до известной степени дополняющие прежний вариант, записанный г. Лукашевичем. Излагая содержание думы, я буду руководствоваться обоими вариантами, так как начало ее сохранилось, хотя в самом отрывочном виде, в варианте Крюковского.

«У лузи Базалузи», в курене, проживал гетман козацкий «Кишка Самийло» с 40 человеками «нетяг», не ведая никакого горя. Однажды по Черному морю ехало галерою «молоде паня, турецьке баша»; увидел он Луг-Базалуг, прибыл туда, захватил в плен Самуила Кошку с товарищами и, заковав их в цепи, отправился на своей галере «до дивки Санжакивны». Так передает факт пленения вариант Крюковского. В варианте, записанном Лукашевичем, мы видим уже продолжение, так как там говорится, что из Трапезонта выехала парадная галера, на которой были «Алкан-паша, трапезонськее княжа», 700 турок, 400 янычар и 350 (пивчвартаста) бедных невольников, между которыми находились «Кишка Самийло, гетьман запорозський и Лях-Бутурлак, ключник галерський, сотник переяславський, недовирок християнський, що був тридцать лит у неволи, двадцать чотыре як став на воли, потурчився, побусурманився для паньства великого, для лакомства нещасного». Когда они далеко отъехали [216] от пристани, Алкану-паше приснился сон, предвещавший что-то недоброе, а именно: что галера его ограблена, что его янычары изрублены, а невольники все оказались на воле, и что гетман Кошка его самого на три части разрубил и в море побросал. Бедные невольники хотя хорошо знали, что этот сон означает, но ничего не сказали, а Лях-Бутурлак, успокоивая Алкана-пашу, предложил только, чтобы ему поручено было зорче следить за невольниками и крепче их заковать. Затем подъезжают они к городу Козлову, где проживает «дивка Санжакивна», в гости к которой и отправляется Алкан-паша. Но, не доверяя вполне Ляху-Бутурлаку, посылает он к галере двух турок для наблюдения, чтобы Лях-Бутурлак не вздумал отпереть Самуила Кошку и его товарищей. Посланные турки подслушивают разговор Кошки с Бутурлаком: на просьбы Кошки освободить его из оков Бутурлак предлагает ему отречьея от веры христианской, — тогда, говорит, «будешь у нашого пана молодого за ридного брата цробувати»; на это предложение Кошка дает ответ исполненный негодования и брани, за что Лях-Бутурлак бьет его и обещает держать строже всех. Тогда посланные турки извещают Алкана-Пашу, что он имеет верного слугу в Ляхе-Бутурлаке и потому может спокойно пировать. Алкан-паша, получив это известие, очень обрадовался и послал на галеру много всяких напитков для Бутурлака. Последний, грустя о том, что не с кем ему о вере христианской поговорить, решился посадить рядом с собою Кошку и стал угощать его; но Кошка, в то время как Лях-Бутурлак все выпивал, тайком выливает подаваемое ему угощение и, дождавшись того момента, когда Бутурлак так напился, что с ног свалился, достал из под подушки его все ключи и отдал невольникам с словами: «один другого одмыкайте, кайданы из ниг — из рук не кидайте, полуночной годины дожидайте”.

Вариант Крюковского не передает этих подробностей и представляет Ляха-Бутурлака совсем иным, а именно: он, услышав сон паши, коротко успокоивает его и сейчас же, давая Самуилу Кошке ключи, говорит:

Цытьте хлопци, не гремите
И зализом не стучите; [217]
Дружка дружку одмытйте,
Зализо у Чорне море метайте,
И молодого паню, турецького башу, и панят ёго
У Чорне море из галеры скидайте».

Факт этот, как увидим ниже, имеет очень важное значение. Но продолжу далее пересказ содержания.

Когда в полночь прибыл к галере Алкан-паша и увидел своего верного ключника крепко спящим, то отдал приказание осмотреть всех невольников, при чем обман Самуила Кошки вполне удался, так как осматривавшим и в голову не пришло попробовать, заперты ли замки при кандалах, и они ограничились только беглым осмотром. Когда все успокоилось, козаки сняли с себя оковы, изрубили всех турок, а

Кишка Самийло Алкана-пашу из лижка взяв,

На три части ростяв,

У Чорнее море побросав...

Между прочим он отдал приказание оставить спящего Ляха-Бутурлака в живых, в надежде, что он может оказаться еще полезным для них. Покончивши с врагами, невольники пустились в дальнейший путь. Не скоро проснулся Лях-Бутурлак, и когда узнал о случившемся, то поклонился Самуилу Кошке и, покаявшись в своем прежнем поведении, подал совет половину Козаков посадить на весла, а половину нарядить в турецкие костюмы, чтобы обмануть турок, которые выедут из Цареграда встречать Алкана-пашу. Так и поступили. Действительно, когда они стали подъезжать к Цареграду, навстречу им выехало 12 турецких галер. Лях-Бутурлак стал впереди, замахал турецким флагом и сказал туркам, что Алкан-паша с похмелья крепко спит, и что побывает у них на обратном пути. Затем козаки благополучно прибыли к Днепру.

Тут я оставляю пересказ думы, так как дальнейшее ее содержания не относится к интересующему меня вопросу о ее происхождении, и перейду к сличению рассказа думы с сказаниями летописцев о том же факте.

Какие же исторические данные представляет собою разбираемая нами дума о Самуиле Кошке? [218]

Просматривая Летопись Грабянки, Величка, Самовидца, Летописи, изданные Белозерским, Историю Руссов, Летописное повествование о Малой России Ригельмана и др., мы находим краткие известия о Самуиле Кошке, и известия почти везде однородные, а именно: почти все эти источники упоминают о том, что Кошка был пленен турками, но о бегстве его из неволи ничего не говорят.

Проследим рассказ о Кошке по упомянутым и другим источникам, дабы определить, какие известия были в разные времена об этом герое думы, может быть даже, — только как слухи.

В Истории Руссов читаем, что, когда в 1598 году некоторые малороссийские полки, в противовес полякам, выбрали себе гетманом Сагайдачного, «поляки, в опровержение гетмана Сагайдачного, а больше, чтобы всеять вражду и междоусобие в войсках малороссийских, выбрало с приверженными к ним полками гетманом из сотников Демьяна Кушку; а он, вздумав прославить себя военными успехами и заслужить общее тем уважение, отправился с войсками своими в Бессарабию для освобождения пленных христиан, тамошними татарами на границах Подолии забранных. Но, приближаясь к г. Аккерману, был аттакован турками и татарами и от них взят в плен и истреблен» (История Руссов, стр. 46.). На основании этого источника, такой же рассказ передан в Истории Малороссии Н. Маркевича (Т. I, стр. 104.). В приложении к летописи Самовидца, под заглавием «Краткое описание Малороссии», упоминается под 1620 годом Самойло Кушка, как соучастник коронного гетмана Жолкевского в известной цоцорской битве с турками, с прибавлением, что его «турки живого в полон взяли» (Изд. 1849 г., стр. 4; изд. 1878 г., стр. 216.). Почти теми же словами передается это известие в летописях изданных Белозерским (Краткое летоизобразительное знаменитых и памяти достойных действ и случаев описание (стр. 56); Хронология высокославных, ясновельможных гетманов (стр. 111); Иминная перепись малороссийских хетманов (стр. 191).), а равно в летописи Грабянки (Летоп. Грабянки, стр. 25; там же, стр. 260.), с отнесением факта пленения к 1620 г. В приложениях к летописи [219] Величка находим такие же известия, с указанием и места погребения Кошки; в первом из них читаем: «1620 года гетман Самойло Кошка на урочище, прозываемом Цоциора, турками убит и в городе Каневе погребен» (Летоп. Величка, т. IV, стр. 151.), во втором находим и более подробное известие: «1620 года гетман козацкий Самойло Кошка с козаками, при гетмане коронном Жолковском, во время султана турецкого Османа Гордого, на коварной, под видом мира с поляками, на урочище, прозываемом Цоциора, войне находился, но взят ли он турками в полон и выкупили ль его козаки из того полону так, как Зеновия Богдана Хмельницкого, или ни, — неизвестно; токмо сие заподлинно вестимо, что он гетман Кошка в городе украинском Каневе погребен, чего в доказательство там его гроб свидетельствует» (Там же, стр. 155-156.). В Истории Малой России Бантыш-Каменского Самуил Кошка является преемником Сагайдачного, но о времени его гетманства и участии в походах Козаков против турок 1614, 1615 г. и 1616 г. говорится крайне неопределенно и только замечается, что он «попался в плен к туркам» (Т. I, стр. 183-184.). Наконец в «Летописном повествовании о Малой России» Ригельмана говорится, что «в битве при Цоцоре козацкий гетман Самойло Кушка и Богдан Хмельницкий с прочими попались в полон, кои по дву годах искуплены на обмен плененными татарами» (Ригельман. Летоп. повеств., стр. 36.).

И так, почти во всех цитированных нами источниках мы встречаемся с фактом пленения Самуила Кошки турками, при чем, как на место и время пленения, все они указывают на цоцорскую битву 1620 года, за исключением малодостоверного вообще источника — Истории Руссов, по которой Кошка попал в плен во время похода в Бессарабию, вблизи Аккермана, причем назван он не Самойлом, а Демьяном. Оставляя в стороне темное сведение Истории Руссов, не можем не указать на два другие свидетельства, противоречащие приведенным нами извлечениям. Таковы, во 1-х, письмо известного кошевого атамана Серка к [220] крымскому хану, писанное в 1675 году, где о Самуиле Кошке, как о гетмане, и его походах упоминается до 1575 г., так как далее говорится, что «по нем року 1575 Богданко з козаками Крим воевал и плюндровал» (Летоп. Величка, т. II, стр. 380.), и во 2-х тесть писем самого Кошки к коронному гетману Жолковскому, писанных во время походов его в 1601-1602 г.г. сначала в Молдавию, а потом в Ливонию (Listy Stanislawa Zolkiewskiego, стр. 107, 108, 114-117.). Правда, письмо Серка в вопросе о времени плена Кошки не имеет значения строго исторического свидетельства, как писанное спустя сто лет и основанное на воспоминаниях и слухах, за то письма Кошки, по времени написания, занимают такой срединный пункт между свидетельством Серка и известиями летописцев, что могут служить подтверждением как того, так и других, и если предположить, что Самуил Кошка участвовал в походах в Молдавию и Ливонию по возвращении из плена, тогда известию Серка должно дать предпочтение, а если допустить, что походы были раньше плена его, тогда надо дать веру известиям летописцев. Издатели «Исторических песен малорусского народа» (Историч. песни, Т. I, стр. 227.), основываясь на том, что письма к Жолкевскому на обратном пути из похода в Ливонию в начале писаны Самуилом Кошкой, а последнее письмо из того же похода писано некиим Гаврилом Крутневичем, отдают предпочтение известию Серка и делают предположение, что Самуил Кошка умер на обратном пути из похода. Подтверждением этому предположению является повидимому Боркулабовская Хроника, изданная г. Кулишом в материалах для «Истории воссоединения Руси», в которой читаем: «року 601 были у Швецыи козаки запорозкие, люду четыре тысечи. Над ними был гетманом Самуель Кошка. Там же того Самуйла убито, а поховано у Киеве» (Кулиш, Материалы, т. I, стр. 77.). По известие Боркулабовской Хроники, так положительно говорящей о смерти Кошки, решительно опровергается двумя письмами его к Жолкевскому, помеченными 1602 годом, из чего ясно, что Кошка был жив во время обратного пути из похода и, следовательно, не был [221] убит во время войны, не говоря уже о несообразности таких двух известий, как смерть Кошки в Швеции и погребение его в Киеве. Мало вероятия за собою имеет и предположение издателей «Песен малорусского народа» о смерти Кошки на обратном пути из похода, основанное на том, что последнее письмо с похода писано другим лицем, именно Гаврилом Крутневиче. Последнего подпись в качестве простого каневского козака мы находим на рукописи Киево-Михайловского монастыря (Рукоп. № 1636. Перевод Нового Зав. на южнор. наречие, 1581 г., Валентина Некгалевского.), с датою 1610 г., и на письме к Жолкевскому он подписался просто: Гаврило Крутневич и все запорожское войско, а следовательно он не заступил место Кошки в качестве гетмана, Кошка же подписался везде словом старший, которое заменяло тогда слово гетман. Самуил Кошка в последнем письме своем к Жолкевскому причиною возвращения своего из похода выставляет недовольство Козаков и крайний недостаток в содержании (Listy Stan. Zolkiew., стр. 116.) и согласно с ним говорит об этом Гейденштейн (Rainolda Heidensteina. Dzieje Polski. T. II, стр. 448.). Составители сборника песен в подтверждение своего предположения ссылаются еще и на то, что в думе говорится, будто Кошка возвратился из плена при гетмане Скалозубе, т. е. около 1599 года. Но если доверять думе, то можно прийти к выводу покойного М. А. Максимовича, что Кошка, пробывший в неволе 54 года, попал в плен в 1534 году, что уж совсем невероятно (Сборн. украин. песен 1849 г., стр. 31.). Свидетельство думы о возвращении Кошки из плена по всей вероятности есть типичная прибавка, вызванная желанием представить цельный и законченный рассказ.

Среди таких противоречивых свидетельств о времени пленения Самуила Кошки, не дающих возможность решить этот вопрос хотя бы с приблизительною точностию, мы желали бы удостовериться по крайней мере в том, подтверждается ли историей самый факт пленения его, а равно и возврата из неволи. Положительному разрешению этого вопроса весьма много, повидимому, мешает то обстоятельство, что польские известия о цоцорской битве молчат о пленении такого крупного лица, как козацкий атаман; но по этому нельзя еще утверждать, что факта такого [222] вовсе не было, скорее можно предположить, что наши историки факт этот, случившийся может быть раньше, по слухам приурочили только к такому крупному событию, как битва при Цоцоре, и это отчасти может служить подтверждением того, что Кошка пленен был около этого времени. Как бы ни было, мы не можем отвергнуть летописных свидетельств, единогласно удостоверяющих тот факт, что Кошка действительно был пленен турками. Сопоставляя же рассказ летописцев с рассказом думы об обстоятельствах этого пленения, мы не видим в них ничего почти общего. Летописи передают факт пленения, а основной рассказ думы — освобождение из неволи. Если о факте пленения упоминается в варианте думы, записанном со слов Крюковского, то, как было уже сказано, это позднейшая прибавка, отличающаяся обще-типической картиной нападений татар и турок на козацкия стоянки, летописцы же, говоря о пленении Кошки, руководствовались народными о сем преданиями, но только не теми, которые вошли в состав думы.

О времени пребывания в плену ни дума, ни летописи почти ничего не говорят, если не считать в думе указания на грубое обращение с пленниками; но это также общетипическое место, встречающееся во многих песнях.

Что же касается самого факта бегства из неволи, т. е. главного предмета думы, то о нем летописцы совершенно умалчивают. Только у Ригельмана сказано, что Кошка вместе с Богданом Хмельницким и прочими через два года были выкуплены в обмен на плененных татар; но откуда почерпнуто Ригельманом это известие — неизвестно. Остальные летописи сообщают лишь о том, что Кошка был пленен, а История Руссов добавляет — и истреблен. Одни приложения к летописи Величка дают повод предполагать, что рассказы о возвращении Самуила Кошки из плена существовали, ибо в одном из них сказано: выкупили ль его казаки, или нет — неизвестно, но только известно то, что он погребен в Каневе (о чем говорит и дума).

Если таким образом о бегстве Кошки из плена летописные сказания совсем молчат, то мы в праве усумниться в существовании этого факта, особенно если примем во внимание, что те же сказания почти в один голос сообщают о пленении [223] его; значит, о бегстве Кошки из плена мало говорили народные предания, а может быть их и совсем не было, да и думы во время составления сказаний может быть также не существовало, особенно в том виде, в каком мы ее знаем, потому что, будь она, наши летописцы, не особенно разборчивые в материалах, непременно воспользовались бы ею для рассказа.

Откуда же, на основании каких данных мог явиться народный рассказ об этом сомнительном бегстве?

О Самуиле Кошке, как о народном герое, попавшем в плен к туркам, ходило конечно много рассказов; когда пронесся слух о его возвращении, хотя бы посредством обмена или выкупа пленных, народная фантазия легко могла нарисовать по своему картину этого возвращения, создав ее по типу готовых рассказов о бегствах разных пленников. Правда, в думе является много не типических черт, а исключительных подробностей; но они-то именно, при молчании летописцев о бегстве Кошки из плена, и заставляют нас предполагать, что факт такого бегства существовал, но не с Самуилом Кошкой, а с кем-нибудь иным; народной же фантазии ничего уже не стоило приурочить этот факт к своему герою, особенно если факт случился в то время, когда в народе очень свежа была память о Кошке. Оправданием этого моего предположения может, кажется, служить упомянутый мною в начале рассказ, переданный в итальянской брошюре, о бегстве одного знатного русского офицера вместе с другими невольниками и истреблении ими богатой турецкой галеры и убийстве командовавшего ею паши. Брошюра эта издана в Риме в 1643 году, а русский перевод оной сообщен мне В. Б. Антоновичем, с пояснением о месте хранения и отыскания оной, которое подлинником приводится здесь же в примечании.

(Брошюра издана в Риме в 1643 г. в типографии Григигани на италианскои языке. Автор рассказа не известен, но можо догадываться, по его содержанию, что он составлен участником описываемого события Сильвестром из Ливорна, которого деятельность во время подготовления восстания повольников особенно тщательно оттенена. Италианской брошюры пак не удаюсь встретить, но в рукописном отделении Института Оссолинских во Львове мы нашли два различные перевода этой брошюры на польский язык. Один перевод, более древний, писанный почерком XVII столетия, находится в записной книге Петра Яблонского (в каталоге рукописей № 6). Эта записная книга содержит 19 различных статей, по большей части ученых трактатов и исторических повествований, переведенных из языков: латинского, русского, италианского и венгерского на польский; в том числе находится и «Известие о замечательном происшествии». Другой вариант перевода находится в рукописи, помеченной в каталоге номером 967; это небольшая рукопись in quarto, состоящая из восьми листков; она содержит только одну статью — именно: перевод указанной нами брошюры. Рукопись эта писана почерком начала XVIII столетия и представляет перевод того же италианского текста, только более поздний и менее удачный. Наш перевод сделан по варианту, помещенному в записной книге Яблонского. — В. А.) [224]

Приводим любопытный текст этой брошюры с следующим пространным ее заглавием:


Известие о замечательном происшествии, недавно случившемся: о том, как взята была лучшая турецкая галера, бывшая под начальством Анти-паши Мариоля, как получили свободу 207 человек невольников христиан из польской Руси и 70 невольников из других христианских стран, как взяты были в плен 40 турков и 4 богатых еврейских тупца, как убит был упомянутый Анти-паша со многими другими турками, и какая богатая добыча найдена была на галере.

Некий знатный офицер русин, по фамилии Симонович, находился в плену у турецкого царя в продолжении многих лет вместе с другими земляками своими. Он возымел твердое намерение освободить себя и земляков из тяжелой неволи и в течении трех лет обдумывал и подготовлял план избавления своего совместно с товарищами. Содержался он в каторге на изящной и отборной цареградской галере, находившейся под начальством жестокого Анти-паши Мариоля. Наконец в ноябре 1642 года он начал подготовлять средства для освобождения с большею осмотрительностью и в глубокой тайне, съобща с некоторыми более близкими и верными товарищами. Когда галера находилась у крепости Азова (в подлиннике Asach?), он стал приносить понемногу ружейный порох и, завязывая его в мешки, отдавал на хранение некоему русину Микуле. Этого Микулу Анти-паша считал вполне верным себе слугою и предоставил [225] ему должность эконома, поручив ему заведывать съестными припасами, назначенными как для его личного стола, так и для продовольствия турецких солдат и невольников; турки поэтому не наблюдали над поведением Микулы, он во всякое время расхаживал без цепей по галере, и только на ночь на него налагали оковы. Пользуясь своим положением. Минула припрятал мешок с порохом, которого собралось до 40 фунтов, положив его среди мешков с сухарями, где, по милости Божьей, его не заметили ни шпионы, ни сторожа турецкие. В ноябре галера, совместно с шестью другими, снялась с якоря и приплыла в Царьград; из одной галеры успел убежать невольник грек и донес султану, что, не смотря на его указы и распоряжения, обеспечивавшие безопасность греков, Анти-паша захватил в плен на свою галеру 40 человек из этого народа. Султан сделал выговор Анти-паше и приказал ему отпустить греков на волю. Но паша не желал исполнить этого приказания и потому 9 ноября, накануне св. Мартына, он в полночь снялся с якоря, распустил все паруса и отправился в путь; остальные шесть галер получили приказание на другой день следовать за ним в Наполи ди Романия, где паша предполагал провести зиму и вести выгодные торговые сделки с купцами этого города. Когда галера достигла Белого (Мраморного) моря в двух милях от Цареграда, капитан (сотник?) Иван Симонович и его товарищи русины сочли, что им представился случай освободиться из плена раньше, чем они надеялись; они решили ускорить исполнение своего предприятия, пока их не настигнут остальные шесть галер. Переговоривши быстро между собою, они при готовились: каждый из них запасся камнем, лопатою или топором, некоторые же припасли сабли и спрятали их между скамьями; сабли эти в ту ночь роздал им юноша, по имени Сильвестр из Ливорно, которого и султан и Анти-паша считали искренним и убежденным ренегатом, между тем как он оставался в тайне христианином и состоял искренним пособником заговора. Юноша этот при наступлении ночи улегся среди турецких солдат и притворился спящим. Между тем капитан Симонович, который был прикован цепью к первой скамье, стал фитилем поджигать порох, лежа под скамьею, один же из товарищей старался закрыть его собою; [226] порох этот был подложен под доски в задней части галеры, под то помещение, где ночевал сам Анти-паша и с ним 37 солдат турецких. Шесть солдат были расставлены на ночь на галере в качестве часовых; они заметили, что у капитана блестит в руках огонь и окликнули его, спрашивая, что он делает? Симонович ответил, что он курит трубку; турки удовлетворились этим ответом и успокоились. К несчастью порох оказался отсыревшим и, не смотря на двукратную попытку, не вспыхнул; заметив это Сильвестр, лежавший среди турецких солдат, незаметно прополз по галере и принес русскому капитану горящих углей, завернутых в тряпку; последний бросил уголья вниз в то место, где был заложен порох; наконец последовал взрыв, хотя менее сильный, чем ожидали, по причине порчи пороха от сырости; от взрыва тем не менее взлетели на воздух 28 турок и загорелись каюты и паруса; огонь стал осыпать остальных турок, которые принуждены были полуживые бросаться частью в море, частью среди русинов невольников. Среди смятения и криков, поднявшихся вследствие взрыва и пожара, проснулся в тревоге Анти-паша Мариоли; он выбежал на палубу исполненный ярости, стал громко браниться и кричать: «ах, вы христианские собаки! не трогаться с места, изменники! сидеть смирно!» Но русины храбро схватили камни, сабли и другое оружие и бросились на турок с криком: «вот, вот, сейчас овладеем галерою!» В это время капитан Симонович схватил саблю, напал с неотразимою отвагою на пашу и нанес ему смертельный удар со словами: «не сносить тебе головы, проклятая собака!» Затем он бросился вместе с товарищами на других турок. Вся задняя часть галеры покрыта была оторванными членами и отсеченными, облитыми кровью головами, которые русины сбрасывали в море. По счастливому для них стечению обстоятельств, турки не могли пустить в дело луков, ибо тетивы их были уничтожены горящими углями, падавшими из пылавших кают, так что только два или три лука осталось годными к употреблению. Из них двумя стрелами ранен был в туловище и в руку капитан Симонович; затем он подвергся большой опасности, ибо один старый, крепкий турецкий солдат бросился на него с желанием доконать его, но товарищи пришли ему на [227] помощь во время; турок храбро и упорно сражался с дьявольскою неукротимостью; долго русины не могли его одолеть, пока наконец не пронзили его вопьем; он пал с страшным пронзительным криком.

После продолжительной схватки невольники с Божиею помощью одержали полную победу; они немедленно стали разбивать свои оковы с большим грохотом и, вслед затем бросились к канатам, желая распустить паруса, но при этом почувствовали необычную тяжесть; осмотрев паруса, они увидели, что многие турки укрылись туда, пользуясь смятением; последние просили о помиловании, и невольники согласились подарить им жизнь и объявили их пленниками. Другие турки бросались в море из-за спасения жизни, а человек 8 или 10, в том числе и сын Анти-паши, спрыгнули в шлюпку; из галеры видно было, как лодка эта, полузалитая водою, кружилась по морю; весьма вероятно, что она потонула.

Освободившихся невольников на этой галере оказалось более 250; все это были отборные, молодые и храбрые христианские воины. Лишь только кончилась битва и водворился порядок, тотчас все бросились в веслам и стали грести со всех сил; они быстро помчались по морю, тем более, что дул попутный ветер. Они беспрерывно работали веслами и плыли в течении семи дней по направлению к Калабрии, намереваясь пристать к гавани в Чивита-Веккии, порт Орвиетской области, там высадиться, поклониться святым в Риме и оставить галеру в подарок святейшему папе Урбану VIII. Во время пути случилось, что галера встретила фелюку турецкую, в которой плыли семь человек туров; последние, увидев одну из своих галер, приблизились к ней, спрашивая, нет ли на пути христианских кораблей? Один из русинов, выдавая себя за турецкого начальника, ответил им, что кораблей христианских в море нет, и ласково пригласил их к себе, предложив угощение. Но когда они взошли на галеру, то русины разразились громким хохотом, турки же с крайнею грустью увидели себя неожиданно в плену. В восьмой день плавания поднялась страшная буря; она поломала 17 весел и раздробила руль галеры; вследствие этого беглецы должны были сократить путь, она пристали к берегу в гавани Мессине, где и по [228] ныне находится упомянутая галера со всеми взятыми на ней богатствами, которые будут исчислены ниже.

Достойно замечания то обстоятельство, что в горячей схватке с турками убит был только один русин а ранено до 20 человек; притом несколько человек сидевших в той стороне, где произошел взрыв, получили обжоги.

В добычу освободившимся невольникам поступили пленники: 34 турка, 2 турчанки, 3 мальчика, два негра и 4 богатые купцы евреи, предложившие 10,000 скудов (талеров) выкупа. Сама, галера, принадлежавшая к цареградской дивизии флота, была лучшая и богатейшая во всем турецком флоте; она вся была вызолочена, снабжена 15 прекрасными парусами различной величины, 8 большими канатами, 12 якорями, 7 большими пушками, 12 меньшими медными. Кроме того на ней оказалось: 250 мушкетов, большой запас сабель, из которых более 20 были обделаны в золото и серебро; два полные прибора лошадиной сбруи с седлами, позолоченные, отделанные серебром и украшенные жемчугом и дорогими каменьми в прекрасной оправе; одна золотая булава, украшенная также дорогими камнями; 20 пурпурных кафтанов на соболях, 20 одеял из златоглава, 40 кинжалов с серебранными рукоятками, украшенными драгоценными камнями; цельный рог единорога (В XVI к XVII столетиях рогом воображаемого зверя единорога считали зуб китообразного животного — нарвала (Monodon Monoceros).) — предмет весьма редкий и ценный; 8,000 талеров, 600 венгерских червонцев, обломков серебра весом на 300 талеров; 60 мешков пшеницы и множество другой живности; 20 прекрасных и богатых знамен и множества богатого и тонкого белья; по два полные мундирные костюма для 250 солдат; 13 прекрасных ковров, каждый ценою в 150 скудов: 250 деревянных брусов и 150 больших железных полос, предназначенных для постройки новой галеры; множество свертков дамасской ткани и других предметов торговли.


В приведенном рассказе нельзя не видеть очень многих мест совершенно сходных с рассказом думы, и не будет кажется слишком смелым предположить, что именно этот случай [229] и подал довод к сложению думы о Кошке. Возвратившиеся из плена вместе с героем италианского сказания Симоновичем конечно рассказывали об этом событии; рассказ переходил от одних к другим, с места на место, быть может от одного поколения к другому, личность и имя малоизвестного Симоновича забыты, а в тоже время жила в памяти народной личность героя Самуила Кошки, и ничего нет удивительного, если с течением времени рассказ о забытом Симоновиче приурочен к долго памятному Самуилу Кошке, также бывшему в плену, но умершему и погребенному на родине. В общем факт остался тот же, но дополнен фантазией; а, может быть, и еще какими нибудь неведомыми нам историческими случаями, бывшими с другими лицами, и таким образом, до известной степени пересоздался. Но, не смотря на такое пересоздание, все-таки можно видеть много таких резких особенностей в думе, которые сами напрашиваются на сопоставление с рассказом брошюры. Остановимся на некоторых из них.

Наиболее характерны в данном случае русин Микула, в брошюре, и Лях-Бутурлак — в думе. Микула оказывается как бы русским ренегатом, но таким, который, занимая место эконома на галере и пользуясь доверием турок, остается втайне верным христианской религии: он-то главным образом, в сообществе с Сильвестром из Ливорно, другим ренегатом, дает возможность невольникам освободиться из плена. В думе о Самуиле Кошке мы тоже видим ренегата в лице Ляха-Б?турлака; по варианту, записанному Лукашевичем, оп представляется колеблющимся, как справедливо замечают издатели исторических песен; он не помогает освобождению невольников, и только когда уже факт совершался, становится помощником их в дальнейшем путешествии. Но такое изображение Ляха-Бутурлака могло быть результатом желания неизвестного народного художника подвести личность его под обыкновенный тип ренегатов, отличавшихся по большей части жестокостью, каким в думе «Плач невольников на турецкой каторге» представлен «баша турецький, бусурманський, недовирок християнський». Таким же путем пересоздан в одном из вариантов думы и сочувствовавший невольникам Микула, сохранив однако и здесь черты колеблющегося; за [230] то в другом варианте той же думы, записанном Горленком, и который по многим чертам мы считаем более древним, превращенный в Ляха-Бутурлака Микула рисуется не колеблющимся, а прямо лицемерящим пред турками; тут между Микулою и Ляхом-Бутурлаком полное сходство: последний, как и первый, состоит также заведующим на галере провизией и является прямо сочувствующим невольникам, отдавая им ключи от оков и советуя немедленно покончить с турецким пашой. Различие в их названиях только кажущееся: Макула могло быть собственным и действительным именем, а название Лях-Бутурлак могло быть и приложено к кому и заменять его, так как, очевидно, оно не личное историческое, а типическое, и, по справедливому толкованию г. Кулиша (Кулиш. Материалы, т. I, стр. 104.), произошло вследствие переделки слова потурнак, старого названия потурчившихся ренегатов.

Другим таким же сходным местом в думе и брошюре является рассказ о том, как обмануты были турки, выехавшие на встречу галере. В брошюре мы видим, что при встрече с турецкой фелюкой, один русин, выдавая себя за турецкого начальника, пригласил турок на галеру, где они и очутились пленниками; в думе, в обоих вариантах, говорится о подобном же обмане, при чем эту роль исполняет Лях-Бутурлак, который

Сам на чердак выступав,
Турецким биленьким завивалом махав;
Раз-mo мовить по-грецьки,
У друге по-турецки.

Что этот в основе одинаковый факт явился в частностях разнящимся, объяснить не трудно народным желанием пересоздать несколько самый факт по типу случавшихся фактов. Бегство из турецкой неволи сопровождалось частыми преследованиями и препятствиями на пути со стороны турок: вот почему дума, по моему мнению, изменила несколько случай, рассказанный в брошюре, где рисуется случайная встреча с турецкой фелюкой, и создала типические подробности о том, как невольники, «миная турецькии калавуры» — по Крюковскому, или проезжая мимо города [231] Цареграда — по Лукашевичу, избавились, благодари хитрости, от угрожавшей опасности.

Личность Анти-паши в италианском рассказе и личность Алкана-паши в думе (которого вариант Крюковского не называет) очень легко могут быть сопоставлены, если принять во внимание естественное искажение имени. Что касается рассказа думы, который изображает Алкана-пашу пирующим в Козлове у «дивчины Санжакивны», т. е. у дочери козловского губернатора, то весьма возможно, что подобный факт был с кем нибудь из пашей и только приурочен к данному случаю, а может быть и просто дорисован фантазией, чтобы объяснить причину оплошности турок. Тип, подобный Санжакивне, хотя и не из часто встречавшихся, но по указаниям издателей исторических песен вполне возможен (Историч. песни, т. I, стр. 226 и 244.). Нельзя не обратить внимания и на то, что «дивка Санжакивна» приурочена в думе к г. Козлову, а в песне об Иване Богуславце рисуется очень свободно держащей себя «пани Кизлевская», т. е. жена важного сановника в Козлове. Вероятно, был какой-нибудь подобный факт в Козлове, и с тех пор Козловские мусульманки стали в думах играть роль типических самовольных женщин.

К указанным выше сходным чертам нельзя не прибавить и еще одной — сходства в описании галеры в думе и брошюре. Дума так описывает убранство галеры:

Выступала галера,
Трёма цвитами процвитана, малёвана.
Ой первым цвитом процвитана -
Златосиними киндяками побивана,
А другим цвитом процвитана -
Гарматами арештована,
Третим цвитом процвитана -
Турецькою билою габою покровени.

Сверх того, в конце думы рассказывается, что возвратившиеся на родину невольники производили дележ богатой добычи, захваченной на этой галере. Одним словом, из думы ясно видно, что это была одна из самых парадных и богатых галер [232] турецких. Описание галеры в упомянутой брошюре только может подтвердить предположение, что этот случай с Симоновичем дал главные черты для рассказа в думе. «Сама галера, говорит автор брошюры, принадлежавшая к цареградской дивизии флота, была лучшая и богатейшая во всем турецком флоте; она была вся вызолочена, снабжена прекрасными парусами, 7 большими пушками и 12 меньшими медными» и т. д. Конечно, описание галеры в думе могло явиться просто как результат знакомства рассказчиков с устройством и убранством галер парадных вообще, но если мы имеем в этом случае еще одно прибавочное совпадение к целому ряду других, то это только может подкрепить мое основное предположение о том, каким путем произошла дума о Самуиле Кошке.

И так, исходя из того положения, что народно-эпические произведения в основе своей непременно должны иметь действительный факт, может быть только своеобразно понятый и переданный, и не находя в истории всех тех данных о Самуиле Кошке, которые отражаются в думе, мы можем прийти к следующим выводам:

1) Пленение Самуила Кошки турками — факт исторический, который, по всей вероятности, случился в начале XVII в., около 1620 г., факт же бегства его из неволи ничем не может быть удостоверен, и это ведет к предположению, что такого факта вовсе не было.

2) В народе ходили толки о плене Самуила Кошки, которые, может быть, облеклись даже в песенную формулу, впоследствии совершенно утратившую свой первоначальный вид.

3) Возвратившиеся вместе с Симоновичем из плена рассказывали о подробностях своего освобождения, при чем рассказы эти с течением времени приурочены к народному герою Самуиле Кошке, о котором существовал уже раньше ряд сказаний.

4) В таком виде предания эти, видоизменяясь и пополняясь новыми подробностями, то как обще-типическими приемами певцов, то как заимствованиями от других фактов однородных, распространились в целую думу, которая в более цельном виде записана была г. Лукашевичем в 30-х годах, а в обрывках, свидетельствующих о существовании и других вариантов ее, сохранилась и доныне в памяти народной, как удостоверяет вариант записанный г. Горленком.

В. Науменко.

Текст воспроизведен по изданию: Происхождение малорусской думы о Самуиле Кошке // Киевская старина, № 6. 1883

© текст - Науменко В. 1883
© сетевая версия - Тhietmar. 2017
© OCR - Иванов А. 2017
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Киевская старина. 1883