ТЕРНЕР Ф. Г.

ВОСПОМИНАНИЯ ЖИЗНИ Ф. Г. ТЕРНЕРА

(Начало повествования опущено как выходящее за рамки сайта - Thietmar. 2015).

Одесса чрезвычайно красивый город, с вполне южным типом: изящные строения, сады, великолепный порт, из которого виднелись мачты бесчисленных судов и труб пароходов, все это представляло интересную картину, согреваемую южным солнцем. Я гулял по городу, осматривал порт и бульвары, и сделал визит князю Дондукову-Корсакову, который был тогда градоначальником в Одессе.

На следующий день в субботу, 26-го сентября, я сел на пароход "Чихачов", который должен был везти меня в Константинополь. Пароход уже отчалил, когда мне подвезли с берега на лодке телеграмму от матушки, извещавшую меня, что все здоровы; получение этой телеграммы в самый момент отъезда доставило мне большое удовольствие — представляя как бы хорошее предзнаменование для предстоящей поездки. Пассажиров на пароходе на этот раз было не много, капитан очень любезный господин, море довольно спокойно, так что переезд через Черное море я совершил при очень благоприятных условиях.

В понедельник утром или в сущности уже в воскресенье вечером наш пароход пришел к Босфору; при входе в Босфор пришлось бросить якорь, потому что вход в пролив разрешался только после известного часа утра, когда подается к тому сигнал выстрелом из пушки с берега. Мы простояли таким образом почти целую ночь на якоре, при чем нас порядочно качало. Я встал очень рано утром, чтобы не лишиться впечатления входа в этот волшебный край.

Наконец, сигнал был дан, и мы вошли в Босфор. Босфор это широкий пролив, как гигантская река, соединяющий Черное море с Мраморным. Описать чудные картины, представляющаяся вдоль всего Босфора глазам зрителя, довольно трудно, до того оне красивы, разнообразны и оригинальны. Но и первое впечатление при самом входе в Босфор очаровательно. Берег, окаймленный невысокими горами, покрытыми местами богатою растительностию; при самом начале Босфора на азиатской стороне крепость Кавак и живописные развалины Генуэзского форта, а на европейском берегу роскошные парки Буюк-дере, Терапии — с красивыми постройками. У самого входа в Босфор находится летняя резиденция русского посольства Буюкдере. Так как посольство наше в это время жило еще в Буюкдере, то капитан парохода, с которым я говорил о цели моей командировки, посоветовал мне не продолжать поездки до Константинополя, откуда мне пришлось бы потом ехать опять обратно, а [372] выйти на берег в Буюкдере. Я последовал его совету, пароход остановился, и я съехал на берег.

Оказавшись в совершенно неизвестном мне крае, я отправился прежде всего отыскивать гостиницу. Мне рекомендовали Hotel de l'Union, лежащую вблизи, почти на самом берегу Босфора. Я нашел там большую, светлую, очень хорошую комнату, убранную по-восточному, с циновками на полах, с красивым видом на Босфор и поместился в ней.

Оправившись от дороги и переодевшись, я отправился в посольство, чтобы представиться послу. Е. П. Новиков принял меня очень любезно, мы с ним тут же переговорили о делах, затем он пригласил меня к обеду в семь часов.

Я воспользовался свободным временем до обеда, чтобы погулять в окрестностях Буюкдере, напоминавших мне по типу несколько Montreux на берегу Женевского озера.

В семь часов я отправился в посольство. Евгений Петрович представил меня жене и дочери, кроме того я встретил там А. И. Кирееву, родственницу Новикова, которая временно жила у них в семействе. Анна Ивановна, вдова Н. А. Киреева, геройски павшего на поле битвы в рядах сербских добровольцев в начале Турецкой войны. Брат Евгения Петровича был женат на сестре покойного мужа Анны Ивановны, О. А. Киреевой, почти постоянно проживавшей в Лондоне, где ее салон был временно центром политических людей и в котором постоянными посетителями были и Глэдстон, с которым Ольга А. была в хороших отношениях. О. А. приобрела широкую известность своими политическими статьями в английских журналах, в которых она постоянно отстаивала интересы России. Так как она подписывала свои статьи буквами О. К.— то ее в Петербургских кругах обыкновенно так и называли О. К.

С А. И. Киреевой я уже познакомился в Египте во время моей поездки на открытие Суэзского канала, и мы потому встретились с нею, как старые знакомые. Встреча в новой среде, с знакомою личностию значительно облегчила сближение с прочими членами семейства Новикова, с которыми я почти немедленно стал в приятельские отношения, так как все отнеслись ко мне очень любезно. Кроме того у посла обедали еще некоторые члены посольства, между прочнм секретари Карцов и Комаров.

Разговор во время обеда был очень оживлеинный. Евгений Петрович был большим любителем игры в шахматы; узнав, что и я играю в шахматы, он после обеда устроил партию а quatre: он, Карцов, Комаров и я. Таким образом у нас с [373] самого начала установились очень хорошие и непринужденные отношения. Впоследствии, когда в Константинополе я, по приглашена) Новикова, совершенно переехал к ним жить в посольство, я сделался как бы членом семейства, обедал у них ежедневно,, вместе с ними выезжал в общество, на вечера и делил все их интересы.

С Евгением Петровичем я уже был знаком со времени моих переговоров в Вене, но там наши отношения оставались самыми поверхностными; я с ним виделся несколько раз, иногда обедал в его семействе, но никакого сближения между нами не произошло: он не особенно интересовался порученными мне переговорами, желая повидимому остаться в стороне от этого дела, считая его вероятно чисто специальным и техническим вопросом, мало касающимся его дипломатической деятельности.

Здесь же в Константинополе по общему делу, его близко интересующему и в сущности вызванному им самим, между нами установились с самого начала совершенно другие отношения, которыя постененно делались даже дружески-интимными.

Евгений Петрович принадлежал к выдающимся личностями нашего дипломатического корпуса. Узнав его близко, во время продолжительной совместной деятельности, я не мог не считать его самым умным и основательным из всех наших дипломатических светил того времени.

Одаренный очень тонким умом и основательно образованный, Евгений Петрович, можно сказать, соединял в себе все лучшие качества и свойства русского человека с достоинствами глубокого европейского образования.

Воспитанник Московского университета, он уже на выпускном экзамене обратил на себя внимание своей диссертацией "о Лютере", — с которой я впоследствии познакомился. Это была не брошюра, как все диссертации, а обстоятельное историческое сочиненно, богатое содержанием, основанное на исследовапии подлинных актов, частью уже опубликованных, частью еще сокрытых в архивах, где ему приходилось их разыскивать. Вместе с тем, он был хорошо знаком с немецкою философией, — Помню, что, раз как-то беседуя со мною о религиозкых вопросах, он упомянул о философии Шеллинга и затем пошел в свою библиотеку, достал оттуда книгу Шеллинга и показал мне в ней место, относившееся к нашему разговору, которое посоветовал мне прочесть. Обладая превосходною памятью, он иногда цитировал в разговоре целые стихи Шиллера, которого он, кажется, особенно любил. [374]

Его необыкновенные способности скоро его выдвинули вперед, он сделал блестящую карьеру — во время восточной войны он был уже нашим послом в Beне, где его особенно ценил Император Франц-Иосиф, а после заключения мира был назначен послом в Константинополь; затем однако враждебная ему руссофильская партия в Петербурге достигла того, что дальнейшей его дипломатической деятельности положен был предел.

Истинно русский по убеждению и по чувству, до глубины сердца, Евгений Петрович был вместе с тем противник господствовавшего тогда в Петербурге крайнего руссофильского настроения. Как и большинство наших дипломатов, он смотрел на это направление как на вредное для интересов России, и считал, что истинный патриотизм заключается в соблюдении русских интересов, а не в погоне за популярностью в известной господствовавшей тогда среде. Крайне нервный и в мелочах, вследствие своей нервности, осторожный до щепетильности, как скоро дело касалось важного вопроса или его убеждения, он ничем не стеснялся, выказывая редкую самостоятельность и решительность. Так и по поводу господствовавшего тогда крайнего псевдо-патриотического настроения он высказывал всегда, не стесняясь никакими посторонними соображениями и с горячностью, свое несочувствие этому настроению. Его образ мыслей потому не мог не быть известным в Петербурге и создавал ему в среде крайней русской партии немало ожесточенных врагов; — правительство упрекали в том, что на востоке, где у нас столько интересов, оно держит представителя с таким вредным направлением. Между тем редкий дипломат достигал где-либо таких постоянных успехов, как Новиков, успехов, служивших лучшим доказательством того, на сколько он умел отстаивать истинно русские интересы.

В Вене его упрекали, что он находится под влиянием Андраши, а между тем, только благодаря его близким отношениям к графу Андраши, который, оценив его такт и правдивость, питал к нему полнейшее доверие — ему удалось удержать Австрию в относительно хороших отношениях с нами на все время Восточной войны. Затем в Константинополе, во время пребывания его там послом, возникал ряд самых щекотливых вопросов, которые все ему удалось разрешить благоприятно, потому что он не ставил их ребром, как желали у нас представители мнения "шапками закидаем”, а благодаря своему дипломатическому такту и умению, доводил до удовлетворительного конца. Так, между прочим, в начале его пребывания [375] в Константинополе, Греция легкомысленно начала войну с Турцией, под давлением общественного у нее мнения, греческие войска были разбиты и отчасти уничтожены, и Греция оказалась совершенно a la merci Турции. Благодаря ловкому и вместе с тем крайне энергическому вмешательству Новикова, Порте не удалось использовать до конца своей победы и не удалось унизить Грецию, которая отделалась довольно легкими пожертвованиями при заключении мира. Затем при нем стал периодически возникать вопрос о проходе наших черноморских судов Российского Общества, с новобранцами, хотя и не вооруженными, через Дарданеллы. Порта постоянно возбуждала по этому поводу затруднения и несмотря на то, каждый раз по настоянию Новикова окончательно соглашалась на пропуск. Затем при нем разрешился вопрос о постройке храма на Шипке, тоже встретивший разнообразные затруднения, наконец дело о военном вознаграждения и целый ряд других, хотя и второстепенных успехов — служили доказательством его необыкновенная умения вести дела.

Несмотря на это, враждебная ему руссофильская партия разными интригами достигла в 1882 году смещения его с поста посла в Константинополе; он был назначен членом Государственного Совета. С этою новою деятельностию он никак не мог примириться; привыкши руководить важными международными делами, которым он посвятил всю свою жизнь, он никак не мог сжиться с интересами административной деятельности и при том нередко чисто формальной, в качестве члена Общего Собрания. После сезона, проведенного в Петербурге, он испросил себе бессрочный отпуск, окончательно поселился в Москве и в делах Государственная Совета уже не принимал никакого участия. Таким образом из-за личных интриг, Россия была лишена услуг первостепенного дипломата, который мог бы еще не мало принести пользы нашему отечеству; тем более, что мы в то время не обладали в числе наших дипломатов особенно выдающимися личностями.

Несколько дней после моего приезда, ознакомившись несколько с положением дела, я написал обстоятельное донесение в форме письма, Министру Финансов. В этом письме я между прочим указывал на шаги, ужо сделанные Новиковым в нашем деле и на его твердый и энергический образ действия. Я считал необходимыми выставить последнее, зная, что Новикова упрекают в Петербурге в недостаточной энергии, при моем отъезде мне говорил один советник М.И.Д. в виде напутствия: surtout beaucoup d’energie, e’est ce que l'on desire en haut lieu. Перед отсылкою [376] моего письма, я дал его прочитать Евгению Петровичу. Привычный бороться с интригами, которыми так изобилует дипломатическая карьера, Новиков не мог не оценить моего прямого и откровенная образа действия, и это с самого начала послужило основанием к нашему сближение с ним. Содержание моего письма было доложено Государю, и вскоре после того была получена депеша, в которой Министр Иностранных Дел Гирс извещал Новикова, что Государь вполне одобряет его образ действия и направление данное им делу о военной контрибуции. Разумеется, эта депеша не могла не произвести на него самое приятное впечатлите. Наши отношения становились все более интимными и сохранились таковыми до самого конца его жизни. Память о нашей совместной; деятельности и о близких дружеских отношениях с такою замечательною личностию, какою был Евгений Петрович Новиков, принадлежит к лучшим воспоминаниям моей жизни.

Семейство Евгения Петровича состояло из жены, дочери и двух сыновей. Его жена Мария Николаевна была женщина умная и добрая.

Его дочь Вера Евгениевна, очень милая и умная особа, вышла впоследствии замуж за Шеншина. Из двух его сыновей младший умер еще молодым человеком, а старший, начавший службу в флоте и перешедший затем в дипломатическую карьеру, женился на дочери графа Лорис-Меликова, с которою я впоследствии познакомился в Петербурге.

Состав нашего посольства, с которым я тоже очень скоро сблизился, так как был принят очень радушно в его среде, состоял в то время из следующих лиц:

Советником посольства был Базили — человек очень богатый, греческого происхождения (его отец находился в качестве дрогомана также на русской службе), державшийся почему-то несколько в стороне от прочих членов посольства. Впоследствии он занимал пост директора Азиатского Департамента.

Начальником драгоманов был главный драгоман Ону. Он был румынского происхождения и женатый на французской подданной. Во время Крымской войны он, как кажется, сиротою был подобран русскими, чуть ли не на поле сражения, в какой-то раззоренной деревне и впоследствии усыновленого бароном Жомини, сыном известная военного писателя времен Александра 1-го, который был советником Министерства Иностранных Дел. Барон Жомини воспитал его и поместил на службу в Министерство Иностранных Дел. Как человек очень способный и хорошо знакомый с восточными языками, он сделал, благодаря влиятельному положению барона Жомини, быструю карьеру. [377]

За несколько дней до моего приезда в Константинополь с Ону случился следующий трагический эпизод, о котором тогда очень много говорили. Ону очень любил лошадей и хорошо ездил верхом. Однажды ему Султан подарил лошадь из своей конюшни. На этой лошади Ону вместе с подполковником генерального штаба Эк, находившимся в командировка в Константинополе, поехал гулять в окрестности города. Седоки разговорились о качестве своих лошадей; Ону предложил своему спутнику испробовать его лошадь, полученную от Султана, и они пересели один на лошадь другого. Они проехали только несколько шагов, как из канавы, находившейся вдоль дороги, раздался выстрел, и наш военный агент, смертельно раненый, упал с лошади. Убийца был схвачен и оказался конюхом, ходившим за лошадью, которая была подарена Ону. Эти люди замечательно привязываются к животным, за которыми они ходят; убийца, полюбивший свою лошадь, был так возмущен тем, что Султан подарил ее гяуру, что решился убить его. Убийцу судили и приговорили, кажется, к каторжным работам. Таким образом Ону, благодаря счастливой для него случайности, спасся от верной смерти, так как пуля, сразившая нашего военного агента, очевидно была предназначена ему.

Ону окончил свою дипломатическую карьеру постом посланника в Афинах, на котором он и оставался до своей смерти.

Генеральным консулом в Константинополе был Лишин, у которого жила прехорошенькая его родственница, M-lle Farnetti, замечательная пианистка. Она впоследствии вышла замуж за состоящего при посольстве Яковлева, который затем был нашим генеральным консулом в Иерусалиме.

Первым секретарем в посольстве был Щербачев, человек чрезвычайно одержанный, деликатный и обладавший большим тактом, — он в настоящее время занимает место посланника в Афинах, куда он был назначен после смерти Ону.

Затем при посольстве находились Карцов, Вурцел, Максимов, Кухти, Демерик и Комаров.

Ю. С. Карцов, сын покойного генерала Карцева, игравшего некоторую роль в Польше во время подавления восстания и наделенного там маиоратом, и племянник нашего генерального консула в Париже, был секретарем посольства. Карцов редко умный человек, но часто крайний в своих суждениях и всегда склонный доводить мысли до последнего парадоксально логического предела. Несколько времени после моего отъезда из Константинополя, он был назначен консулом в г. Могул, в центре Малой Азии, где он имел несчастие прострелит себе колено едучи верхом, [378] он увидел на дороге зайца, выхватил из седла пистолет, чтобы выстрелить в него, но как человек близорукий, по неосторожности выстрелил слишком рано и попал себе в ногу, раздробив колено. Могул находился, как я уже заметил, в центре Азии, удаленный на несколько сот верст от такого города, в котором можно было оказать правильную помощь раненому. В таком состоянии несли его всю дорогу на носилках и наконец, доставили в Константинополь. Можно себе представить, какие страдания он перенес во время этого продолжительного пути, лежа на носилках с раздробленной ногой. В Константинополе он был помещен в госпиталь, где ему оказали первую настоящую хирургическую помощь, но так как столь трудный случай требовал особенно умелого лечения, то его перевезли затем в Вену, где он долгое время лежал в клинике знаменитого местного хирурга. Благодаря заботливому уходу последнего, он совершенно оправился, но остался хромым на больную ногу, которая после операции и лечения оказалась короче другой. После этого происшествия он оставил службу и жил некоторое время у себя в маиоратном имении в Польше, заведуя его хозяйством. Затем, познакомившись с Ковалевским, он чрез него был представлен С. Ю. Витте и получил место агента министерства, финансов в одном из южных портов Англии. Как человек очень самостоятельный, относившийся крайне основательно ко всем вопросами входившим в сферу его деятельности и не согласившийся подчиняться бюрократическому руководству из Петербурга — он не ужился с министерством финансов и вторично оставил службу. В настоящее время он состоит причисленным к портовому ведомству при Вел. Кн. Александре Михайловиче. Живо интересующийся всеми современными вопросами, он в точение всего этого времени занимался политической литературой, и его статьи хотя и без подписи — обращали на себя внимание в политических кругах, так что он составил себе репутацию очень выдающийся писателя. Он сошелся между прочим с М-me Juliette Adam и поместил в издаваемом ею журнале, Nouvelle Rеvue, ряд статей о России на французском языке, по тоже без подписи. Он написал далее французский роман. Кажется, ему же принадлежали письма о русском обществе, появившиеся в Nouvelle Revue, о которых все говорили, но тогда никто не знал, кто их автор, так хорошо ознакомленный со всеми подробностями Петербургских общественных сфер. С Ю. С. Карцовым я до того близко сошелся, что когда впоследствии он женился в Петербурге на племяннице гр. Путятина, девице Христофович, [379] очень симпатичной особе, я был на его свадьбе посаженым отцом.

Вурцел, сын профессора в технологическом институте, был при мне не долго в Константинополе и впоследствии получил место секретаря в Цетинье при нашем Черногорском министр-резиденте.

Максимов, Кухта и Демерик состояли при посольстве в качестве драгоманов.

Максимов был из богатого московского купеческого семейства. Он обратил на себя внимание во время избиения армян в Константинополе, спасши своим энергическим вмешательством Константинопольский банк от разграбления черни. В благодарность за его помощь банк поднес ему значительную сумму, которую ему и разрешено было принять. В настоящее время он находится генеральным консулом в Каире.

Демерик в настоящее время генеральным консулом в Бейруте.

Кухта, но делам о военном вознаграждении, перешел впоследствии в Министерство Финансов и в настоящее время состоит представителем министерства в Херсонском банке в Одессе.

Комаров, брат фрейлины Комаровой, которая состояла при Великой Княгине Екатерине Михайловна и затем вышла замуж за графа Шувалова, бывшего нашим послом в Берлине и затем наместником в Царстве Польский. Во время наших переговоров Комаров был назначен состоять при мне секретарем, и мы все время с ним вместе работали; обладая замечательным талантом французской редакции, он оказывал мне большую пользу. В настоящее время он состоит советником в М. И. Д. и участвуете в редакции "Journal de St. Petersbourg".

Кроме лиц постоянного состава посольства, в Константинополе находился в то время еще Данзас с женою. Данзас был родственником кажется племянником, известного секунданта Пушкина, чоловек необыкновенный умный и тонкий, исполненный разных талантов, превосходный знаток музыки, занимавшихся живописью, вообще личность замечательно одаренная. Он был в то время секретарем посольства в Афинах и вследствие, кажется, несогласия с посланником, оставил этот пост и был временно прикомандирован к посольству в Константинополе. Мы с ним очень сблизились, и затем наши близкие отношения с его семейством продолжались и в Петербурге, когда он был назначен советником министерства. К несчастию в болезненном припадке он покончил свою жизнь самоубийством. [380]

В Константинополе же я познакомился с Ст. Ос. Макаровым, так ужасно погибшим перед Порт-Артуром в такой момент, когда на него возлагались все надежды. При посольстве всегда находился русский стационер, и во время моего пребывания туда пришел в качестве станционера пароход " Тамань ” под начальством Макарова. Он и жена его, находившаяся с ним, были, разумеется, приняты в посольстве, где я с ними и познакомился. С тех пор я находился с ним и его женой в постоянных сношениях, они посещали меня в Петербурге и нередко у нас обедали. На одном таком обеде Степан Осипович как-то рассказал, что для его парохода построены два новых паровых катера, но что он еще не знает, как их назвать. Я предложил ему назвать их "Мета" и "Щит”,и он немедленно принял мое предложение, так что я могу считаться крестным отцом двух, хотя и скромных членов нашего флота. Степан Осипович был человек чрезвычайно умный и вместе с тем совершенно простой и симпатичный, без всякой позировки, так что отношения с ним были самые приятные. Уже тогда о нем говорили, как о выдающемся морском офицере. Он отличился на турецкой войне потоплением турецкого судна. Его ловкость командования судном проявлялась даже в мелочах. Так напр. в Босфоре, где очень сильное течение, приходится двигаться очень осторожно, тем более, что перед пароходом постоянно снует масса разных мелких судов. Несмотря на то, Макаров на своем пароходе всегда шел обыкновенным ходом, иногда при этом перед самим носом парохода оказывалась турецкая фелюга, и так и казалось, что она будет затоплена, но в последний момент Макаров ловко отворачивал несколько в сторону, и спокойно проходил мимо нее, у него никогда не происходило столкновения с посторонним судном. Точно также подходя к месту стоянки, другие пароходы задолго умеряли ход, боясь в виду сильного течения быть отнесенными в сторону. Но Макаров, не умеряя хода почти до последней минуты, прямо подходил к бочке, которая означала, место стоянки, по данному сигналу матрос спускался с парохода с канатом и прикреплял пароход к бочке; все это было дело минуты и происходило как на параде, несмотря на трудные условия, вызываемый сильным течением.

Со всеми личностями, входившими в состав Константинопольского посольства, я еще долгое время оставался в сношениях; когда кто-либо из них приезжал в Петербург, они обыкновенно посещали меня и у меня обедали, а с некоторыми из них, как уже выше указано, у меня установились постоянный приятельские отношения. [381]

Несколько дней после моего приезда, Е. П. Новиков представил меня турецким министрам. Первым министром был тогда Саид-Паша, который пользовался большим влиянием у Султана. Мы поехали к нему в Порту с Евгением Петровичем, и нас немедленно ввели в комнату, убранную по-европейски, но по виду похожую на приемную комнату второклассной гостиницы. Голые стены без всякого убранства, нисколько кресел и стульев, обитых красным бархатом, да несколько столов, вот и все, вообще без всякой другой обстановки. Очевидно, что в этой комнате не жили, и что она служила только для приема. Саид-Паша, который нас ожидал в этой комнате, был маленько и человечек, поражающий посетителя своими умными и проницательными глазами, тип восточного государственного человека; это была личность с твердым характером, очень осторожная и хитрая. Новиков представил меня ему; наш разговор ограничился, разумеется, только общими местами, так как наши деловые переговоры еще не начинались.

Затем посол представил меня министру иностранных дел Ассим-Паше и министру финансов Сервер-Паше, которые были назначены Султаном для переговоров с нами. Ассим-Паша высокий, худощавый турка, чрезвычайно деликатный и боязливый и по виду добродушный; бедный Ассим-Паша несколько лет спустя был уволен от места министра иностранных дел и сослан в Малую Азию, как это часто происходило в Турции с сановниками, попадавшими почему-либо в немилость. Там он и помер; говорили, что будто его отравили, вероятно по повелению Султана.

Сервер-Паша был, напротив того, человек красивой наружности, чрезвычайно спокойный и уравновешенный и с большим достоинством. Но своему образу обращения с людьми он напоминал мне несколько А. А. Абазу.

Но самая выдающаяся и интересная личность из местных влиятельных особ, с которыми я имел случай познакомиться, был тогдашний вселенский патриарх Иоаким III, которому меня Новиков также представил, а у которого я бывал с Евгением Петровичем несколько раз. Bcеленский патриарх произвол на меня в высшей степени приятное впечатление. Красивый мужчина, тогда средних лет, он принимал нас с большим достоинством, по обращался совершенно просто и естественно, так что в разговоре с ним не ощущалось никакого стеснения. Разговор его был разговором совершенно образованная человека, и действительно мне говорили, что он даже слушал лекции [382] в германском университете. Вскоре после нашего отъезда, он по интригам одной греческой парии, влиявшей на патриархию, принужден был сложит с себя звание вселенского патриарха. Но затем в последнее время он вторично был избран патриархом и в настоящее время носит этот сан. Вселенский патриарх живет в отдельной части города, называемой Фанаром, окруженной со всех сторон стенами, в которую въезжают чрез особенные врата. Эти врата получили историческую известность с тех пор, как в начале прошлого столетия, во время греческого восстания, на них был повешен тогдашний вселенский патриарх, по приказанию султана Соломона.

В Фанаре помещается также патриаршая церковь, большое строение, не отличающееся изяществом архитектуры. Мне пришлось однажды быть в ней на службе, и я был неприятно поражен греческим пением, чрезвычайно монотонным, при почти совершенном отсутствии определенной мелодии. Замечательно, что внутри собора, по стенам устроен ряд маленьких отделений, как бы стойла, — при чем каждый молящийся становится в такое отделение.

Одновременно с ознакомлением с турецким личным составом, пришлось знакомиться и с местными дипломатами. Евгений Петрович сам представлял меня главным из них. Представителем Англии был тогда лорд Дэферин, бывший некоторое время послом в Петербурге; германским поверенным в делах был Гиршфельд, женатый на дочери богатого заводчика Крамста, владевшего громадными копями каменного угля в Силезии; австрийский посол — барон Каличе, женатый, кажется, на англичанке; греческий посол Кондуроити и итальянский посол граф Расконгли. У последнего были две хорошенькие дочери, который очень мило пели испанские романсы, аккомпанируя сами себе на гитаре. Из всего этого общества я особенно сблизился с австрийцами и германцами, это все были очень любезные и обходительные люди. В числе германских дипломатов были между прочим интересный молодой человек князь Арепберг, с которым я часто виделся.

В Английском посольстве я встретил старого знакомого, Валласа (Wallace), известного корреспондента Таймса, который некоторое время жил в России и написал о России книгу, обратившую общее на себя внимание верным и беспристрастным изложением людей и жизни. Валлас предложил мне пользоваться его пером, если бы мне пришлось желательным поместить что-либо [383] в иностранном журнале, и я действительно во время переговоров пользовался его услугами.

Наконец пришлось познакомиться и с представителями бондгольдеров и сделать им визиты. С представителем австрийцев Майером я уже был знаком из Петербурга, где он был секретарем или советником посольства, француз Вальфрей и немец Гешер оказались очень любезными людьми, но не могу сказать того же об англичанине Брооксе. Беседуя со мною на первом же визите, он так нестесненно отрицал права России, отстаивая права бондгольдеров, что пришлось ответить ему просто, что я совершенно противоположного с ним мнения, и что потому продолжать разговор на эту тему совершенно излишне; мы расстались с ним очень сухо и затем оставались на натянутой ноге, между тем как с остальными представителями бондгольдеров я все время поддерживал хорошая отношения.

После указания на личности, с которыми мне пришлось встречаться в Константинополе, остается еще сказать несколько слов о впечатлении, произведенном на меня самим городом.

Константинополь состоит собственно из трех частей. Возвышенная часть города, Пера, в которой помещается большинство посольству гостиницы и дома богатых греческих негоциантов, которых потому называют перротами, и жилища других европейцев; эта часть города имеет потому совершенно европейский характер. Нижняя часть города Галата, соединенная с Порой подземной железной дорогой, по которой в какие-нибудь пять минуть происходить переезд из одной части города в другую. Здесь ютится мелкий торговый люд, преимущественно армяне, греки и итальянцы, наконец турецкая часть города, старый настоящий Стамбул. Здесь прежде жили Султаны в так называемой pointe du Serail у Золотого Рога (залив Босфора) — же возвышаются громадный мечети с высокими минаретами и самая главная из них Айя-София, Са-София.

К этому древнехристианскому собору, святилищу Византии, подходишь и вступаешь в него с каким то особенным чувством благоговения. Это чудо христианского зодчества, обращенное после взятия Константинополя турками в мечеть, ужо много столетий ожидает возврата его христианскому культу, но, вероятно, еще много и много времени турки будут оставаться хранителями главных христианских святынь в Константинополе и Иерусалиме. Какую печальную иронию над культом христианской любви и единства христиан, к которым взывает божественная религия, представляют те печальный отношения вражды, в которых [384] находятся между собою различные христианские исповедания. Несомненно, что если бы завтра турецкая стража удалилась от гроба Господня, то на этом святом месте немедленно возгоралась бы междуусобная борьба между христианами: православными, католиками, протестантами л даже среди православных между греками, сербами, русскими и другими национальностями.

Внешний вид Св. Софии совершенно разочаровывает приближающаяся к этой исторической святыне. Ожидаешь усмотреть величественный храм, а вместо того взорам подходящего представляется массовая агломерация разных незначительных строений, так, сказать облепивших храм со всех сторон, так что из-за них собственно совершенно не видно никакого собора и только из этой груды построек возвышается величественный купол Св. Софии; но тем более поражает посетителя внутренность собора, при вступлении в него. Трудно описать впечатлите, производимое громадными размерами внутренности собора, с возвышающимся над ним куполом, прорезанным рядом продолговатых окошек, и покоющимся непосредственно на стенах собора, без какой-либо опоры пилястрами. В этом заключается чудо зодчества Св. Софии. Благодаря такой конструкции, внутренность собора делает впечатление какого-то воздушного пространства, как бы возносящего в высь самого посетителя.

Внутренность собора, обращенная в мечеть, украшена только вдоль стен рядом изящных колонн, но затем без всяких других украшений, как во всех мечетях, так как исламизм не допускает никаких священных изображений; только на стенах местами повешены арабские надписи из корана, на полу мечети разосланы ковры, а вблизи того места, где находился иконостас, возвышается род кафедры для муллы, призывающая правоверных к молитве. В мечети, впрочем, всегда можно застать молящихся, сидящих как-то особенно на корточках. Стены собора были первоначально покрыты священными фресками, но так как, как уже выше замечено, магометанская религия не допускает в мечетях изображения личностей, то все эти фрески, с превращением христианского собора в мечеть, были закрашены известно. Со временем, однако, известковая краска обсыпалась, так что из-за нее местами полувыглядывают головы и крылья ангелов и херувимов, которые производят какое-то особенное впечатление. На одной из стен собора показывают коричневое пятно в форме пальцев человеческой руки. Рассказывают, что во время взятия Константинополя турками масса местных жителей, бросилась в собор, ища там спасения от врагов. Но [385] турки, ворвавшись за ними в собор, произвели в самом соборе ужасную резню, убивая и мужчин, и женщин, и детей. После некоторого времени в собор въехал но трупам, на коне султан Сулейман и, приложив свою окрававленную руку к стене (это место пятна), объявил конец резни и убийствам. Расстояние, на котором находится от пола кровавое пятно, позволяете судить о том, до какой высоты храм был наполнен трупами.

Сохранилось еще другое сказание о времени вторжения турок в Св. Софию — несколько напоминающее легенду о германском императоре Фридрихе Барбаросе, погибшем на пути в Иepycaлим во время крестового похода. Легенда о последнем гласила, что он не погиб, а сидит в пещерах Кифгейзера, его борода продолжает рости и проросла уже каменную плиту, на которую он опирается, — он восстанет и появится в мир, когда возникнет вновь Германская Империя.

Подобная же легенда существует и о Софийском соборе. Рассказывают, что во время вторжения в него врагов, священник совершал литургии перед алтарем; желая охранить св. дары от осквернения мусульманами, он взял чашу и дары в руки, и пошел по галерее, идущей вдоль стены храма, надеясь найти тайный выход, вдруг перед ним разверзлась стена и он вошел с дарами в открывшееся пустое пространство в стене, которая немедленно закрылась за ним. Там он пребывает до сих пор и в тот момент, когда Айя София возвратится христианам, стена вновь раскроется, и из нее выйдет священник с дарами.

Не вдалеке от Айи Софии находится историческая площадь Подмайдан. На этой площади, во времена Византии, происходили народные собрания, конные ристалища, скачки и битвы между партиями зеленых и синих; вообще здесь кипела местная жизнь. Посреди площади сохранилась еще змееобразная извилистая колонка из бронзы, сооруженная еще до взятия Константинополя турками.

На конце Стамбула, на мысе, образуемом Золотым Рогом, заливом Босфора на так называемой pointe du Serail, находится старый дворец, в котором ныне помещаются сокровища Султана, — одеяния, оружия, седла, богато убранные драгоценными каменьями. Я нигде не видал изумрудов такой величины, как там. В прежнее время Султаны жили в этом дворце, но Абдул-Меджид, после революции, которою он был возведен на престол, переселился в Ильдиз-Киоск, на берегу Босфора и живота там под охраной гвардии, состоящей из отборных [386] албанских войск. Без особого разрешения никто не может проникнуть в Ильдиз-Киоск, со всех сторон окруженный войсками. Крайне подозрительный Абдул-Меджид находится в постоянном опасении, могущего случиться, направленного против него движения.

К осмотру дворцовых строений и хранящихся в них драгоценностей допускаются только почетный лица. На это испрашивается каждый раз разрешение Султана и затем. за лицом, которому дано такое разрешение, приезжает придворный экипаж, с лакеями, в котором его везут в серальский дворец. Кучеру и сопровождавшей прислуге принято давать довольно значительное вознаграждение, франков около шестидесяти.

Стамбул соединяется с Галатой широким плывучим мостом. По этому мосту происходить постоянно самое оживленное движение, поражающее зрителя разнообразием народностей, костюмов возниц и т. п. По нем движутся постоянно европейцы, турки, арабы, черкесы — а между ними экипажи, запряженные то лошадьми, то мулами. Небольшие фаэтоны, элегантный виктории, арбы, телеги, — наконец всадники на лошадях и ослах, в самых разнообразных костюмах. Среди этой публики, на ослах верхом, или в носилках, попадаются представительницы прекрасного пола, закутанные в широкие простыни, окутывающие их с головы до ног, так что сне похожи на каких-то пузырей, с закрытыми также лицами. У бедных женщин эти покрывала из бумажной материи серого цвета, а у богатых шелковые и атласные, самых ярких цветов, голубые, розовые, белые.

Интересное место в Стамбуле также турецкий базар. Это раскинутое на обширном пространстве низкое здание или скорее ряд зданий, под круглыми сводами, среди которых пролегает целый лабиринт проходов и коридоров, по сторонам которых ютятся мелкие лавченки, чрезвычайно невзрачный на вид, но в которых продаются драгоценный турецкие и другие восточные ткани, золотые вышивки, ковры, старое оружие, серебряный изделия и т. п. В Константинополе особенно ценятся старинные ковры.

В сторону от Босфора, за Буюкдере лежат красивые долины Токани и Бейкой, украшенные богатою растительностью, столетними дубовыми рощами, между которыми вьются красивые дорожки. За одним из самых старых дубов сохранилось историческое воспоминание; рассказывают, что во время крестовых походов под этим дубом сидел Годфрид Бульонский.

По ту сторону Босфора находится поселение Скутари, древний [387] Хризополис или Золотой город, называвшийся так потому, что вечернее солнце до того ярко отражается постоянно в окнах его строений, что он, когда смотреть на него из Константинополя, кажется как бы горящим в ярком пламени.

При устье небольшой речки, впадающей в Золотой Рог, на азиатской стороне находятся так называемый "Сладкие воды". Это место гулянья, на которое по пятницам собирается все местное турецкое общество, как у нас ездят на Стрелку, представляет интересную картину местной восточной жизни. Туда направляются — бедный класс жителей в больших лодках, богатые в элегантных каюках и в экипажах. Все это разнообразное общество располагается живописно, в тени дерев, на привезенных с собою коврах и подушках, наслаждаясь красивыми видами окрестностей, освещенных восточным солнцем. Между группами посетителей располагаются разные продавцы и разнозчики, предлагающее готовый кофе, рахат-лукум и другие местные сладости. Между ними ходят продавцы разных изделий, золотых, металлических и др., фокусники, укротители зверей, акробаты, играющие странствующее оркестры. В больших четвероместных экипажах, с стеклянными стенами, сидят женщины гаремов, с прислугой и детьми, покрытый вуалями, которые иногда как бы невзначай спускаются с лица, показывая нередко красивые глаза, но обыкновенно лишенные всякого выражения. Все это представляет пеструю и живописную картину восточной жизни.

Подготовлением ко всему интересному, которое приходится созерцать в Константинополе, может служить самая поездка в город, по Босфору. Еще живо помню то поразительное впечатление, которое я вынес из этой поездки, когда в первый раз, несколько дней после приезда, я отправился из Буюкдере в Константинополя.

Я уже говорил о первом впечатлении при въезде в Босфор, с ого генуэзскими развалинами на азиатском берегу. Но чем дальше, тем картина становится все живописнее. Босфор окаймлен скалистыми возвышенностями, то круто спускающимися к воде, то пологими, перерезанными красивыми долинами. Кустарная растительность, покрывающая вначале эти возвышенности, мало по малу переходить в роскошную растительность, богатую листвой, среди которой мелькают деревни, роскошные строения европейских посольств, красивые дома турецких вельмож, дворец Султана Ильдиз-Киоск и, наконец, оригинальный дворец Дольма-Бахче. Посреди Босфора, на обоих его берегах друг против друга, возвышаются живописные старинные укрепления [388] Анатоли-Кавак и Румели-Кавак. Румелиею турки называют Европу, так как ближайшая к ним страна Европы Румелия, а Анатолиею они называют Азию. Румели-Кавак и Анатоли-Кавак означаете поэтому, европейская крепость и азиатская крепость, т. е. лежащая на европейском и на азиатском берегу. И вдруг перед взорами удивленного приезжего открывается Мраморное море, окаймляющее Константинополь с его оригинальными постройками, высокими минаретами, Золотой Рог, Серальский мыс (La pointe du Serail) и Скутари на азиатском берегу. Все это представляет восхитительную картину, с которой едва ли может сравниться какая-либо другая местность.

В половине октября посольство переехало из летнего помещения в Буюкдере в город, в роскошный дворец русского посольства в Пере. Я нанял помещение в Hotel d'Orient, но едва туда переехал и не успел еще разместиться, как получил записку от Е. П. Новикова, который очень любезно уведомлял меня, что он может предоставить в посольстве помещение для меня и приглашает меня туда переехать. Я, разумеется, принял с благодарностью его приглашение и немедленно переехал в посольство, где в мое распоряжение были предоставлены две элегантные комнаты с передней, выходящие на стеклянную галерею, с чудным видом на Босфор и на окрестности Константинополя, которыми я каждый день мог наслаждаться.

Вскоре после переезда в город начались наши переговоры с турецкими делегатами Ассим-Пашей и Сервером. Совещания происходили в здании Порты. Порта — это здание, в котором помещаются все министерства, с их восточно-чиновным людом, но там ведутся в сущности только обыкновенные текущие дела, а суть каждого важного дела получает направленно из Ильдиз-Киоска, где Султан сам руководит всем лично, под влиянием окружающих его приближенных, род камарильи, среди которых выдающуюся роль играет главный евнух, с которым приходится считаться и министрам.

Во время наших переговоров я мог убедиться, что нет людей в мире, которые, подобно туркам, умели бы под разными предлогами так оттягивать дело. Заседание происходило за заседанием, но наше дело почти не двигалось: иногда казалось, что мы приходили к разрешению, но вдруг в следующее заседание все начиналось сызнова; очевидно, по указании Султана, который держался постоянно в курсе за ходом наших заседаний. Иногда даже заседания внезапно прекращались недели на две или на три, турецкие министры заявляли нам, что они не могли еще получить [389] необходимых разрешений от Султана. Иногда мы были на пороге полного разрыва, но потом дело опять начиналось. Благодаря такой тактики турок, наши переговоры протянулись от октября до апреля, т. е. целую зиму. Очевидно, Султан хотел прежде покончить дело с бондгольдерами, чтобы ясно сообразить, в какие обязательства он войдет с ними, чтобы уже тогда серьезно приступить к установлению условий с нами. Переговоры с бондгольдерами окончились действительно во вторую половину зимы, после того и наши переговоры пошли успешно, но все же протянулись еще около двух месяцев. Затем, когда Султан окончательно решил, какие источники доходов могут быть предоставлены нам, то все дело окончилось в какую-нибудь неделю. В счет 800 миллионов военной контрибуции турецкое правительство обязалось платить нам ежегодно около 3-х миллионов рублей, или 12 миллионов франков, которые должны были отчисляться в нашу пользу из поступления прямых податей четырех малоазиатских вилайетов, так как доход от таможен был уже передан бондгольдерам. Договор был подписан Новиковым и мною с нашей стороны и турецкими министрами Ассимом, Сервером со стороны Порты. Мне было предоставлено подписаться титулом Plenipotentiaire de Sa Majeste l'Empereur de Russie. Сознаюсь, что этот титул доставил мне некоторое удовольствие. В юности, быв на службе в министерстве иностранных дел, мне приходилось постоянно переписывать ноты с адресами Envoye extraordinaire и Ministre Plenipotentiaire; эти титулы потому были окружены тогда каким-то особенным ореолом в моих глазах — теперь же мне самому пришлось облечься в этот титул.

Таким образом я пробыл в Константинополе девять месяцев; все это время я провел в крайне интересных и приятных условиях.

Жизнь в семействе Е. П. Новикова, с которым я находился в совершенно интимных отношениях, и в обществе других членов нашего посольства, которые все относились ко мне очень любезно, жизнь для меня совершенно новая, представляла для меня особенный интерес. В этой же среде я встречался со всеми выдающимися личностями, как русскими, так и иностранными, которые приезжали в Константинополь и которые постоянно приглашались Новиковым к обеду. У него же я встретился с Н. К. Айвазовским, который пробыл несколько дней в [390] Константинополе. Я эти дни провел вместе с ним, и мы даже вместе снялись на одной карточка у известного Константинопольского фотографа Абдула.

По временам некоторые секретари посольства устраивали завтраки для всего посольства. Так как они и меня приглашали на эти завтраки, то пришлось отплатить им тем же, — я тоже устроил завтрак для всего посольства, и мои прием вполне удался: все были в самом лучшем расположение духа; после завтрака отправились танцовать в зало посольства, все остались очень довольны и еще некоторое время после того говорили о том, как у меня было весело. Мы обедали также на станционере у Макарова, все это вносило приятное развлечение в нашу жизнь. Как замечательный факт, приведу, что когда мы обедали на пароходе у Макарова, был жаркий светлый день, солнце грело как в июле, а три дня спустя выпал снег, который покрыл на несколько вершков все улицы Константинополя.

В Константинополе, где почти нет местного общества, круг так называемого общества, la Societe, составляют только семейства дипломатов, которые потому живут, как вообще на востоке, в очень близких между собою сношениях. Турецкое население, с гаремной жизнию, разумеется, в обществе никакого участия не принимает, только мужчины, министры и высшие сановники появляются на официальных обедах и больших раутах у дипломатов, сами же у себя никаких приемов не делают. Местные греческие и армянские семейства, пероты, негоцианты, банкиры, промышленники, в среде которых есть очень богатые люди, небольшое только число их имеют доступ в так называемое общество; между ними не мало красивых женщин и девушек, с восточно греческим типом.

В дипломатическом кругу в то время жили очень весело. Утренние приемы, обеды, балы, рауты, происходили довольно часто. Помню одну курьезную нашу экспедицию на бал в австрийское посольство. Здание австрийского посольства граничило спиною с русским посольством, так что из нашего двора непосредственно можно было пройти во двор австрийского посольства. Но в экипаже приходилось делать довольно большой объезд по улице, круто спускавшейся к низу. В день бала выпал сильный снег и вследствие того по круто спускавшейся улице опасно было ехать. Тогда все наше общество решилось пройти в австрийское посольство пешком через дворы. И вот все наши кавалеры и дамы, накинув сверх бального костюма плащи и в калошах, отправились на бал пешком, предшествуемые прислугой, [391] которая несла в канделябрах, взятых из замка, свечи, для освещения пути. Это представляло довольно курьезный кортеж.

Кроме того нередко предпринимались в приятном обществе поездки и экскурсии в восхитительные окрестности Константинополя. В распоряжении посольства кроме станционера имелся еще маленький пароходик mouche, которым можно было пользоваться для этих экскурсий. Иногда мы Ездили в посольском каюке, элегантном длинном ялике, с двенадцатью гребцами, одетыми в богатые турецкие белые костюмы, в красных фесках с золотом.

Наши экскурсии направлялись к генуэзским развалинам, на противоположной стороне Босфора, на остров Принчипо, к развалинам городских стен и в разные другие соседние местности.

Одна из самых красивых экскурсий была на острове Принчипо, 1’isle des Princes. Это небольшой гористый островок, лежащий посреди Мраморного моря невдалеке от города. На нем находились виллы богатых негоциантов, преимущественно греков, которые там обыкновенно проводили летний сезон.

На Принчипо все общество отправлялось на пароходе, который ходит ежедневно между городом и островом, а с пристани верхами, некоторые на ослах, другие на лошадях, на возвышенный пункт острова, с которого открывался чудный вид на Мраморное море и на Константинополь. Тут, среди высоких дерев, кавалеры посольства расстилали по траве ковры, на которых располагались экскурсионисты, а кругом на деревьях также развешивались ковры, для защиты от ветра, так что образовалась как бы импровизированная палатка. Расположившись на коврах, общество принималось за завтрак, привезенный с собою. Однажды кавасы приготовили нам редкое блюдо. Они в нашем присутствии сжарили целого ягненка, проткнув через него кол, на громадном горящем костре; это было крайне живописное и оригинальное зрелище; такой вкусной и сочной баранины, как эта зажаренная столь элементарным способом, мне никогда не приходилось есть ни до того, ни после того.

Но менее интересна была прогулка около древних стен Византии; эта прогулка так и называлась autour des muivs. К стенам приходилось ехать одну станцию по железной дороге, к месту, откуда начиналась прогулка. Эта прогулка вокруг стен представляла необыкновенный интерес как по разнообразию красивых видов, открывавшихся с каждого пункта, так и по массе исторических воспоминаний, связанных с этою местностью. Гуляющие проходят мимо сохранившихся еще ворот в стене, [392] через которые турки ворвались в город, и у которых пал, сражаясь, последний Византийский император, затем хорошо сохранившиеся еще развалины дворца Велизария, в конце стен башня, в которой содержался некоторое время в заключении русский посол во время первого греческого восстания.

Между прочим я воспользовался свободным временем для поездки в С.-Стефано, к месту стоянки наших войск в последнюю войну и место заключения мирного договора. В этой совершенно пустынной местности ничего не напоминало тогда о происходивших на ней исторических событиях. Там оказалась только небольшая лавченка, в которой я с трудом мог достать кусок хлеба и коробку сардин, чтобы утолить свой голод.

Наконец, чтобы представить полную картину восточных проявлений местной жизни, остается еще указать на три достопримечательности — это селамлик султана, ночную религиозную прецессию персов, живущих в Константинополе, мохарем и представление вертящихся дервишей.

Селамлик это процессия торжественного выезда Султана на поклонение в мечеть Ханидие, находящуюся в Константинополе. Так как кроме селамлика, Султан никогда не выезжает из, Ильдиз-Киоска, то это представляет единственный случай, когда можно видеть Султана, и потому на селамлик стекается всегда масса зрителей. Вся местность между дворцом и мечетью наполнена народом, посреди которого шпалерами стоят войска, и вот появляется Султан на белом коне, с многочисленной свитой приветствуемый восторженными криками зрителей.

Мохарем, происходящей в марте месяце — печальная процессия живущих в Константинополе персов-шиитов, в воспоминание дня смерти Гусейна и страдания семейства Алиева. Персы, как известно, разделяются на две секты: пииты и сунниты. Шииты считают своими родоначальниками и учредителями пророков Гусейна и Алия, которые были умерщвлены противниками; вот в день смерти этих пророков и совершается означенное памятное торжественное шествие.

Дело происходит вечером, в одном из предместий Константинополя. Местность тускло освещается немногими фонарями и факелами, бросающими красный свет на окружающие предметы. Вдруг раздается издали заунывное пение, которое приближается все ближе и ближе, и наконец появляется покаянная процессия. Это ряд людей в белых рубахах, которые при пении покаянного гимна, при чем постоянно слышится имя Али, медленно шествуя, бьют себя по спине веревками и цепями до того что с [393] них струится кровь, окрашивающая в багровый цвет их белые одеяния; наиболее фанатичные поклонники ударяют себя по голове даже мечами и доказательством того, что это не просто формальный жест, служить струящаяся у них из головы кровь, падающая также красными пятнами на их белые рубахи. За каждым таким меченосцем следует его товарищ и держит над его головою небольшую палочку, чтобы ею ослабить удар меча, — потому что в фанатическом исступлении такой фанатик мог бы рассечь себе не только мускульные покровы головы, но и расколоть себе череп.

Замечательно, что утверждают, что все эти раны очень серьезные, судя по массе крови, которыми покрыты паломники, заживают очень быстро.

Громадное впечатлите, производимое на европейца этим диким зрелищем, трудно поддается описанию — красный тусклый свет факелов, эти окровавленные люди, бичующие сами себя, стоящий в воздухе запах крови, заунывное и однообразное пение — все это поражает зрители каким-то ужасающим впечатлением.

В Константинополе можно было видеть вертящихся дервишей (dei'visches tourneurs), и мы раз отправились в большом обществе посмотреть на их богослужения; впечатление совершенно необыкновенное, но нельзя сказать приятное, оставляет за собою это посещение. В полутемной комнате, стены которой завешаны тканями, находилась группа дервишей в темных халатах, с остроконечными клобуками на головах. Служба началась с того, что на каком-то звуковом инструменте, кажется род флейты, стали играть заунывную однообразную мелодию. Мало-по-малу дервиши, стоявшие в кружке, под звуки этой мелодии, стали поворачиваться, кружиться, первоначально медленно, а потом все быстрее и быстрее, разбрасывая руки, и наконец стали приходить в какое-то исступление. Мы тогда вышли из комнаты.

По заключении переговоров, состоялось мое представление Султану. Во всех европейских странах делегаты иностранных правительств, являющиеся для переговоров, обыкновенно представляются главе государства вслед за их прибытием. Но в Турции все происходить иначе. При моем прибытии в Константинополь и в течение всего хода переговоров, я вероятно не был для Султана persona grata, так как являлся с неприятным для него требованием, и потому Султан не изъявлял желания меня видеть. Но когда переговоры благополучно окончились, то мне был передан одним турецким сановником благоприятный обо мне [394] отзыв Султана, и вслед за тем состоялось мое представление. Я поехал на аудиенцию в Ильдиз-Киоск вместе с Е. И. Новиковым, который и представил меня Султану. Султан держал себя очень сдержано, разговор происходил при посредстве дрогомана (переводчика) и продолжался недолго.

На следующий день Евгений Петрович передал мне от Султана орден Меджедие первой степени.

Почти одновременно с закончанием наших переговоров Евгений Петрович получил от Гирса письмо, в котором Гирс извещал его, что он отзывается из Константинополя с назначением членом Государственного Совета. Это неожиданное известие, разумеется, поразило нас всех до крайности, особенно после столь благополучного исхода наших переговоров, которого даже никак нельзя было ожидать. Нелегко было Евгению Петровичу расставаться с дипломатическою деятельностью, которой он посвятил всю свою жизнь и которую он так любил, тем более, что в Петербурге ожидали его бюрократически-законодательно-административные занятия, совершенно для него чуждые. Он перенес этот удар с большим спокойствием духа и достоинством. Так как он собирался вскоре за сим отправиться в Россию, то и я отложил свой отъезд на несколько дней, чтобы отправиться вместе с ним. В эти дни мы посетили еще с ним на прощание вселенского патриарха, заехали в Св. Софию и были на интимном прощальном обеде у австрийского посла, барона Каличе, который был всегда в наилучшим отношениях с Новиковым, и затем стали собираться в путь.

Настал день отъезда. Перед отъездом в посольской церкви служили молебен, на котором называли имена всех отъезжающих; затем сняли со всех присутствующих фотографию, и мы отправились на пароход "Корнилов", который должен был доставить нас в Одессу.

До Москвы мы ехали вместе с Новиковым и его семейством. Грустно было расставаться с ними в Москве после столь продолжительного пребывания в их семействе. По возвращении в Петербург я представлялся Государю.

Мне доставило удовольствие, что в рескрипте, который сопровождал пожалованный мне орден Белого Орла, было упомянуто, что даруется мне последний за успешное исполнение переговоров с Портой. Обыкновенно ордена даются просто после известного числа лет службы, а потому орден, дарованный за специальные заслуги, получал особую цену.

Текст воспроизведен по изданию: Воспоминания жизни Ф. Г. Тернера // Русская старина, № 11. 1910

© текст - Тернер Ф. Г. 1910
© сетевая версия - Тhietmar. 2015
© OCR - Станкевич К. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1910