СОЛОВЬЕВ М.

ПО СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ

XII.

Иерихон. — Иордан. — Лавра пр. Саввы Освященного.

Для поездки на Иордан необходимо запастись проводником из местных Арабов, которого за небольшую плату назначает иерусалимский губернатор. Арабский шейх, живущий в подгородном селении Абу-дис, едет сам или посылает кого-нибудь из своих. Экипажный путь, проектированный до Иерихона, до сих пор еще не окончен, так что нужно ехать верхом. Лошади нанимаются в Иерусалиме. Под подушки и провизию мы взяли осла, на которого сел наш конюший, Друз-христианин, Ханна. Лошади были оседланы по-арабски: широкими восточными седлами и стременами в виде башмаков, чрезвычайно удобно для таких плохих ездоков, как я. Они — местной арабской породы, среднего роста, худощавые, с прекрасными умными глазами и тонкими ногами; конечно, не подкованные. Наш палестинский провожатый, Марко, Ханна и я составляли караван, к которому присоединился через час молодой проводник-Араб на прекрасном, рослом светло-гнедом коне. Все мы были вооружены.

Ранним утром 29 сентября мы выехали. Заря только что занималась; безоблачно было нежно-голубое небо; в воздухе чувствовалась еще ночная прохлада; серые и белые стены словно купались в тонком утреннем свете, едва отбрасывая прозрачные дымчатые тени. Мы обогнули северную стену [167] Иерусалима, пересекли Кедронский поток и объехали южный склон Елеонской горы, за которым лежит защищенная горой е севера арабская деревня Эль-Азарие, Лазария древних христианских писателей, или Вифания, «дом бедных», столь известная по евангельской истории. Кривые, узкие улицы, обрамленные каменными стенами домов, усеянные камнями и рытвинами, отсутствие зелени, грязно-серые и черно-синие ребятишки, взывающие о бакшише, и родители их, сидящие в бездействии у ворот домов и около хана (гостиницы), производят впечатление бедности и запущенности. Все жители — мусульмане, и даже погребальная пещера Лазаря Четверодневного составляет мусульманское владение. Прежде Вифания имела иной вид. Почва ее считается плодородною. Обилие древних цистерн указывает на хорошее орошение. Вокруг нее было много садов, росли маслины, пальмы, которых теперь уже совсем нет, миндальные и другие плодовые деревья. Со стороны Елеона сада существуют еще и теперь. Древняя Вифания лежала, но мнению профессора Олесницкого, ближе к Иерусалиму и была разрушена Римлянами за три года до взятия Иерусалима. Из развалин Вифания возникла в IV веке и подвинулась к святочтимой гробнице Лазаря, заимствовав от нее свое нынешнее имя. Над этою гробницей св. Елена построила церковь св. Лазаря, ныне, конечно, исчезнувшую. Латиняне служат иногда обедню в самой пещере, довольно глубоко лежащей под поверхностью земли. Шоссе идет по северной отлогости длинного оврага, Вади-эль-Ход; старая дорога тянется по южному склону. Невдалеке от Вифании, на юг от дороги расположено на вершине холма селение Абудис, а несколько далее — внизу, в прохладной впадине скалы — Источник Апостолов, обросший ползучими растениями, единственный водопой между Иерусалимом и Иерихоном. Здесь к нам присоединился арабский проводник, которому Марко пропел довольно строгую нотацию за опоздание. Здесь мы простились с последними следами растительности. Шоссе круто шло вверх по холмистой каменной пустыне. Кругом нас не было ничего, кроме серых, желтых, белых, каменных холмов. Солнце поднималось, идя почти по средине неба, накаляя и ослепительно освещая нагую, скалистую почву и белую пыльную ленту дороги. По пути в Иерусалим и в Иерихон шли длинноухие черные овцы, серые ослики, нагруженные корзинами и мешками, и навьюченные верблюды; шли и ехали [168] с продуктами сельского хозяйства женщины и мужчины, сухощавые, коричневые от загара, бедно одетые в синие рубахи, полосатые абы. Иные мерно и непрерывно раскачивались на верблюдах. Почти все мужчины были вооружены ружьями, пистолетами или кривыми ножами. Почти все шли босыми ногами. Большинство было из-за Иордана. Никаких признаков жилья не видно по сторонам, и так было всегда. Искони разбойники свободно разгуливали на этом безлюдном месте. Мы вступали в пустыню Святого Града, которая начинается за Вифанией и распространяется далеко на север, доходит на востоке до Иерихонской долины, на юге до Мертвого моря и там сливается с аравийскою пустыней, захватывая на западе окрестности Вифлеема. Каменистая, безлесная и безводная, эта пустыня изрезана сухими балками, идущими с запада на восток, и только иноки некогда заселяли бесчисленные пещеры, которыми изрыты бока этих оврагов. Теперь и отшельников более нет, а по ущельям вновь бродят хищные и трусливые Бедуины, опасные для одиноких или невооруженных путников, преемники разбойников, нападавших на проходящих в евангельское время. В будничные дни, дорога совершенно пустынна. Это каменное безлюдье представляет самую подходящую сцену для притчи о добродетельном Самарянине. Ограбив и избив прохожего, разбойники скрылись в 'лабиринте ущелий, и ограбленный лежал без чувств на дороге, когда мимо его прошли и левит, и священник и наконец подъехал к нему Самарянин. Без сомнения, проведение шоссе значительно оживило движение по этой дороге. По восточному обычаю мы ехали шажком, не торопясь. Солнце припекало так сильно, что даже английский пробковый шлем оказался слабою защитой от жгучих лучей. Марко давно уже обвязал платком свою черногорскую шапочку, совершенно непригодную в этом климате. Мы достигаем перевала, на котором стоит хан (гостиница) добродетельного Самарянина, почти на полпути от Иерихона, и с удовольствием делаем остановку для завтрака. Арабская постройка состоит из огороженного двора, хижины с окном, защищенным железною решеткой, и открытой галереи, среди которой стоит длинный стол. Снаружи у окна сложен очаг, на котором хозяин хана, Негр, варит кофе, но горячий напиток совсем не идет в горло в такой зной.

Утолив жажду и подкрепившись, мы едем дальше. Дорога [169] начинает спускаться к Иорданской долине. Кругом — прежняя дичь и голь, только скалы,акаляемые полуденным солнцем, становятся круче и обрывистее. Вдали, в знойной дымке, у подошвы синих гор сверкает полоска Иордана и край Мертвого моря, а пред ними темнеют сады Иерихонского оазиса. Слева показывается глубокое ущелье Кельт, известное в житиях преподобных отшельников под именем пустыни Кутиллийской. Оно начинается близь селения Анаты. в шести стадиях на север от Иерусалима, и в начале носит название Фаре. В этом месте находилась Фаранская пещерная лавра пр. Харитона (III в.), насадителя иноческой жизни в Иудейской пустыни. Там начал свое подвижничество пр. Евфимий Великий. В глубоком ущелье, между голыми отвесными стенами скал струится ручеек, обрамленный зелеными кустарниками: источник пророка Елисея. Мы проезжаем мимо прилепившейся к утесу как ласточкино гнездо обители пр. Иоанна Хозевита, недавно возобновленной после тысячелетнего запустения. Большая часть помещений выдолблена в недрах скалы. К монастырю ведет снизу извилистая тропинка, доступная только для пешеходов. Самый монастырь не представляет других достопримечательностей, кроме своих иноков, обрекших себя на жизнь среди самых тяжелых условий. Мы проезжаем посреди страны, бывшей свидетельницей непостижимых в наше время тяжких иноческих подвигов. Юное, торжествующее христианство с особенной свежестью воспринималось народом. Натуралистическое язычество еще доживало свои век, Контраст спиритуализма чувствовался сильно, отчетливо до болезненности. Радости жизни становились греховным искушением. Недостаточным казалось уйти из полуязыческого общества, все телесные потребности казались ненужным бременем для аскета. На какой-нибудь сотне квадратных верст в горной пустыне Иудейской было до 27 больших и малых монастырей и множество одиночных пустынников в отдельных пещерах. Тысячи монахов населяли пустыню вплоть до монастырей Елеонской горы, Кедронской и Гинномовой долины. Идеалом подвижника было полное безмолвное уединение, но к знаменитому старцу собирались подражатели и ученики и возникала группа, жившая вместе в отдельных пещерах или хижинах, подчинившаяся его управлению, — лавра. Для неопытных в иноческой жизни заводились киновии, — жилища, обнесенный общею стеной [170] с церковью, в которую сходились по субботам окрестные аскеты, чтобы, причастившись Св. Таин, на рассвете в воскресенье расстаться снова на целую неделю. Главными подвижниками были пришельцы из южной Армении (пр. Евфимий, Феоктист, пр. Иоанн Молчальник), из Ликаонии (пр. Харитон), из Каппадокии (пр. Савва и Феодосий), из Ликии (пр. Герасим). Среди безвестных монахов, покорно несших иноческое послушание, оказывалось знатные и ученые люди, нередко епископы (пр. Иоанн Молчальник); из рядов иночества выходили знаменитые иерархи Сирии и Палестины, иногда мученики (пр. Анастасий Персянин). Ни Сирийцы, ни кровные Эллины не могли сравняться славой подвигов с малоазиатскими уроженцами. По языку иночество было греческое. В киновии Феодосия Великого Грузины и Армяне имели особые церкви, и богослужение происходило на их языках; но для принятия Св. Таин все сходились в греческую церковь, и божественная литургия тогда отправлялась на греческом языке. В лавре пр. Саввы Армяне также имели особую церковь. Пустынники, спасавшиеся в уединении, и монахи, обставшие в монастырях, в VІ веке были подчинены двум архимандритам. Пр. Савва начальствовал над пустынниками; пр. Феодосий над монастырями пустыни Иудейской. Отшельничество, благодаря патриарху Никодиму, теперь прекратилось. Созерцательная жизнь сочеталась у этих иноков с деятельным участием в богословских движениях тогдашней оживленной церковной жизни. Руководимое прославленными старцами, монашество являлось стойким поборником православия и победоносно ограждало чистоту учения даже против императоров Пр. Евфимий обратил в христианство целый род сарацинский, пришедший из Персии. Новообращенные поселились около монастыря и получили особого епископа из своих шейхов. Крещение этих Агарян составляет единственный пример апостольской деятельности иноков Иудейской пустыни, вероятно потому, что в VІ и VII веках язычество успело исчезнуть из Святой Земли, отойти в глубину Аравии и за Евфрат. Первый удар был нанесен здешнему монашеству Персами в 617-629 году. Огнепоклонники, в рядах которых было до 20 тысяч Евреев, разрушали монастыри, избивали и порабощали иноков. От знаменитой, много людной лавры пр. Евфимия остались одни голые пещерные стены. Только в лавре Хозевицкой уцелели следы стенной живописи. Большая [171] часть обителей исчезла без следа. Для палестинских иноков наступила славная, но роковая эпоха мученичества.

Поражение Персов Ираклием не могло восстановить иночества в пустыне Иудейской в прежней славе, потому что вслед за этим явились мусульмане-Арабы. При Арабах, крестоносцах и Турках монашество сосредоточилось в южной половине пустыни, около Саввина монастыря. Возобновление монастырей пр. Иоанна Хозевита, Иоанна Предтечи на Иордане и св. Герасима представляет попытку в высшей степени интересную. Вызывается ли она живою потребностью духовной жизни восточного православия или благочестивым желанием патриарха Никодима сохранить память о месте, освященном некогда подвигами прославленных аскетов — решить трудно. Ближайшие к Иерихонской долине пещеры Сорокадневной горы и другие, в сущности, никогда не подвергались полному запустению. Одиночные отшельники в них не переводились, хотя имена их и оставались по большей части неведомыми миру, но известными Богу. Они отходили в мир лучший и гибли от Бедуинов. До сих пор Копты и Ефиопы проводят, по древнему обычаю, Великий пост в этих ущельях и пещерах, терпя всякие напасти Патриарх Никодим, после покушения на его жизнь в обновленном им же монастыре пр. Герасима со стороны одного из отшельников (Грека), приказал всем собраться в монастыри; но едва ли это запрещение, лишая пустынников патриаршей защиты, достигнет своей цели. Многие из них остаются в своих вертепах до сих пор. Бедуины, зная о немилости патриарха, безнаказанно нападают, грабят и нередко убивают этих беззащитных бедняков. В 1884 году один Русский был зарезан в пещерах Сорокадневной горы; в недавнее время они до смерти избили и ограбили другого русского инока Федота на Иерихонской дороге.

Но, заговорив о христианских подвижниках, следует упомянуть, что раньше их в тех же бесчисленных пещерах обитали ветхозаветные пустынножители, Ессеи. Они также соблюдали безбрачие, вели строго постническую жизнь, не носили двойных одежд и с необыкновенною тщательностью оберегали себя от осквернения чем-либо по закону нечистым. Частые омовения, по несколько раз в день, были их постоянным правилом. Кроме молитв и ручного труда, они занимались воспитанием детей. Предполагают, что Иоанн Креститель [172] провел детство между Ессеями, у них же воспитывался историк Иосиф Флавий. Доктрина Ессеев была окружена глубокою тайной; она передавалась под клятвенным обещанием молчать о ней между непосвященными. Из кратких известий у Иосифа Флавия можно видеть, что у Ессеев было развито учение об Ангелах. Ессеи занимались врачебным искусством, некоторые из них владели даром предведения. Во время иудейского восстания при Веспасиане, Ессеи были в рядах самых ярых патриотов и, вероятно, все погибли в этой катастрофе. Поселения Ессеев простирались от пещер Гинномовой долины до Мертвого моря. Полагают, что заселение Ессеями пустыни Иудиной началось в эпоху Маккавеев, когда «алчущие суда и правды» покинули города, захваченные язычниками-Сирийцами, и скрылись в пещеры. Никаких следов после Ессеев не осталось в опустелых вертепах. Плиний, Иосиф Флавий да немногие церковные писатели обронили о них несколько строк и тем спасли от забвения этот первый пустынно-жительский слой населения Горной Иудеи.

Чем ближе подъезжаешь к отвесным обрывам, которыми оканчивается Горная Иудея у низменной и глубокой Иорданской долины, тем дичее и безотраднее становится окрестность. Налево поднимается темною массой неприступная Сорокадневная гора. В ее дебрях постился в глубоком уединении Господь наш пред вступлением на общественное служение. Здесь же бродил праведный Иоаким, оплакивая свою бездетность, пока не получил от Ангела радостной вести, что его горю вскоре наступить конец. Впоследствии пещеры мрачной горы наполнились — «как улей пчелами» — христианскими аскетами; некоторые заняты отшельниками и доныне. Суровый, дикий камень, изборожденный морщинами, трещинами, изрытый темными устьями пещер, лишенный всякой растительности, накаляется нестерпимо яркими лучами солнца. Трудно найти что-нибудь неприветнее этой огромной скалы под изумительно прекрасным синим небом Палестины.

Шоссе прекратилось. Вороватые заиорданцы, успевшие выпить воду у зазевавшегося Ханны и побитые за то Марком, остались с верблюдами и ослами далеко за нами. Под отвесными лучами солнца всеми нами овладела утомительная сонливость. Мы апатично двигались по пыльной белой дороге, мимо каких-то черных от загара фигур, который появлялись иногда у [173] дороги, с допотопными ружьями, в длинных небеленых или грязных рубахах. Дорога круто спускается вниз, и пред нами открылась довольно широкая долина с редкою зеленью и тонкими стволами пальм, среди которых белели стены европейских построек и виднелись серые хижины Феллахов, сложенные из сырца и похожие на кучи сухой грязи. Это и был Иерихон, Эр-Риха, конечная цель нашего перехода. Лошади, почуяв привал, оживились и поскакали. Несмотря на конец лета, деревья были еще зелены. Глаза отдыхали от долгого безжизненного однообразия каменистой пустыни. Мы проехали мимо немецкой гостиницы, русского дома одной поклонницы, завещавшей его Святогробскому братству, и минут через сорок въехали во двор приюта, выстроенного архимандритом Антонином, среди большего сада, наполненного великолепными пальмами, бананами. гранатовыми и другими деревьями. Не без труда я освободил затекшие ноги из стремян и поднялся в верхний приемный покой. Меня охватило свежестью и холодом: в комнате термометр показывал 24° тепла! Приют был пуст. Мы нашли там старушку-смотрительницу, измученную иерихонскою лихорадкой, больного старика-служителя да семью Негра-садовника. Дом состоит из двух этажей. В верхнем несколько обширных спален для поклонников из публики, просторная, светлая приемная зала; внизу две огромные палаты для простых паломников. В приемной по стенам разные картинки нехитрой работы, а вдоль стен турецкие ситцевые диваны, несколько стульев и стол. В спальнях белье безукоризненной чистоты и постели вполне безопасны. Сняв с себя дорожные доспехи, я забылся тяжелым сном, пока Марко и старушка ставили самовар и собирали обедать. К обеду принесли из сада превосходного винограда и бананов.

Иерихонская долина считается самым жарким местом Палестины. Климат в ней африканский. Пальмы достигают замечательной высоты и красоты. В прежнее время вся долина представляла из себя непрерывный сад, наполненный самою разнообразною растительностью. Здесь росло драгоценное бальзамное дерево. Иерихон был царским подарком Антония Клеопатре, потом перешел в руки Ирода, а по смерти его был отдан императрице Ливии. Город раза три менял свое место, подвигаясь от гор к Иордану. Орошение было гораздо [174] богаче. Теперь только источник пророка Елисея, вытекающий из Кутиллийской пустыни, доставляет воду для садов и питья. Особый смотритель наблюдает за правильностью распределения воды по отдельным садам.

Когда жара начала спадать, я отправился посмотреть сад, подаренный иеромонахом Иоасафом Палестинскому Обществу. В саду, прекрасно орошенном, заросшем редкою в Палестине густою, зеленою травой, насаждены всевозможные плодовые деревья, но в особенности хороши четыре виноградные лозы, поднявшиеся почти на сажень в вышину и раскинувшие, каждая, свои ветви на девять или на десять квадратных сажен по нарочно устроенной решетке, образуя, таким образом, тенистые беседки. Бананы отличались замечательно сочною и свежею зеленью. Конечно, кроме тропинок, в саду не было ни одной садовой дорожки. Садом заведует белокурый молодой Далматинец, снабжающий фруктами и овощами иерусалимское русское подворье. В саду открыта большая мозаика, которая, впрочем, была засыпана землей в ожидании ученой экспедиции, снаряженной Палестинским Обществом, бывшей в то время на пути к Иерихону, в Заиорданье.

Теми же грязными закоулками мы возвратились в свой приют. При построении дома найдено было множество обломков какого-то древнего здания, тесаные камни, карнизы, коринфские капители, каменная львиная маска с очень тонкими стенками, может быть, служившая устьем небольшому водоему: она теперь лежит на кровле приюта, Несколько фрагментов очень удачно вделаны в стены приюта. В саду находятся три могилы: в двух лежат русские странницы (одну из них звали Татьяной), умершие в 1891 году, а в третьей немецкий археолог Фридрих Моска, бывший в составе Ридлеровской экспедиции и утонувший в Иордане 13 декабря 1880 года: он, не взирая на предупреждения проводника, рискнул переплыть неширокую реку и не мог справиться с быстрым течением. Его могила содержится в порядке и украшена плитой, которая и сообщила нам эти сведения.

Солнце зашло за Иудейские горы. Восхитительная прохлада распространилась в воздухе. Я пошел на плоскую кровлю и не мог надышаться, наслушаться и насмотреться. На черном небе зажглись ни с чем несравнимые чудные звезды Палестины, крупные, разноцветные, струящие свои тихие лучи, а [175] поперек неба протянулся серебристым газовым шарфом, усаженный бриллиантами, млечный путь. На востоке темною массой стояли горы Моава, а из-за Иудейских гор поминутно вспыхивала яркая зарница, охватывая небо от востока до запада. Прохладный воздух, который так нежил меня в знойной атмосфере долины, вырывался с воем из ущелий горной пустыни и, выбегая на простор, становился нежным и мягким. Бедные лачуги Феллахов подходили к стенам приюта. Черные фигуры без шума двигались по улицам. На пустых дворах, кроме мазанок, не было ничего, ни служб, ни скирд. Ослики и коровы бесприютно слонялись в ограде, сплетенной из колючек. Здесь же на пыльной земле зажигались огоньки, что-то варили, расстилали ковры и укладывались спать. Не слышно было ни говора, ни песен, только где-то плакал ребенок. Нищета человеческая еще поразительнее выступала под пышною красой дивного неба. Наш приют стоит на самом краю селения и ближе его к Иордану стоит только турецкая сторожевая казарма, в которой для наблюдения за безопасностью Иорданской долины живет трое или четверо турецких солдат. При такой охране грабежи и убийства неудивительны. Я готов был всю ночь просидеть на кровле, любуясь звездным небом, яркими вспышками зарницы и упиваясь прохладой, но Марко Юрьич напомнил, что к Иордану нужно выехать в 4 часа и что Иерихон знаменит своими лихорадками. Раскрыв суточное Евангелие, я с радостью увидал, что в этот день, 30 сентября, положено читать десятую главу Евангелия от Марка, именно стихи 46-52: «Приходят в Иерихон. И когда выходил Он из Иерихона с учениками своими и множеством народа, Вартимей (сын Тимеев), слепой, сидел у дороги, прося милостыни... Иисус сказал ему: иди, вера твоя спасла тебя. И он тотчас прозрел и пошел за Иисусом по дороге». Боже мой! сколько слепых влачатся по кремнистой, пыльной дороге, по следам Твоим, но не прозревают и не идут за Тобой!

Было совсем еще темно, когда, проведя утомительно-жаркую ночь, мы сели на коней и гуськом потянулись на восток. Зарница, по-прежнему, вспыхивала сзади нас. Ехали какими-то зарослями, перебираясь через канавы, нагибаясь под деревьями. На востоке забелелась сероватая заря, постепенно сменявшаяся зеленоватыми тонами, но которым начали загораться [176] лиловые и розовые облака. Мрак постепенно уступал свету. Любуясь игрой неуловимо тонких переливов утренней зари, доехали до Иордана почти незаметно. Воздух был сух и прохладен. Мы вступили в узкую полосу некогда пышной и сильной растительности, обрамляющей оба берега Иордана. Мелколистные тамаринды, колючие кусты и жесткая густая трава были свежи и зелены благодаря близости воды. Иордан в этом месте образуете залив и здесь обыкновенно наши паломнические караваны погружаются в священную реку. Место крещения Спасителя издавна указывалось версты за три к северу, где св. Елена построила церковь во имя Иоанна Предтечи, при императоре Анастасие (491-518); при церкви был устроен монастырь, содержавшийся иждивением казны; разрушенный в VIII веке землетрясением, монастырь был восстановлен в XII веке, затем в мусульманские времена запустел, развалился и вновь возник из развалин при патр. Никодиме. Монахи пользуются недоброю славой между нашими паломниками за свою неприветливость. От этого монастыря к реке вела мраморная лестница и место крещения было означено столбом с железным крестом наверху. Но хотя монастырь и восстановлен, наши поклонники идут не туда, а к тому изгибу реки, куда приехали и мы. Река быстро несла свои беловатые воды в Мертвое море. Хотя Иордан и не широк, — он показался мне не шире Фонтанки и уже Москвы-реки, — но течение так сильно, что переплыть реку было явным безрассудством. Восток разгорался сильнее и ярче, и как только солнечный диск выглянул из-за гор я трижды погрузился в воду, вспоминая Солнце Правды и мысленно повторяя крещенский гимн: «во Иордане крещающуся Тебе, Господи»... Русские люди обыкновенно окунаются в воду в саванах, берегут их до дня кончины и в них ложатся в могилу. Даже в этой луке, где течение тише, нежели в главном русле, и глубина доходит только до груди, плыть очень трудно. Дно реки неровно и каменисто. Взяв на память камешек со дна реки и наполнив бутылки иорданскою водой, мы поехали на юг, к Мертвому морю. Вскоре остались за нами иорданские рощи, и дальнейший путь к морю проходил уже по песчаной равнине, кое-где прерываемой клочками сухой болотной травы. Часам к 9 утра мы были на берегах Мертвого моря. Темно-синее море было тихо и совершенно пустынно. Со всех сторон оно окружено нагими [177] утесами и узкою полосой желтого песка. На низменном береге валялись сучья и древесные стволы, принесенные Иорданом и выброшенные на берег морем, не терпящим ничего в своих водах. С виду море кажется густым и маслянистым. Кругом нас царило полное одичание. С востока горы тянулись зубчатою темно-синею стеной, которая переходила в светло-голубой тон и терялась вдали в дымчатой мгле; напротив, западные утесы, освещенные утренним солнцем, горели самыми яркими цветами: белым, желтым, красноватым, лиловым и убегали в ту же дымчатую даль, в которой скрылся уже восточный берег. Невдалеке от берега из воды торчали какие-то коричневые камни, точно старые гнилые зубы — это единственный остров Мертвого моря. В заводях по колена в воде копошились тощие, черные и грязные Арабы. Так как нет книги о Палестине без сообщены о химическом составе воды Мертвого моря, то я и не коснусь этого предмета, замечу только, что Мертвое море лежит в очень высоких берегах и уровень его ниже Средиземного моря на 394 метра. Так как главный приток воды, кроме подземных горячих ключей, идет из Иордана, то низменный уровень и густоту воды теперь объясняют постепенным высыханием моря. Далеко на западном краю горизонта над всеми горами Иудейской пустыни поднималась узенькая белая полоска с золотою головкой: это сиял в утренних лучах золотой крест на нашей Елеонской колокольне.

На северо-запад от Мертвого моря поднималась невысокая гряда ослепительно белых холмов. Я поглядывал на них с надеждой оставить их вправо за собой, уже познакомившись накануне с удобством езды по этому царскому камню, маляке. Надеждам сбыться было не суждено. Мы прямо повернули к ним и после нескольких подъемов и спусков начали снова наше восхождение в горную пустыню. Здесь уже совсем нет дорог. Марко постоянно совещался с проводником и сообщил, что в течение десяти лет он не более четырех раз ездил этим путем в лавру Св. Саввы, куда мы держали путь. Местность вся изборождена во всех направлениях сухими глубокими оврагами; только проехав широкую полосу белых холмов и постоянно поднимаясь, мы нашли в средине гор довольно широкую и ровную площадь, кой-где покрытую серыми пучками засохшей травы. Накаленные скалы [178] дышали огнем. Больно было глядеть на ярко освещенные каменные горы. В горле пересохло, губы трескались. Глаз отдыхал единственно на темно-голубом, ультрамариновом небе, которое, казалось, нигде не стоит так высоко, нигде не влечет к себе такою чистотой и красотой, как над этою опаленною пустыней. Лошади осторожно пробирались гуськом по крутым склонам оврагов, ощупывая каждый шаг среди мелких катящихся камней и выбирая каждая свою стезю особо. Ханна-Друз догадался захватить из Иерихона несколько незрелых лимонов, и мы все с жадностью высосали горькую кислоту этого плода. После нескольких часов блуждания в каменных дебрях, стало не в мочь ехать без отдыха. Поискали источника, который должен был находиться на пути нашем, не нашли и решили остановиться в первом тенистом уголке, но и это было нелегко, так как жаркие отвесные лучи полуденного солнца затопляли все своим светом. Наконец, мы набрели на выступ скалы, бросавший пятно тени и решили сойти с коней и освежиться водой, бывшею у нас в запасе. Хотя вода была горячая, тем не менее мы и ей были рады. Почуяв воду, лошади и осел протянули головы к нашим стаканам, но мои спутники нашли излишним даже вспрыснуть морды бедных животных. Отдохнув минут двадцать, мы поехали дальше. Прежнее безлюдье и бесплодие царило повсюду кругом. Только во время отдыха к нам подсел какой-то почерневший босой Араб, перекинулся несколькими словами с проводником, покурил и пошел дальше. Стояла удивительная тишина. Даже птицы не пролетали над оврагами и холмами. До монастыря оставалось еще три часа езды. Показались темные камни глубокого ущелья; это был Кедронский поток, в средине которого стоит лавра Саввы Освященного. Дорога поворачивает на север и примыкает к благоустроенному пути, ведущему в монастырь из Иерусалима. Она отчасти вымощена, отчасти вырублена в скале и снабжена небольшою стенкой со стороны обрыва, как в некоторых местах военно-грузинского шоссе. С дороги мы видим извилистое ущелье, которое становится тем глубже, чем выше мы поднимаемся. Обрывистые бока ущелья выступают неровными торчащими скалами. Если до сих пор мы ехали по опаленной желтоватой пустыне, то коричневое ущелье кажется не только обожженным, но даже прокопченным. Неудивительно, что [179] огненная река потечет в день Страшного Суда именно по этой юдоли. В каменных боках чернеют покинутые пещеры древних отшельников. Некоторые из них заграждены каменными стенками. Все они теперь пусты, если не заняты лисицами или шакалами. Наконец мы увидали башню императрицы Евдокии, увидали и нас монахи и зазвонили в колокол. Сойдя с коней, мы подошли к узенькой тяжко-окованной двери и были радушно встречены русским привратником. В церкви шла вечерня, когда я вошел, из алтаря послышался возглас на славянском языке. Было прохладно в храме, слабо освещенном сверху немногими оконцами. Вдоль стен на своих местах стояли монахи в черных мантиях, а за ними на стенах были написаны в таких же черных мантиях преподобные подвижники древних времен, столь же неподвижные, седые и строгие, как я их нынешние последователи в лавре. Между ними почти нет разницы: те и другие не от мира сего.

Главный собор лавры производит прекрасное впечатление. Он просторен, высок, покрыт круглым византийским куполом, висящим на высоком тамбуре. Купол не расписан, отсырел и ждет от почитателей святой обители достойного украшения. Вообще, церковь небогата, недостаток средств монастыря очевиден, древняя простота еще не исчезла, но не заметно того неряшества, которое так претит душе в храме Гроба Господня, в соборе Воскресения Христова и в Крестном монастыре. Иконостас украшен наверху двумя рельефными драконами у подножия распятия. Рассказывают, что иконостас принадлежал прежде Вифлеемской базилике. Образа в иконостасе привезены из России; богатых окладов нет, хотя некоторые иконы и в ризах. Иеромонах, служивший вечерню, был в с светло-голубой длинной фелони из легкой материи с нашитыми серебряными крестами. Свечей и лампад горело мало. В обширном и светлом архондарике (приемный покой) уже стоял готовый самовар и вскоре пожаловал ко мне архимандрит лавры, о. Анфим, бодрый семидесятилетний старец, родом из Эмболи, близь Адрианополя, уже сорок лет иночествующий в лавре. Он говорит по-русски и встретил меня радушно и сердечно. Одет он был в темно-синий подрясник, под которым видна была толстая фуфайка, и в черную камилавку. За душистым и крепким московским чаем, который я убедил старца выпить, от головной боли, [180] мучившей его целый день, мы разговорились о монастырских делах, конечно, в пределах монастырской сдержанности и осторожности. Вообще, с новыми посетителями говорит только игумен: от монахов вы никогда не добьетесь ничего, кроме самых необходимых и кратких ответов. Конечно, о. Анфим жаловался на отсутствие русских поклонников. Только они и поддерживают православие в Палестине. «Если не Россия, мы все пропали». Монастырь содержится на счет патриархии. Из Иерусалима лавра снабжается хлебом, маслом, вином и изюмом; патриарх же дает монахам одежду. Земли, сады, подворья, которыми издавна была щедро наделена обитель, теперь состоят в распоряжении патриарха. Монастырские земли или, так называемые, «преклоненные имения», которыми пользуется патриархия в Бессарабии, по предположению одной компетентной духовной особы, едва ли не все отписаны были на имя лавры св. Саввы и, может быть, это обстоятельство является причиной того, что Высочайше утвержденное положение Комитета Министров 1873 года о поверке прав патриархии на бессарабские имения по документальным и дарственным записям до сих пор не приведено в исполнение, так как Святогробская братия не показывает грамот на те земли, доходами с которых желает пользоваться. Меня удивляет незначительность пожертвованы, поступающих чрез Палестинское Общество на нужды этой почтенной обители и на Синайский монастырь: в лавру св. Саввы ежегодно посылается не более полуторы тысячи рублей, а в Синайский монастырь что-то около пятисот. Между тем на всем Востоке нет обителей более знаменитых, как эти. Ныне в монастыре около сотни иноков; человек сорок разосланы на разные послушания — в Иерусалим, Вифлеем и другие места, а шестьдесят пребывают в лавре. Между ними есть четверо Русских, три Болгарина, один Серб, один Грузин, один Араб, остальные Греки. Служба постоянно происходить на греческом языке, и Русские по-гречески не понимают. «Большой беды нет, — добродушно заметил архимандрит: — монаху довольно знать: Господи помилуй!» Однако незнание языка служит препятствием к полному пострижению. Недавно патриарх, от которого зависит это, отказал не в первый уже раз одному из Русских, пробывших на послушании в лавре уже несколько лет. Русские иноки-послушники заняты в монастыре работами в [181] огороде, в трапезной, на поварне, на дворе. Ни с одним из них не пришлось перекинуться словечком. По-видимому, прежде, очень давно, было иначе, так как в монастырской библиотеке были русские рукописи. Немало поддерживала обитель благочестивая щедрость Грузин, но Греки постепенно вытеснили Грузин отсюда, как и из других монастырей Святой Земли.

Гостеприимный отец Анфим повел меня по лавре. Монастырь прилепился к неровностям северного обрыва ущелья и стены его доходят почти до дна юдоли. На небольшой площадке стоит собор, а ближе ко входу восьмиугольная небольшая часовня, под круглым куполом в которой прежде покоились мощи св. Саввы. Во времена крестоносцев, в ХII в., венецианцы увезли мощи в Венецию. Это было нарушением завета преподобного основателя лавры, но, припоминая ряды разорении и погромов, постигавших обитель до 1892 года, можно бы подумать, что драгоценные мощи в большей сохранности в Венеции чем в этой пустыне. Заветы великого подвижника доселе соблюдаются, его дух доселе царствует в стенах лавры и озаряет ее ореолом святости во всем православном мире, и потому не сохранил ли монастырь для себя от св. Саввы наиболее драгоценное наследие, тогда как изверившийся латинский Запад, насильственно похитив смертные останки основателя обители, не извлек из них никакой душевной пользы? Теперь в этой часовне показывают гробницу преподобного, покрытую мраморною доской и над ней пеструю икону новейшей местной живописи, изображающую погребение св. Саввы.

Под этою часовней находится обширное подземелье, иссеченное в скале. Вход в него из соборной паперти покрыт плитой. В подземной усыпальнице тела возлагаются на каменные ложа. Через семь месяцев, как удостоверяет отец архимандрит, от погребенного остается один остов, но полное уничтожение тела он наблюдал и раньше. Кости омываются и складываются в закром, а череп ставится тут же на полку. Таким образом тела не предаются земле. На этом же дворе, от собора направо находится двупрестольная церковь Св. Николая Чудотворца, наполовину иссеченная в скале. Здесь в пещерном отделении сохраняется множество костей монахов, избиенных при Хозрое и Арабами. Иконостас имеет несколько икон, писанных отцом [182] Анфимом в новогреческом вкусе, то есть ярко и с забвением иконописных традиций. Наиболее любопытным представляется изображение на царских вратах патриарха Софрония, бывшего в XVII веке в России. Этот портрет очень хорошо воспроизведен в книге г. Батюшкова Волынь с акварельной копии, находящейся в киевском академическом музее. Кроме того, следует заметить старинную икону Иоанна Предтечи в молебном положении с золотыми крыльями и с отсеченною головой, лежащею у ног. Икона составляет часть троечастного изображения, так называемого Деиуса.

Выйдя из этой церкви, на северной стороне площадки мы вошли в пещеру Иоанна Дамаскина, в которой этот великий богослов и первый из духовных поэтов Православной Церкви написал большую часть своих творений. Она очень темна и без лампад там писать нельзя, но, говорят, что там было окно, ныне заложенное. Поднявшись на лесенку, ведущую в архондарик, мы по висячей галерее прошли в древнейшую пещерную церковь лавры, устроенную еще святым Саввой. Она осталась в первоначальном виде. Огромные глыбы висят над тесною дверью. Нигде мраморная обшивка не закрывает шероховатых, едва обтесанных стен скалы. Несколько икон, потемневших от времени, да лампады составляют единственное украшение вертепа, получающего свет солнечный только из широкого отверстия входной двери. Мы вернулись к собору и поднялись на колокольню. Большой колокол пожертвован нашим почтенным архимандритом Антонином. Звук колокола удивительно приятен. Отец Апфим ударил в колокол, и звон долго гудел, мягко переливаясь между каменными стенами ущелья, и дрожал, замирая в изумительно чистом воздухе, во все время, пока мы обходили колокольню и рассматривали башенные часы значительного размера, которые были установлены на этой же колокольне. Солнце уже заходило и прохлада спускалась на горячие камни. Монахи оставляли свои душные и тесные кельи и садились на кровлях отдохнуть от дневных трудов пред сном, которому дается очень мало времени. Мы то поднимались, то спускались по лабиринту террас. В одном месте мы нашли трапезную палату, пестро расписанную иконами пустынножителей в светлых, розовых, голубых, зеленых, серых мантиях. За эту работу Грек-иконописец брал 30 золотых (600 фр.).

Здесь монахи получают ежедневно по два хлебца из серой [183] пшеничной муки, желающие могут иметь еще один хлебец вечером, но редко пользуются таким разрешением. Вареные овощи (фасоль), пшено и салад составляют их обычную пищу. В праздничные и скоромные дни к вареному пшену дают топленое коровье масло, не особенно свежее. Ни рыбы, ни молока, ни яиц не полагается. В качестве «утешения» в нарочитые дни предлагается превосходное сладкое вифлеемское вино, которое, впрочем, главным образом приберегается для нас приезжих, чревоугодников. Под окном трапезной находятся на дне оврага источник св. Саввы, но так как он течет уже за стенами обители, то в монастыре устроены цистерны с большим запасом хорошей холодной воды. Выше трапезное находится больница, в которой мы застали двух больных монахов. Воздух там был нехорош. В двух противоположных углах лавры монахи ухитрились устроить из насыпанной земли два небольшие садика. В одном из них растет высокая и тощая пальма, единственная во всей пустыне между Иерусалимом и Иерихонской долиной. Гранаты и смоквы здесь поспевают гораздо раньше, чем в окрестностях Святого Града, а финики пальм родятся без косточек.

Вечер совсем наступил, когда мы возвратились в архондарик, где я нашел монастырское угощение: овечий сыр, пшено, хлеб и вино. Все разошлись на короткий отдых. В воздухе разлиплась упоительная прохлада, о которой мы, жители влажного севера, не имеем понятия. На высоком, кристальном небе засияли божественный звезды Св. Земли, а среди них выплыла царственная полная луна и высоко стала над темною долиной, обливая молочно-белым светом фантастические строения, купола церквей, террасы, крошечные кельи, сидящие одна на другой, связанные лестницами и воздушными переходами и дикие ущелья с черными впадинами. Все погрузилось в тихий сон. Все точно вымерло в этой мертвой долине.

Убоявшись многочисленных насекомых в алькове архондарика, я перебрался на турецкий диван и слегка вздремнул. Около полуночи уже началась в соборе служба. Хотя Покров у Греков не считается праздником, однако зазвонили в колокола. Богослужение продолжается до восхода солнца, то есть часов до семи. Далеко не вся братия была в церкви, освещенной так же скудно, как и накануне. К моему крайнему прискорбию, пение было мне совершенно непонятно, в [184] особенности в напевах, принятых на Востоке. Седые иноки стояли глубоко опустившись на ручки своих мест, но относились к продолжительной службе чрезвычайно внимательно. В определенное время все крестились, кланялись, неслышными черными тенями выходили на средину церкви.

В общем же это ночное молитвословие, эта литургия в полутемном храме пред восходом солнца производит примиряющее, отрадное впечатление. Первые лучи утренней зари уже стали проникать в высокие окна, и беловатый свет смешивался с желтым пламенем тонких свечек и лампад, когда совершалась литургия.

Напившись чаю и побеседовав на прощанье с достойным отцом архимандритом, я был окроплен водой из источника св. Саввы. В Палестине прекрасный обычай кропить не волосяным кропилом, а пучком цветов или душистых трав. Часов в семь утра, приложившись к кресту, я оставил этот чудный собор, исполненный неземного молитвенного благоговения. Здесь легче, чем где-либо в Палестине, можно забыть, что есть Эллины и Иудеи, рабы и господа в Иерусалимском патриархате.

Из Саввиной лавры в Иерусалим путь короток и удобен, хотя все-таки колесной дороги нет: нужно идти пешком или ехать верхом. По-прежнему пустыня представляет голые каменные холмы, но нет таких головоломных оврагов и подъемов, как в восточной половине пустынь. Без приключений и утомления мы часа через четыре добрались до Святого Града и, обогнув его с южной стороны, по Вифлеемской дороге возвратились на русские постройки.

XIII.

Русское подворье в Иерусалиме.

Все иностранцы, посещающие Св. Землю, единогласно удивляются величавым сооружениям Русских в Иерусалиме. Нам в Иерусалиме было тесно, и мы первые вышли за стены Иерусалима и на пустыре, облегавшем лет десять тому назад серые стены Иерусалима, заложили целый ряд построек на том месте, где была главная квартира императора Тита во [185] время последней осады Иерусалима. На значительном участке, частию купленном, частию уступленном России Турецким султаном, возникли просторные здания миссии, консульства, приюты и больницы для поклонников и два собора. Все строения окружены крепкою стеной. Внутри кроме названных зданий есть баня, обширная цистерна, самая большая в Иерусалиме, положено основание небольшому саду, а дворы, на которых можно выстроить еще столько же домов, засаживаются масличными деревьями. Приюты для простых паломников одноэтажные, равно как и консульское помещение, миссия и гостиница — двухъэтажные. Крыши всюду плоские. У гостиницы пристроена высокая башня, на которой в торжественные дни поднимается наш трехцветный флаг. Все строения сложены из местного белого камня. На дворе, во время постройки, была найдена полуобделанная колонна сажен пять в длину и около сажени в поперечнике. Округлена только одна половина в длину, затем камень дал трещину и был оставлен. Такой колоссальный монолит мог принадлежать только двум эпохам: Иродовой и Константиновой. Этот любопытный исторический памятник обведен решеткой и лежит в яме, обложенной камнем и углубленной на сажень или полторы от уровня двора. Каменная глыба доставлена на это место вероятно из каменоломни, лежащей на север от Иерусалима.

Здание миссии занято покоями начальника миссии, известного всей Рсссии, отца архимандрита Антонина, кельями иеромонахов, диаконов и певчих. Едва ли нужно говорить о радушном и любовном приеме, которым пользуются все богомольцы у почтенного начальника миссии. Если Русские стали твердою ногой на Святой Земле, то, конечно, этим Россия обязана главным образом неусыпной, стойкой деятельности архимандрита Антонина. Двадцать пять лет он безвыездно живет в Святой Земле, и без него борьба с латинянами, протестантами и — увы! — с Греками была бы немыслима. Первым двум он является почти всегда победоносным конкурентом при покупке земель, имеющих историческое значение; последним не дает в обиду и на расхищение русских поклонников. Это уже четвертый архимандрит со времени основания русской миссии. Первым был ученый архимандрит Порфирий Успенский, впоследствии епископ Чигиринский, более всех потрудившийся на месте над историей Православной Церкви на [186] Востоке, собравший массу драгоценных материалов и оставивший записки, превосходно рисующие современную ему иерусалимскую Церковь. Труд его составляет десятка два писанных томов, они завещаны Академии Наук вместе с капиталом на издание и должны появиться в недалеком будущем. Обозрение их, составленное г. Сырку, напечатано, при чем приведены некоторые любопытные извлечения. Печатание начнется с автобиографии епископа Порфирия. Оставленный в Палестине с нищенскими средствами, отец Порфирий был осужден на роль наблюдателя, и только нравственный авторитет иногда останавливал вопиющие злоупотребления. После Восточной войны миссия возродилась под начальством епископа Кирилла Мелитопольского. Нужно было наверстать потерянное и восстановить потерянный авторитет России. Эту задачу возложили на бодрого, ученого епископа, находившегося в цвете лет и сил. Но начертав широкую задачу для нашей миссии, обнимавшую, кроме Палестины, Сирию и Египет, миссии дали далеко не соответствующие денежные средства, крайне неудовлетворительный личный состав и поставили ее в неопределенный отношения к консульству и патриархии. Появление русского епископа было крайне неприятно Святогробцам, которые почуяли, что против эксплоатации русских поклонников в России начинают возмущаться. Что же касается до консульства, то давно ли эти дипломатические чиновники додумалась, что в число их обязанностей входит покровительство и защита русских подданных и что это составляет первый долг всякого дипломатического представительства повсюду, а на Востоке в особенности? Против епископа Кирилла состоялся союз патриарха с русским консулом. Не пренебрегли ничем, даже клеветой, и союзники победили. Епископа Кирилла отозвали, ему отказали в суде и послали на покой в один Казанский монастырь, где он и умер. Недавно умерший архимандрит Троицкой лавры Леонид, ученый и строгий монах, был преемником Кирилла: русские епископы оказались неудобны в Иерусалиме. Но хотя и мало подготовленный к политической роли в Иерусалиме, искренно-благочестивый и прямодушный архимандрит Леонид был по этим качествам неудобен для Святогробцев и консула. Попробовали набросить тень на жизнь архимандрита Леонида, но получили твердый отпор и отповедь от самого митрополита Московского Филарета и пред таким защитником [187] прикусили язык. Тем не менее архимандрит Леонид был отозван и в Воскресенском Новоиерусалимском монастыре и Троицкой лавре нашел настоящее поле для своей деятельности. Глубоко изучивший Греков в Царьграде, Афинах и на Афоне, архимандрит Антонин явился продолжателем деятельности епископа Кирилла и архимандрита Леонида. Консульства и патриархия были Скиллой и Хирибдой, между которыми нужно было лавировать нашему начальнику миссии, при чем одной голубиной кротости архимандрита Леонида было далеко недостаточно для успешного плавания. Клевета не щадила его и не щадить, к немалому удивлению нашему, и до сих пор. Можно, впрочем, скорее удивляться, что мало клевещут на отца Антонина, забрасывая про него какую-нибудь гадость только обиняком.

Архимандрит Антонин принялся за дело просто и правильно. Латиняне и протестанты, совращая православных в свою веру, спешат захватить в свою собственность сколь можно более земельных участков. На этих землях устраиваются школы, амбулатории, больницы, приюты, церкви, миссионерские станции. Архимандрит Аитонин купил места на Елеоне, в Горней, в Хевроне, в Иерихоне, в Яффе. В трех местах выстроены церкви, с которыми не могут соперничать в благолепии ни латинские костелы, ни протестантские кирки; во всех пяти выстроены прекрасные просторные приюты для богомольцев; в Горней, как мы видели, возникает сама собою женская обитель; то же и на Елеоне. Новый Троицкий собор на Русском подворье так обширен, что может вполне удовлетворить религиозным потребностям наших богомольцев в период наибольшего стечения их в Иерусалим. Нам недостает еще места в Вифлееме, чтоб избавиться от греческого гостеприимства, о свойствах которого можно узнать, например, из Записок Паломника отца Коровицкого (1888 г.). В Галилее мы твердо стоим в Назарете и куплен участок земли в Тивериаде, к сожалению, в неудобном соседстве с Евреями, крайне ненавидящими Россию.

Занятый земельными приобретениями и постройкой зданий, отец Антонин не спешит увеличивать состав миссии. Но, может быть, он не совсем прав в этом отношении. Необходимо иметь больше иеромонахов для того, чтобы отправлять богослужение на подворье, на Елеоне, в церкви святой Марии [188] Магдалины. Необходимо иметь достаточное число священнослужителей для того, чтобы священнодействовать в храме Гроба Господня и в церкви Судных Врат: ибо хотя мы и не имеем еще определенного дня для славянской литургии у Гроба Господня, а церковь Судных Врат еще не освящена, но того и другого мы непременно добьемся, какие бы громы и молнии не летели на нас из Фанара, Афин, святогробческих келий и «льстивых» Русских, состоящих в распоряжении «льстивых» Греков. Усиление миссии крайне необходимо для исповеди многочисленных поклонников Русских. Приходится же Русским исповедываться на Голгофе по-французски греческому священнослужителю! Мы уже не говорим, насколько желательно было бы видеть наших монахов в русских школах, устроенных для туземных христиан. Одна из особенностей наших учебных и благотворительных учреждений в том, что они, по составу служебного персонала, имеют совершенно светский характер. Появление в женских школах наших монахинь было бы чрезвычайно важно. Нынешний состав миссии очень мал: всего два иеромонаха, из коих одному, отцу Вениамину, около 80 лет. Очевидно, необходимо подкрепление, и новые штаты миссии дают к тому полную возможность, но эти штаты до сих пор не приведены в исполнение. Наконец необходимо подумать о преемнике престарелому начальнику миссии. Нельзя же всегда посылать людей, только по книгам, издалека, могущих познакомиться с предстоящею деятельностью. Из четырех архимандритов только епископ Порфирий и арх. Антонин знали, с кем придется иметь дело, до приезда в Иерусалим. У латинян и протестантов дело стоит иначе, гораздо рациональнее.

Нельзя закрывать глаза на явную враждебность и антагонизм иерусалимского Святогробского братства. Триста лет сряду Сербы, Румыны, Греки, Грузины, Русские без счету, с полным доверием передавали Иерусалимской патриархии огромный суммы денег, а пользы для церкви и православия было немного. Пожертвования расходились по рукам у греческих монахов или шли на греческую идею, храмы же ветшали, а местные православные уходили в латинство, лютеранство, магометанство, коснели в невежестве, не имели ни пристойных храмов, ни больниц, ни училищ. Убедившись в недобросовестности Святогробцев, которые превратили сан и власть [189] патриарха в один призрак, Россия решилась на будущее время контролировать правильное употребление пожертвований, поступающих от нее на нужды православия в Св. Земле и, натурально, встретилась с сопротивлением Греков. Конечно, нам идти назад нельзя. Чуткие западные миссионеры встревожились уже тем немногим, что нам удалось сделать в последние десять лет и прямо говорили мне, что Русские слишком много сделали. Что бы там ни было, особенную важность наши учреждения получают отчасти от того, что они имеют правительственный характер. Палестинское Общество называется Императорским, во главе его стоит великий князь, брат Государя Императора: ни одно из западных инославных учреждений не пользуется такой близостью к верховной власти и потому не имеет такого внушительного значения в глазах туземцев. За каждым нашим предприятием в воображении туземцев поднимается отдаленный и колоссальный образ Русского Царя.

До сих пор среди туземцев Русские являлись с училищами: пора, кажется, повторить опыт отца Иоасафа и позвать на помощь монахов и монахинь. Что касается до первых, то у нас есть готовые кадры в афонских обителях, переполненных иноками, которые знают и Греков и Турок и умеют постоять за себя. Они успели завоевать себе первенствующее значение на Афоне, не взирая на ближайшее соседство с громовержцами афинской журналистики, и доказали, что журнального пустословия Греков бояться не следует. Они приобрели самостоятельность, не нарушая своего канонического подчинение вселенскому патриарху. Такие иноки уживутся и с иерусалимским патриархом, тем более, что теперь не прежнее время: наша дипломатия не останется равнодушною к Русским людям, а пути сообщения настолько усовершенствовались, что Святая Земля стала очень близка к России и всегда может рассчитывать на скорую, своевременную помощь. Труднее организовать женские монашеские или обетные общины. Внутреннее миссионерство и женские миссионерские общины у нас в зародыше.

Православие в Святой Земле до сих пор стоит в оборонительном положении, только отражая нападение латинян и лютеран, но оно не может остановиться на этом и должно перейти в наступление. В Святой Земле сошлись все церкви [190] Востока, отделавшиеся в разное время от восточного православия. Догматические поводи разделения представляют такие метафизические тонкости, что по свойству своему никогда не могли бы быть причиной отпадения народных масс от вселенского единства, если бы не было поводов к тому в национальных антипатиях туземцев к Грекам. Под монофизитами скрываются Сирийцы, Халдеи; под монофелитами — Египтяне и Эфиопы: Армяне уклоняются от единения с Греками по недоразумению и все-таки даже и теперь держатся особняком. Греческое властолюбие и надменность 1 относительно всего негреческого едва ли не главное основание церковного раздробление Востока. Заметить следует, что все эти еретики твердо стоят за древние обряды, общие с греческою церковью: латиняне, предоставляя им (более на словах, для начала) свободу пользоваться древними обрядами и древним церковным строем, без особого труда и с большим успехом привлекают отщепенцев в лоно римской церкви, довольствуясь признанием главенства папы; только залучив уже их к себе, латиняне понемногу начинают вмешиваться и во внутренние дела, учреждают высшие богословские училища в Риме, посылают легатов на обычные местные соборы и т. д. Так они поступают с Маронитами, с Сирийцами, Халдеями, в Месопотамии. Точек соприкосновения у православных с восточными сектантами гораздо более, нежели у латинян, но не Грекам поставить и решить задачу воссоединения восточных церквей. Кто-то очень верно назвал Греков — Бурбонами среди исторических народов: как Бурбоны, Греки ничего не забыли и ничему не научились. Если не Греки, то, очевидно, Русские должны внять голосу церкви, непрестанно молящейся о соединении всех. На это нам скажут: да что же нам думать [191] о Коптах, Эфиопах, Халдеях, Сирийцах и т. п., когда у нас непочатый край язычников в Азии, да и на севере европейской России? На это ответим, что Самоеды, Колоши, Тунгузы и т. п. от нас не уйдут и у нас их не возьмут а древний Восток со своими первородными церквами переживает чрезвычайно опасное время и может навсегда погибнуть для православия. В сущности весь восточный мир проникнут смутною памятью о древнем религиозном, культурном и политическом единстве. Идеи о всемирной монархии и универсальной религии родились на Востоке. Сменялись формы восточного синтеза, египетская, ассиро-вавилонская, персидская, македоно-греческая, римская, византийская, арабо-турецкая, но само единство оставалось коренным, основным фактом, и потому все народы Востока с недоверием и враждой относятся к заискиваниям франков, латинян и протестантов, угадывая в них покушение на свою самобытность. Можно быть уверенным, что раздел Востока встретит глубокое сопротивление на Востоке, который если и признает себя открывающимся наследством, то не иначе, как неделимым. Вопрос церковный — важнейший вопрос в центральной Святой Земле всего Востока. Интересы православия, заботы о поддержании коего возложены по уставу на Палестинское Общество, без содействия на месте со стороны нашего монашества не получать надлежащей охраны, а для сего наша духовная миссия в Иерусалиме первая должна обратиться в достаточно многолюдную обитель, каковою и представлял ее себе проницательный митрополит Московский Филарет.

В настоящее время русская миссия кладет только фундамент для будущих церковных деятелей и затем заботится, насколько достает сил, об удовлетворении духовных нужд наших поклонников. К сожалению, даже для этого силы ее недостаточны. Было бы необходимо в интересах поклонников чтобы миссия могла водить поклонников по святым местам и образовала в среде своей компетентных лиц, подобных, напр., знатоку Палестины францисканцу Ливен-де-Гамму, тридцать лет сопровождающему католических пилигриммов. Было бы в высокой степени полезно, если бы миссия приняла участие в вечерних чтениях, для которых Палестинское Общество приготовило все необходимые приспособления, но не имеет [192] чтецов, кроме редких и случайных, приходящих из России на поклонение святым местам.

Нынешний глава миссии известен давно своими учеными трудами, Его путевые записки по Румелии, представляя живую картину Фессалии и Македонии пред Болгарским расколом, содержат в себе прекрасные очерки истории этих стран в ХІV и XV веках, крайне запутанной в изложении знаменитого Грегоровиуса в последнем его сочинении Geschichte der Stadt Athen im Mittelalter. Преосвященный Порфирий, осужденный дипломатией времен Нессельроде на полное бездействие, на подчиненное положение наших консулов в Турции, среди которых были даже жид, но не было Русских, среди которых были горячие сторонники протестантских миссионеров, но не было православных, поставленный в полную невозможность что-либо сделать даже для русских поклонников и оградить их от греческих вымогательств, все-таки успел сослужить большую службу православию, раскрыв кому ведать надлежит печальную правду о греческом духовенстве в Турции, Румынии и Иерусалиме. Обращено было внимание и на совращение православных в латинство и протестантизм. Почувствовалась, наконец, органическая связь православия и значения России не только на Балканском полуострове, но и на всем византийском или турецком Восток. Прежнее доверие к Грекам пошатнулось. Сила вещей толкала Россию на самостоятельную деятельность там, где прежде мы являлись только банкирами и дипломатическими агентами греческого духовенства, миссия епископа Кирилла получила [193] уже другой наказ, очень широкий, указывавший ей войти в сношения со всеми восточными церквами Сирии и Африки. Недостаток денежных средств, неподготовленность людей, интриги и клеветы уготовили этому деятелю решительною неудачу. Ясно было одно: мы не имели той свободы в действиях, какою пользуются латиняне и протестанты. Хотя миссии этих последних явились в Палестину по своей инициативе, не спрашиваясь правительства, но тем не менее нашли в своих правительствах поддержку, обильно вознагражденную усилением политического влияния в Турции той нации, к которой они принадлежали. В политико-национальном значении западных миссий лежит, впрочем, опасность разложения некогда дружного нападения католицизма и протестантизма на церкви Востока.

Западные миссионеры ничем не были связаны с Греками, кроме известной вражды франков к византийцам. Турки, зная об этом историческом антагонизме и угадывая антипатии Востока к Западу, довольно равнодушно относились к миссионерам. До какой степени Турки были правы, можно видеть из того, что английское церковно-миссионерское общество, действуя в Бейруте с двадцатых годов, тратя ежегодно до миллиона марок, в течение этого времени успело (к 1891 году) соединить в протестантские общины с небольшим тысячу Арабов! Понятно, опасаться такой пропаганды не стоило. Иное дело Россия. С одной Россией Турция воевала за своих православных подданных. Одна Россия не мирится с мусульманским царством на развалинах христианской державы и не приступила к вечному миру, давно заключенному Стамбулом с Западной Европой. Между Россией и Турцией были и будут только более или менее продолжительные перемирия между двумя войнами. При обоюдном сознании достоинств, при замечательном добродушии обоих народов, Русские и Турки воюют и будут воевать до уничтожения турецкого владычества на христианском Востоке. Здесь нет борьбы интересов: здесь встреча двух религиозных принципов, здесь вековечная война Ирана с Тураном, и они-то придали борьбе непримиримо-упорный характер. Турки не могли, поэтому, смотреть на наших миссионеров теми же глазами, как на западных. Неудобны были и наши отношения к греческом у духовенству. Как православные, наши духовные люди, являясь в Святую Землю, должны были во всем подчиниться местному епархиальному начальству, но [194] оно было проникнуто убеждением, что православие и эллинизм одно и то же и что вне эллинизма на всем Востоке нет никаких церковных интересов. Оттуда его безучастие к православным туземцам Сирии, Палестины и Египта, полное равнодушие к отпавшим от православия массам Коптов, Сирийцев и т. п. Заботы о местном православном населении требовали денег, но они были нужны для велико-эллинской идеи и для устройства своих греческих земляков. Находясь в канонической зависимости и уклоняясь от обострения отношений к патриархии, русская духовная миссия не могла сделать ничего ни для русских поклонников, ни для православных туземцев. Равнодушие к православию и чиновничий космополитизму которыми заражены были наши заграничные дипломаты, не благоприятствовали историческим задачам России на Восток, установленным нашею религией, поддержанным многовековым народным стремлением в Святую Землю и только в недавнее время начинающим входить в сознание образованного общества.

В Бозе почившие императрица Мария Александровна и великий князь Константин Николаевич приняли близко к сердцу положение христианских святынь и церкви в Палестине, а также и бедственное положение наших паломников, с такою горячею верой идущих с края света на поклонение Св. Гробу. При их могущественном содействии явились деньги, образовался комитет, приобретена была оседлость в Иерусалиме и положено было основание русским учреждениям. Черновые работы были и дороги и не вполне удачны. Палестина представляет такую сложную задачу, что между делом ею заниматься нельзя; она требует людей, посвящающих себя ей безраздельно, а комитет, Палестинская комиссия, состояла из лиц, обремененных важными государственными делами. Это сознание привело к организации Палестинского Общества (1882 года). Устройство быта паломников. поддержание православия в Св. Земле, изучение христианского Востока были возложены на Общество, во главе которого стал великий князь Сергей Александрович, которое удостоилось августейшего покровительства и получило наименование Императорского: ни одно палестинское общество на Западе не поставлено в такие близкие отношения к правительству. Для Оттоманского правительства наше Общество является не только религиозным, но и солидарным до [195] некоторой степени с оффициальным представительством Российской империи, а для местных христиан, в силу этого, — сугубо-внушительным. Скажем мимоходом, что и у нас и на Западе значительно преувеличивают денежные средства миссий вообще. Самая древняя миссия в Палестине — францисканская кустодия в Иерусалиме, имеет около миллиона франков в год от коллегии пропаганд, не считая довольно значительных, но случайных и не особенно частых частных пожертвований, идущих помимо пропаганды. У евангелического общества в год получается не более 25 т. марок, и этой скромной суммы недостает на текущие расходы: в нынешнем году ожидается иссякновение запасного капитала (15 т. марок), но, по-видимому, на помощь немецким миссиям придет имперское государственное казначейство. От России помощь православию идет из бессарабских преклоненных имений и от поклонников. Палестинское же Общество, само по себе. конечно, несравненно богаче Немцев, но еще не доросло до средств францисканской кустодии.

Прежде всего нужно было привести в порядок наследство Палестинской комиссии в материальном и юридическом отношении. Постройки были в ужасном виде. Санитарное положение их было таково, что там завелся сыпной тиф, и Турки подумывали окружить их карантинного линией. Не лучше была администрация. Через несколько лет упорного труда все было исправлено до такой степени, что русский приют по удобствам, дешевизне и красоте — лучшее учреждение этого рода в Иерусалиме. Они составляют целую. самодовлеющую колонию почти на две тысячи человек, снабженную всем необходимым. Общие палаты чисты, светлы, просторны, снабжены опрятными кроватями. Пищевое довольствие обходится в 13 к. в сутки. Кушанье готовится вкусно, из прекрасных материалов, в прекрасно устроенной кухне. Порядок образцовый. В номерах, занимая вполне удовлетворительную комнату 2-го класса, путешественник платит за нее (с бельем, освещением и прислугой) 1 р. и за пансион (кофе, завтрак обед с вином и чай) — 3 p. 80 к. За эту цену так жить в Иерусалиме ни в одной гостинице невозможно. При приюте состоять провожатые из южных Славян, бесплатно сопровождающие паломников. Прислуге строго-настрого запрещено принимать от постояльцев что-либо за труды. Администрация в [196] высшей степени внимательна, любезна и радушна. Работ у нее очень много. С восходом солнца все уже на ногах, спеша управиться с делом до полудня в прохладные утренние часы. Приехав в Иерусалим, Русский попадает точно к старым друзьям или к родным и, уезжая, уносит самое отрадное воспоминание о хороших людях, поселившихся под знойным небом Св. Земли.

Вторым делом было поддержание православия. Греческие монахи погрязли в долгах. Церкви в деревнях находятся в ужасном виде. О духовном просвещении сельского духовенства, и поселян никто и никогда не заботился. Нужно было, стало быть, поднять народное просвещение учреждением училищ, обновить церкви, помочь денежным нуждам патриархии. По всем трем статьям Палестинское Общество встретпло дружный и крикливый протест со стороны палестинских и не палестинских Греков. У этих пастырей слово «араб» стало бранным и презрительным, а вдруг Русские заговорили о просвещении Арабов, да еще хотят сами распоряжаться (своими) школами и контролировать употребление пожертвований на сооружение церквей! Вышло то, что в Иудее Обществу не удалось основать ни одной мужской школы и ограничиться преобразованием русского женского училища в пансион, переведенный из Иерусалима в Бейт-Джалу. Во всей Иудее только одна амбулатория — в Иерусалиме, В нашу больницу только в виде изъятия принимаются нерусские. Лишь несколько месяцев тому назад отец Вениамин основал приют для престарелых, куда принимаются и нерусские (теперь уже там две Англичанки). Патриаршим школам для мальчиков отпускается пособие, но оно мало помогает: состояние их ниже всякой критики. В Галилее русские мужские школы видимо развиваются. Тамошний учительский институт — лучшее учреждение этого рода в Палестине, и воспитанники его обещают много пользы для края.

Если припомнить, что уже несколько десятков лет западные и восточные благодетели тратят значительные суммы, посылают сотни лиц на просвещение сорока тысяч христиан маленькой Святой Земли, то можно было бы ожидать блистательных результатов и поголовной грамотности палестинских христиан. На деле не то. Всюду учат и просвещают, а народ остается в прежнем положении и даже, пожалуй, [197] ухудшается вследствие религиозной расшатанности, порожденной враждующими пропагандами. Цель западных миссионеров — привлечь, приписать, подчинить туземцев своей церкви. отторгнуть от православия, приучить к своим обрядам, не заботясь о духовном просветлении. Араб остается Арабом по-прежнему, только начинает слушаться ксендза, бояться Немца, служить Англичанину и не верить в Россию. Цель всех затрат на школы и амбулатории политическая и религиозная, а не просветительная и не благотворительная. Нужно оторвать ребенка от исконных обычаев и обрядов, воспитать его в послушании, наложить на него цепи и по выходе из школы. Туземцы охотно передают уход и заботы о ребенке с четырех лет миссионерам и занимаются без помехи своими работами, а к праздникам детям в школе дают разные подарки. Палестинское Общество относится к школе гораздо серьезнее и не держится такой развращающей системы. В его школах действительно учат и учатся. Но беда в том, что во всех миссиях учители знающие арабский язык — редкость. Приезжим нужно учиться по-арабски, ученикам нужно учиться по-русски, чтоб иметь возможность пользоваться учебниками, число которых на арабском языке ничтожно, а качество — неудовлетворительно. Да и с арабским языком немало затруднений. Палестинское сельское наречие бедно и грубо; кругозор умственный крайне узок и ему соответствует язык поселян, далекий от письменного арабского языка. Недостаток местных деятелей из туземцев чувствуется всеми миссионерами. Даже латиняне печатно проговариваются, что пришлые миссионеры далеко не все отличаются усердием, знанием и миссионерскими добродетелями и основали уже семинарию Св. Анны для подготовки священников из Арабов. Немцы также начинают заводить проповедников из Арабов (первый в прошлом году — Бшара-Ханаан в Бейт-Джале, из воспитанников Шнехлерова Сирийского Приюта). О всеобщем просвещении, очевидно, заботиться несвоевременно. Оградив детей от религиозного соблазна, нужно лучших из них воспитать для духовной деятельности среди своих. Такова должна бы быть и задача школ Православного Палестинского Общества; два воспитанника назаретской школы уже отправлены для довершения духовного образования в Киев, но здесь мы снова встречаемся с вопросом, а что будет дальше с нашими воспитанниками? Посвятит ли греческий [198] епископ в иереи воспитанника русской семинарии, приглядевшегося к иным порядкам? Что ждет такого юношу на родине, где каждый род желает иметь священника из своих родичей? Не менее затруднительно и положение будущих учителей, когда все школы содержатся на счет разных миссий, а не на счет местного населения, что и дает особый вес пропаганде. В настоящее время в Вифлееме, где почти все жители недавно были православные, есть латинские женская школа и мужская школы, есть немецкая евангелическая, около них уже образовались приходы (даже при кирке числится сорок Арабов протестантов и 160 детей посещают школу), а православной школы нет; Греки, занятые русскими богомольцами и богомолками, и ухом не ведут относительно Арабов, Русским же препятствуют.

Построение и обновление храмов идет также туго. Греки охотно брали пособия на обновление храмов, но деньги постоянно получали какое-то другое назначение. В Турецкой империи устройство училищ, постройка церквей обставлены большими затруднениями, особенно для иностранных подданных, так что подобный предприятия без сильного участия высших дипломатических представителей, без фирмана, без содействия Греков осуществить трудно, и это Православное Палестинское Общество испытывает постоянно: свидетель — наша неосвященная церковь у Судных Врат. Ужасное состояние арабских сельских церквей — факт общеизвестный. Палестинское Общество без всякого затруднения может выстроить заново все двадцать девять церквей, находящихся в селениях Палестины, в течете десяти лет, о чем неоднократно заявляло, но, по-видимому, патриархия не признает этого необходимым. Она хочет строить сама, но если ей отдать деньги, они уйдут бесследно на таинственные «нужды патриархии» и церквей не будет. В храмостроительстве и школах мы встречаем не поддержку, а противодействие со стороны Греков.

Высший иерусалимский клир довел церковное хозяйство до последней степени расстройства. Высокие проценты, по долгам еврейским банкирам, ввели хронический, растущий дефицит в бюджет патриархии. В эпоху христианского владычества иерусалимская церковь была богата щедротами императоров и многочисленными вкладами паломников. При арабском владычестве мусульманские применения неоднократно доводили [199] патриархию до нищеты. Непрерывная война с греческими императорами, опасности паломников среди фанатических и одичалых мусульман на пути в Иерусалим закрыли и почти уничтожили прилив помощи из христианских стран. С невероятными усилиями средневековые патриархи оберегали святые места от конечного разорения. Подвиги этих стражей Гроба Господня малоизвестны, как и вообще арабская эпоха истории христиан в Святой Земле. Греки впоследствии похвалялись, что арабские патриархи дошли до такого оскудения, что служили в полотняных ризах и с железными сосудами и, сравнивая такую нищету с благолепием святых мест при греческих патриархах, ставили ее в вину патриархам туземного происхождение и в оправдание своего исключительного господства в иерусалимской церкви. Они забывают, что в эти жестокие времена сохранено было самое драгоценное — святые места во владении православных. Высшего имущественного процветания достигла иерусалимская патриархия при турецком владычестве, благодаря отчасти более высокой государственности Турок сравнительно с арабскими султанами. В XVI и ХVII веке Грузия и Молдо-Валахия обогащают патриархию деньгами и землями до такой степени, что, быть может, иерусалимский патриарх был богатейшим патриархом на православном Восток без всякого обременения малочисленных, постоянно таявших туземных христиан поборами, которые составляли язву константинопольской церкви, послужившую отчасти причиной отделения от нее румынской и славянских церквей.

В конце XVII века возникает в Иерусалиме Святогробское братство. По старейшему списку, недавно опубликованному, в составе братства находились постоянные жители Иерусалима и других греческих и славянских областей Турции. Но с тех пор, как иерусалимские патриархи решили закрыть доступ местным уроженцам к высшим иерархическим степеням в Святой Земле, греческие клирики и монахи, приходящие с островов Малой Азии и Европы, чужестранцы в Палестине, должны были соединяться в сплоченную группу около Святого Гроба 2. Братство не составляет монастыря, но включает в [200] себя все палестинское духовенство греческого происхождения. Патриархия распоряжалась доходами с недвижимостей и предоставляла монахам распоряжаться свободно теми пожертвованиями, которые шли через их руки, установив, однако, правило, что наследство после монахов поступает в пользу Святого Гроба. На самом деле это мудрое правило обходилось очень легко: богатые иноки или при жизни передавали родственникам свои сбережения, или записывали их на чужое имя. Конечно, богатые доходы делали сан иерусалимского патриарха очень привлекательным. При избрании нового патриарха кандидаты не щадили издержек на подкуп турецких сановников и избирателей, надеясь наверстать затраты впоследствии. Жестоким ударом была конфискация румынских земель во время правления князя Кузы. Равновесие патриаршего бюджета было нарушено потерею миллионных поступлений из Румынии. Патриархия осталась при бессарабских имениях и некоторых незначительных владениях в Турции, Грузии и Греции да при пожертвованиях из России или от русских поклонников. Вообще, в XIX веке Россия является главной доходной статьей иерусалимского клира. Она вполне могла бы покрыть все расходы патриархии, если бы члены Святогробского братства не преследовали личных честолюбивых и любостяжательных целей. При таком неожиданном сокращении доходов патриархии пришлось наложить руку и на те пожертвования, которые, имея назначением нужды Святой Земли, направлялись не к патриарху, а к другим иерархам и сановникам иерусалимской церкви. Из-за этого началась борьба в Святогробском братстве, продолжающаяся доныне с явным перевесом братии над патриархом. Денежные отчеты патриархии, которые патриарх Никодим сообщал Императорскому Православному Палестинскому Обществу, так сбивчивы и бездоказательны, что, пользуясь только ими, нельзя понять причины финансовых затруднении иерусалимской церкви. Напрашивается невольно вопрос: куда идут почти 400.000 руб. ежегодного дохода, когда в Палестине находится всего-навсего 29 приходов с разрушающимися церквами, с священниками, получающими ничтожное содержание, когда школ почти нет, высших учебных заведений и благотворительных заведений кроме одного небольшого госпиталя не существует и настоящих монастырей (не гостиниц) не наберется и полдюжины? Причина, по-видимому, лежит не в недостатке средств, [201] а в дурном управлении ими. Приняв в основание даже сбивчивые и темные отчеты патриарха Никодима, Православное Палестинское Общество предложило патриархии заем на очень льготных условиях, но под условием контроля издержек во все время погашения займа, при чем главным обеспечением указывались именно доходы с бессарабских имений. Хозяйственная власть святогробцев, конечно, подвергалась тесному ограничению, но для блага местной церкви такое стеснение было только благодетельным. Секуларизация церковных имений в России, при тесном и органическом союзе правительственной и духовной власти, хотя и была актом насильственным, нарушившим многие древние права, тем не менее вреда для русской церкви не принесла. Благоустройство церкви несомненно возвысилось. Государь стал общим ктитором всех русских церквей, и этот принцип светского заведывания церковными доходами еще недавно получил новое применение в законе о церковных старостах и приходских собраниях.

Святогробцы с своими банкирами, однако, решительно отвергли русские предложения. «С принятием ваших условий займа, — говорил мне один иерусалимский негоциант, женатый на племяннице митрополита А., — патриархия попала бы совершенно в ваши руки». — Так как нет ровно ничего привлекательного иметь на своих руках запутанный дела патриархии, то, конечно, в этом результате займа Россия вовсе не нуждается. Наши национальные интересы в Палестине ограничиваются благоустройством русских паломников, но за ними стоят более возвышенные интересы православия. Если бы нынешняя Иерусалимская иерархия заботилась о православном населении, давала надлежащий отпор совратителям, пеклась о духовном просвещении духовенства и народа, для Русских — православных было бы совершенно безразлично. Греки или туземцы являются пастырями иерусалимской церкви. На беду греческие владыки оказались неисправимы в своем эллинском упорств. Политические фантазии до сих пор считают Сирию, Палестину и Египет греческими областями, историческим наследством македонской и византийской эпох. Туземцев, говорящих теперь по-арабски, прежде говоривших по-арамейски и по-коптски, Греки считают ренегатами, придавая вид религиозного преступления мнимому отпадению их от эллинизма. Для Греков Святая Земля, Св. Гроб — не общеправославные, а [202] греческие святыни, одно из оснований будущего эллинского величия и превосходства над «варварами» — не-греками. Оттуда презрительное отношение к туземцам и прочим иноплеменным православным. Греческий иерарх откровенно высказывал одному русскому путешественнику, что было бы очень желательно, если бы западные миссионеры забрали всю туземную паству, оставив Греков при нынешнем владении святыми местами на положении армянской патриархии, которая знает только своих поклонников и монахов. Но не одни политические мотивы определяют образ действий святогробцев. Большая часть этих иерархов и монахов смотрят проще, отстаивая свое привилегированное положение. Финансовое упорядочение церкви бьет их по карману. Доходы, присвоенные ими, идут на родину, на устройство родственников, на личные потребности. Таким образом интересы православия сталкиваются с политическими вожделениями Греков и личными выгодами и порождают печальный антагонизм между Россией и иерусалимскими Греками. Отношения между ними явно обостряются. Как ни стараются нынешние советники патриарха Герасима привести в порядок финансы патриархии, без помощи России иерусалимская иерархия существовать не может. Открытые злоупотребления не могут не влиять на прилив частных пожертвованы непосредственно к святогробцам, а вопрос о бессарабских имениях, с точки зрения права и справедливости, должен решиться против патриархии. С обычным долготерпением и благодушием наше правительство дозволяет иерусалимским Грекам пользоваться доходами с имений, им не принадлежащих, но от него зависит и более решительный образ действий.

Греческие памфлетисты, напр., авторы новейшего сочинения «Новые поборники Православия», напирают на то, что Православное Палестинское Общество не может принимать на себя роль представителя России в палестинских делах. Но правы ли они? Общество возникло именно вследствие необходимости упорядочить русскую помощь православию в Святой Земле, и призвано к тому верховной властью, по уставу. В Греков давно изверились; результатом эллинского банкротства явилось убеждение в необходимости не сорить деньгами и сочувствиями, но организовать русскую помощь. В то время, как ассоциации для поддержания христиан в Палестине многочисленны на Западе, [203] у нас такая одна — Палестинское Общество и рядом с ним нет другого аналогического учреждения. Задачи его далеко не ограничиваются одним служением национальности. Бесспорно, национальность в настоящее время составляет важнейшую историческую силу. Она почти закончила свое государственное развитие, почти достигла своего территориального обмежевания и теперь обратила свое внимание на свое внутреннее укрепление и благоустройство. Но уладив социально-экономические затруднения, национальность должна превратиться из цели в средство для достижения высших задач истории, таких целей, кои уже переходят в область общечеловеческих идей, для которых тесны рамки государства и недостаточны его органы. За человеческим правом стоит Божья правда. Над суровыми государственными организмами поднимается одухотворенное тело церкви, воплощение религиозной идеи в применении к действительной жизни. Мы видим могущественное значение Православной Церкви в исторической жизни России и растущее внимание общества к церковной жизни; мы видим, как, в разладе с церковью, дряхлеет и расшатывается духовная жизнь и общественная организация светского общества на Западе и в то же время, уловляя будущность, авторитет римской церкви крепнет: религиозный и церковный элемент несомненно выдвигается из временного забвения и становится вновь великою историческою силой. Восточный христианский мир утратил политическое единство, но сохранить идею церковности, ею живет и в ней ищет опоры исполнения. Доселе церковность составляет сокровенную живую силу, но, чтобы раскрыться и стряхнуть дремотное состояние, каждая сила требует себе носителя: какой же из православных народов, кроме России, в состоянии поднять тяжелое и высокое знамя православия и нести его «честно и грозно»?

М. Соловьев.

(Окончание следует.)


Комментарии

1. «Апостолы, по внушению Св. Духа, отдали приказ оставить еврейское письмо и язык и поучать по-гречески». «Святые духоносные учители, последователи Апостолов, были из греческой земли. Таковы: Василий Кесарийский, Григорий Чудотворец, Григорий Богослов, Григорий Нисский, Григорий Просветитель, учившийся в Кесарии, Иоанн Златоуст, Епифаний, Юстиан, Ириней, Амвросий... Афанасий, Кириллы и все святые мученики»... «Грекам же дал Господь царство, священство и пророчество... и от нас, Греков, мы веруем, не отнимется царство до второго пришествия Господа». Письмо патр. Фотия к арм. католикосу Захарии. Прав. Пал. Сборник, выпуск 31, стр. 235. Спб. 1892.

2. Святогробское братство, быть может, создалось в подражание древней Францисканской общине, кустодии при Св. Гробе, но не имеет с ним сходства в организации и целях.

Текст воспроизведен по изданию: По Святой земле // Русское обозрение, № 11. 1892

© текст - Соловьев М. 1892
© сетевая версия - Тhietmar. 2016

© OCR - Андреев-Попович И. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русское обозрение. 1892