РАГОЗИНА Е. А.

Из дневника русской в Турции перед войной 1877-1878 г.г.

II часть.

Глава XII.

(См. ”Русская Старина”, май 1911 г.).

Внезапно я была разбужена голосом, в котором звучало тревожное недоумение:

— Что с тобой, дорогая, любимая моя? Что так ужасно поразило тебя? — спросил Тафти, наклоняясь ко мне, при чем взгляд его блеснул подобно яркой звезде в темную ночь.

Но мысли мои все еще скользили в потемках кошмара за пределами реальной жизни, наполняя меня сонливыми грезами, и я никак не могла определить, было ли то видение, действительность или же бред затуманенной фантазии.

— Узин! — позвал бей нубийца и сказал ему по-турецки: — дюльберим (Моя красавица) озябла — надо ее закутать и перенести в каик...

— Эвет, эфендим! — отозвался черный невольник, бросаясь к лодке, и вскоре принес оттуда какой-то сверток в бумаге.

Точно холодная, костлявая рука смерти вдруг легла мне на сердце; воспоминания проснулись; яркие огоньки затрепетали в глазах и на фоне их создалась оптическая иллюзия легендарного мешка...

— Боже мой! Боже мой! — вырвалось стоном из груди и напряжением нервной силы, не сдерживая безумия ужаса, я вскочила на ноги с громким криком: «помогите! спасите!» — но [314] измученная до крайности и продолжая галлюцинировать, упала снова, как бы уничтоженная совсем.

— Аллах беным! — кого же она зовет? — растерянно прошептал Тафти.

Преданный слуга ответил загадочной мимикой, и оба отошли на несколько шегов дальше.

За плеском прибоя слова не доносились до меня; но я видела ясно, судя по выразительной жестикуляции раба, что последний убеждал своего господина не особенно церемониться с неверной гяуркой, а мой прекрасный бей также заметно горячился и, наконец, хмурый, раздраженный вернулся ко мне.

— Да откуда тебе что-то мерещится и представляется, красавица моя, тогда как решительно ничто не угрожает твоей драгоценной особе? — не скрывая иронии, говорил он, и странная усмешка дрожала у него на губах: — с другой же стороны мне думается невольно, что ты просто капризничаешь по свойственным вашему женскому отродью причудам, как утверждает Узин и вероятно, что так!..

С этими словами он развязал «подозрительный сверток», предмет моих терзаний, который оказался великолепной турецкой шалью, и очень заботливо накинул ее мне на плечи.

Такой совершенно непредвиденный оборот дела подействовал на меня, точно душ холодной воды, и заставил очнуться: туман, висевший над моим сознанием, рассеялся, призраки скрылись и, побежденная неотразимым влечением к нему, я обвилась вокруг его шеи в горячем порыве любви.

— Скажи лучше, кого ты призывала на помощь? — резким диссонансом поразило мой слух: — уж не того ли африканца? Интересно!..

Мое настроение сразу оборвалось. Что-то смутное подсказало мне большую осторожность и, след?я тайному внушению, я не осмелилась сказать ему, что подозревала его в преступном намерении расправиться со мной по-азиатски.

— О, Тафти, мой дорогой друг! да ничего подобного, клянусь тебе! Ну, если хочешь знать, правда в том, что мне и в самом деле померещилось какое-то чудовищное видение с рогами и с мешком в руках! а когда ты свистнул, то оно быстро так стало надвигаться на меня, и что произошло затем — не помню!.. — рассказывала я, импровизируя и сама не зная, что бы еще такое придумать, лишь бы успокоить моего строптивого собеседника; но он, взглянув на меня с насмешливым удивлением, перебил: [315]

— Отсюда следует, что черти находятся в моем непосредственном распоряжении — великолепно! Ну, милая моя, ты не особенно далеко ушла от Элиме с ее драконом! И не прав ли был один мудрый дервиш, когда сказал, что в блеянии овцы больше здравого смысла, чем в речах женщины. Так и в данный момент: очевидно, тебе приснился чорт с мешком, и ты подняла целую историю, а еще образованная европеянка! Вот и рассуждай теперь о преимуществах западного просвещения над суеверием Востока! — громко смеялся он, целуя мне руки и согревая их своим дыханием; но глаза его загадочно мерцали.

Я смотрела на него с глубоким восхищением, и красота этого лица в лунном освещении казалась мне прямо волшебной.

Тем временем нубиец причалил фелуку к нам ближе и подал знак садиться.

— Однако, пора уходить в море, — сказал Тафти. Сомнение опять задело меня и нервным холодком нробежало вдоль спины:

— А что, если вся эта затея не что иное, как ловушка, скрытая игра кошки с мышью? назойливо шевелилось в душе, но выбора не было...

— Тафти, — почти бессознательно спросила я: — ты отвезешь меня домой сейчас — не правда ли?

— Как сейчас? — удивился он: — нет, мой дорогой, райский цветочек, останься еще со мной: для того я и привел тебя сюда, чтобы покататься с тобою в лодке — ночь так обворожительно хороша!

— К сожалению, — добавил он мечтательно: — мы все время только ссорились и, таким образом, не успели даже обменяться мнениями о практической стороне дела — вот и случай использовать момент!

— Так почему же ты раньше не объяснил мне своего намерения, а устроил что-то непонятное и очень странное? — теряя власть над собой, с невольным подозрением в тоне спросила я.

Тень досады омрачила его прелестные черты, и тонкие, изящные брови сердито сдвинулись.

— Что же тут непонятного или подозрительного! — вспыхнул красавец негодованием: — ну, просто мне улыбнулась мысль поразить тебя эффектом внезапного появления моей хорошенькой фелуки, вроде того, как мы читаем в сказках; но я знаю, что ты думаешь! впрочем, у франков всегда так бывает! — сжимая зубы, не договорил он чего-то. [316]

— Например? — перебила я и получила в ответ:

— Терпеть не могу, когда женщины слишком много рассуждают: ваше дело любить нас и нравиться нам! — при этом он взглянул так, что спорить с ним у меня пропала всякая охота.

— Эфендим! — громко и фамильярно обратился к нему евнух: — когда же мы тронемся отсюда? Давно пора: рыбаки уже возвращаются к берегу — то-то будет скверно, если они увидят тебя (В турецком языке не принято наше вежливое «вы» в обращении к единичному лицу, и даже рабы говорят своим господам «ты») с франкой — забирай ее скорей!..

Тафти вздрогнул, точно просыпаясь, а затем, без всяких усилий приподняв меня на руки, перенес в каик. Гребец взмахнул веслами, и наша утлая ладья, воздушная, как птичка, развернув свой парус, помчалась вперед, ныряя с волны на волну.

Ветер приносил аромат цветущих рощ и долин; за бортами в струях воды играли рефлексы лучистого неба, а томная луна, плавая над миром, ласково и нежно смотрела мне прямо в глаза.

Спутник мой, задумчивый и бледный, управляя рулем, внимательно следил за ходом фелуки, которую подбрасывало и швыряло то вправо, то влево крупною зыбью с белыми гребешками.

Вскоре мы выбрались из области волнения и перешли в полосу затишья восточной бухты, куда не доносились бурные порывы сирокко, дувшего с берегов Африки. Здесь море, сверкая огненными бликами лунного света, с нежным рокотом наполняло дремавшую атмосферу звучностью своей вечной мелодии; целый дождь брильянтовых капель сыпался к нам в лодку при каждом взмахе весла — декорация этой чудной, голубой ночи могла присниться разве только художнику или поэту...

Тафти бросил руль, и мы закачались над бездонной глубиной.

— Что же, успокоилась ты, наконец?.. Веришь ты мне? — веришь, что я привязан к тебе всеми фибрами души? — спрашивал он отрывистым шепотом, привлекая меня к себе.

— Да! да! — был мой ответ, и необъятная полнота радости широким потоком вдруг хлынула к сердцу — тогда счастие быть всегда с ним представилось мне таким громадным, таким безграничным, что стало казаться прямо вевозможным!

Все еще потрясенная, но без борьбы уже захваченная в плен [317] фатальной силой его удивительного очарования, я жадно слушала слова любви, воображая, что у меня выросли крылья, и мы оба летели к новым горизонтам, за которыми скрывался путь, усеянный розами.

— Мы победим и возьмем свое счастие, — говорил он как бы в экстазе: — Довольно я страдал и задыхался в тисках гаремнаго фанатизма, а теперь хочу снять цепи и зову тебя разделить со мною жизнь. Но чтобы успокоить твою совесть клянусь тебе священным именем пророка и честью мусульманина, что всегда ты будешь моей единственной женой и что ни одна женщина не станет между нами — так пусть же это словесное обещание заменит нам документ брачного контракта.

Он прислонился головой к моему плечу и с пылкой страстью обнимал меня, а я, не отрывая глаз, любовалась им, размышляя о том, что счастие только в любви и что разум никогда не победит сердца.

— Греби к западной косе! — крикнул Тафти нубийцу. Широкая волна подхватила нас и унесла за пределы внешнего рейда, в сторону от северного берега залива, где на фоне городского бульвара выступали контуры здания нашего русского консульства с мачтой над крышей для национального флага, этой святой эмблемы далекой родины.

Во мне что-то болезненно дрогнуло и словно магнитом потянуло к тому, что, казалось, ушло безвозвратно от моего существования. Однако, почему же так?.. Ах, если б можно было отвечать на все «почему» и «отчего», то вероятно мы жили бы как боги.

— Мой дорогой, ненаглядный, — заговорила я не совсем уверенно, как бы не решаясь подойти к рискованной теме: — вернемся назад — оттуда ближе до города.

— Нет! — резко возразил он: — твой маршрут никуда не годится.

Олишком хорошо знакомая с его нравом, я удержалась от протеста.

Ночь таяла, расплываясь в предрассветных сумерках; лиловые туманы бродили по склонам гор, всползая на их вершины; звезды одна за другой уплывали неизвестно куда.

Вот и Большая Медведица свалилась на край небосклона и стала бледная, бледная... Мне тогда же пришло на ум, что она непременно сказала бы: «как я устала, как уморилась, перетаскивая с места на места, от экватора к полюсу и обратно эту громоздкую, тяжелую колесницу — пора, пора заснуть!» [318]

Навстречу могучему солнцу уже вышла прелестная Венера, звезда любви, и улыбалась тем, кто не спал, а любовался ее красотой.

Крик чайки огласил воздух и послужил точно сигналом к пробуждению мусульманского мира: с бастиона крепости ударила пушка Езана (Молитва перед восходом солнца); ей ответила военная эскадра, и тотчас же с вышки минарета запел муэдзин: «Ла иль Алла иль Аллах, ве Мухамет ресул Аллах!»

Гребец направил фелуку к песчаным отмелям косы и причалил ее вплотную к берегу.

— Ну, идем! — сказал мой дорогой спутник, чрезвычайно огорченный необходимостью разлуки: по этой дороге никто не ходить, а следовательно нет оснований тревожиться, что нас увидят.

И мы рука об руку тронулись в путь.

— Да, полно, не волнуйся, драгоценнейшее мое сокровище! — говорил он с выражением тоски в голосе: — у вас еще будут спать, когда ты уже вернешься в свою комнату. Двери, конечно, нам отворить Али — я прикажу ему не болтать, и он не осмелится, понятно!..

Но меня захватила минута другого настроения: я, наконец, поняла, что зашла несколько дальше, чем сама того ожидала, и представила себе положение вещей в настоящем их виде, а затем печальные недоразумения отсюда в служебной карьере моего дяди, заменявшего мне родного отца.

— Нет, Тафти, нет! — возражала я, задыхаясь в страстном порыве раскаяния, как бы желая укрыться от чего-то преступного и недостойного моего сердца: — нельзя начинать с предательства: Бог не благословит нашего брака — все равно, у меня не хватит решимости и настолько злой воли, чтобы обмануть дядю и тетю...

— Вот как?! — протянул он, сжимая мне руки до боли и сверкая зрачками: — это уже меняет сущность дела!.. говори, что дальше?..

— Я буду на коленях умолять их, — был мой ответ: — они так добры, так великодушны...

— Однако, тебе по всем вероятиям очень спать хочется, и ты начинаешь грезить наяву, не давая мне высказаться, — с нехорошей усмешкой перебил Тафти: — а иначе, как объяснить твою фантазию? Ну, можно ли далее подумать, что представитель [319] государства, чиновник Русской Короны, возьмет на себя инициативу сближения православной, да еще родной племянницы с магометанином? Правда, что Создатель не одарил вас, женщин, таким разумом, как мужчину, но соображать все-таки надо! — прибавил он убежденно. Здесь, конечно, ярко сказалось мусульманское предубеждение по отношению к женскому полу вообще.

— Боже мой, какой мрак! — думалось мне, и почва стала уходить из-под ног.

А в то же время мой собеседник продолжал:

— Тяжело и обидно все это; но что поделаешь, если такова печальная необходимость! Писанный закон одно, а закон сердца — другое; не могу же я по указаниям дипломатии, например, не любить тебя и отвернуться от счастия, которое так неудержимо манит к себе...

Слова эти подействовали на меня, как шампанское, и голос рассудка оказался бессильным в борьбе с чувством.

— Никакой закон и никакая власть на земле не оторвут моего сердца от твоего! — с уверенностыо любви сказала я, воображая, что непременно все так и будет, как представлялось мне тогда.

— Благодарю тебя, моя радость, моя светлая мечта! — ответил он с глубоким волнением и прибавил: — да разве стоит жить, если ты не будешь со мной...

— Бедный, милый дядя! — ласкаясь к пленительному красавцу и прислушиваясь к упрекам совести, размышляла я, глотая непрошенную слезу: — где искать теперь выхода, когда жребий уже брошен?.. Впрочем... — И по неуловимой ассоциации идей в глубине моего сознания вдруг открылась тайная лазейка...

Заря разгоралась по всему небосклону, и в сиянии наступавшего дня угасала прелестная Венера.

Мы подошли к дому. Окна везде были прикрыты ставнями — крепкий утренний сон еще царил под крышей моего жилища.

— Вот сюда уже не будет возврата — я унесу тебя в другую жизнь, — сказал мой жених, указывая на фронтон консульства, где величественно красовался «двуглавый орел», священный символ великой русской державы.

И опять что-то болезненно задрожало во мне.

Но прежде, чем расстаться, мы обменялись жаркими объятиями и клятвами — таким образом судьба моя была решена бесповоротно. [320]

На осторожный стук в дверь вышел кавас.

Тогда неожиданно разыгралась сценка, которая могла бы насмешить постороннего наблюдателя. Обыкновенно чрезвычайно почтительный наш милый Али вместо того, чтобы отдать воинскую честь адъютанту паши, бросился назад к двери, затем вернулся, протер себе глаза и, наконец, вся фигура окончательно растерявшегося старика преобразилась в полнейшее, безграничное недоумение; но во взгляде его, как по книге, нетрудно было прочитать: благородный эфенди и в роли провожатого — да еще кого? — женщины, христианки! Нет! здесь прямо навождение дракона, точно для этого не существуют голодные, турецкие солдаты? Ну и пусть себе гяуры нанимают их за деньги! но офицер армии Падишаха...

Тафти отозвал его в сторону и что-то сказал ему, а затем удалился.

— Маленькая кокона! — робко и нерешительно обратился ко мне Али, видимо смущенный до глубины души таким невероятным по его мусульманскому мировоззрению событием, — если господа спросят меня, с кем ты пришла, так что же я скажу им? высокородный бей приказал никому не говорить, что он провожал тебя?..

Не знаю почему, но мне стало ужасно весело, когда я взглянула на забавно растерянную физиономию нашего доброго, верного стража, каким он и был в действительности до последнего дыхания своей жизни.

— Милый, хороший Али, — был мой ответ: — ты расскажеть им то, что видел собственными глазами — вот и все!

Он только развел руками и, укоризненно качнув головой, двинулся вперед, чтобы проводить меня наверх.

— Да охранит тень Аллаха твой сон! — услышала я пожелание, с которым и вошла к себе в комнату.

Е. А. Рагозина

(Продолжение следует)

Текст воспроизведен по изданию: Из дневника русской в Турции перед войной в 1877-1878 г. г. // Русская старина, № 11. 1911

© текст - Рагозина Е. А. 1911
© сетевая версия - Тhietmar. 2015

© OCR - Андреев-Попович И. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1911