РАГОЗИНА Е. А.

Из дневника русской в Турции перед войной 1877-1878 г.г.

II часть.

Глава I.

Я покинула родину в ту знаменательную эпоху, когда увлечение Писаревым, Добролюбовым, Чернышевским туманило головы старому и малому, а нигилизм властно правил умами и сердцами нашей интеллигенции — все тогда хотели резать лягушек и бредили Базаровым. Даже в такое закрытое заведение, как наш Патриотический Институт благородных девиц, проникало модное настроение: бывало, минуя неусыпный надзор классных дам, мы ухитрялись по ночам, в ущерб отдыху, читать запрещенные книги, попадавшие к нам в руки через кузенов и братьев, навещавших нас в приемные дни, и ужасно боялись сознаться друг другу, что А. Дюма или Е. Сю были куда интереснее вышеназванных кумиров того сумбурного времени.

Пишущая эти строки подверглась однажды жестокому гонению со стороны подруг за откровенно высказанное предпочтение Монте-Кристо и д'Артаньяна не поэтическому Базарову.

Когда я приехала в Турцию и достаточно ознакомилась с мировоззрением окружающих, то убедилась, что попала в другую сферу бытия: все, волновавшее нас тогда и казавшееся нам очень важным, не имело здесь места.

Наше русское общество, например, всегда уделяло очень мало внимания ходу мировых событий, а в сказанное время еще того [168] менее, всецело погруженное в метафизические размышления о всеобщем блаженстве и равенстве.

Там же, напротив, дышат и живут интересом к внешней политике государства, связывая с ней реальное представление о насущных потребностях жизни. Капитальнейший вопрос для каждого обитателя Империи Османов это: чье влияние берет верх — Англии, «Московии» или еще кого?

Принято думать, что разнообразное, как мозаика, народонаселение стран полумесяца все поголовно стонет под игом восточного деспотизма и тирании. Но как далеко от правды подобное заблуждение! Я не говорю сейчас о вассальных племенах Балканского полуострова — то сюда не относится, так как существующей над ними гнет обусловлен не столько суверенными правами султана, сколько недобросовестной политикой Австрии, упорно расчищающей путь через головы славян к Средиземному морю для победоносной колесницы Германии.

Речь идет о коренной Турции, уже давно экономически порабощенной пришлым элементом, а известно, что настоящий хозяин страны тот, у кого деньги в кармане. Турок же не имеет даже материала для чеканки разменной монеты, как оно и было в 1875 и последующих годах, когда снимали крыши с построек древнейших эпох и отправляли их в плавильные котлы.

Воображение рисует нам всегда этот мистический Восток в розовых лучах сказок Шехерезады; но действительность далеко расходится с фантазией. Более всего меня поражало убожество и обнищание турецкого народа, тогда как рядом с ним я видела торжествующего богача-иноземца, о котором Европа проливает горькие слезы.

Греки, армяне, евреи и западные авантюристы — вот кто управляет домом гордого османа и распоряжается его судьбами. Отсюда легко видеть, какое глубокое значение имеет для этих людей политика «влияний» на берегах Босфора.

Приморские города Анатолии и все острова Эгейского Архипелага по преимуществу заселены греками. Вся торговля в их руках, и они справедливо считают себя господами положения, что не мешает им в то же время жаловаться на притеснения турецкого режима.

Ни одна нация в мире, что исторически известно, по пережила такого полного вырождения, как эллинская. От великого прошлого у нее ничего не осталось: искусства и науки сделались достоянием других; сладкозвучный язык Гомера заменен каким-то [169] нелепым жаргоном; античная красота типа исчезла, и среди потомков классического народа всего менее можно найти прелестных Париса и Елену, благополучно сбежавших во французскую оперетку.

Одним словом, современный грек ни единой чертой своего характера и наружности не напоминает гражданина древней Эллады.

Что же касается бытовых особенностей и привычек жизни греческой расы, то я уже достаточно рассказала о них в первой части настоящих воспоминаний, а потому перехожу сейчас к другому предмету, не лишенному интереса для каждого, исповедующего православную веру.

Вряд ли все в России знают, что по делам религии мы находимся в большом подозрении у наших духовных просветителей, которые не стесняются даже называть нас схизматиками за отступления в некоторых мелочах от буквы преданий Восточной Церкви.

Так, например, наше партесное пение вместо гнусавого унисона, принятого у них, рассматривается, как нарушение устава и подражение латинскому богослужению.

В греческих храмах на Востоке не принято, чтобы женщины находились внизу вместе с мужчинами в то время, когда идет служба: им определено молиться на хорах, а если таковых не имеется в маленьких и бедных церквах, то ставятся решетки для разделения прихожан от прихожанок.

Наши порядки в этом отношении очень не нравятся грекам, как не соответствующие, якобы, византийским традициям.

Но что особенно заслуживает быть отмеченным, так это следующее. В первое же воскресенье моего приезда в Хиос, я отправилась в кафедральный собор. Меня проводили наверх и указали место в первом ряду очень удобно устроенных сидений, расположенных амфитеатром по всем хорам. Такие же точно скамьи имеются и внизу для мужчин, предпочитающих удобства сидячего положения изнурительному стоянию на ногах, с чем, конечно, нельзя не согласиться и что, как мне объяснили, нисколько но противоречит духу постановлений нашей религии. Только неизвестно, в силу каких правил и законов эти люди, обвиняя нас в измене православию, ведут себя в храмах так, что приходилось, бывало, краснеть за них перед другими национальностямя? Но об этом немного ниже, а сейчас такая сценка. Когда запели Херувимскую, я опустилась на колени. И вдруг произошло нечто весьма странное: вокруг меня [170] послышались возгласы негодования, очевидно направленные по моему адресу. Что такое? Что случилось? оглядываюсь и ничего не понимаю! Дамы волнуются и обдают меня раздраженными взглядами.

Шум, производимый ими, привлекаете вяимание сидящих внизу. Даже митрополит, вышедший со Св. Дарами, поднимает голову и с удивлением смотрит наверх — скандал по всей форме!

Наконец, одна из гречанок приближается ко мне и, не скрывая злорадной усмешки, внушительно говорит: «Не соблазняйте православных — встаньте! здесь не католическая, а «христианская» церковь»... Тогда, к величайшему моему изумлению, оказалось, что якобы по указаниям Святых Отцов, коленопреклонение допускается только один раз в году, а именно: в день праздника Сошествия Св. Духа.

Хотя, без сомнения, предмет столь высокой важности, как разногласия по вопросам религии, хорошо знаком нашим ученым богословам, и приведенные здесь факты могли бы оказаться с их компетентной точки зрения неправильно освещенными; но то, что я передаю на этих страницах, было записано мною тогда же под свежим и ярким впечатлением происходившего, и чему приходилось быть живой и непосредственной свидетельницей.

Греки считают себя единственными охранителями истинного православия, и вера эта в собственную непогретимость переходит у них в ненависть и фанатизм даже по отношению тех народностей, который исповедуют общую с ними религию.

Все их благочестие выражается только во внешних формах обрядностей и больше ровно ни в чем.

Мне случалось наблюдать с хор, как вели себя прихожане во время богослужения, и это казалось чем-то невероятным! Мужчины, входя, забывали нередко снимать шапки с голов и, шумно прохаживаясь туда и сюда или же усаживаясь компанией на скамьях, предавались оживленной беседе, сопровождаемой громким, раскатистым смехом — одним словом, в толпе молящихся русский человек не заметил бы и тени той благоговейной тишины и того молитвенного настроения, которые царят в наших храмах.

К сожалению, о греческом духовенстве при всем добром желании никак нельзя сказать, чтобы оно стояло на должной высоте своего призвания. Я не намерена вдаваться в подробный анализ причины такому явлению, а постараюсь ограничиться несколькими примерами, в достаточной мере характеризующими [171] наших «восприемников от купели», как любят называть себя греки, чуть дело коснется России.

Но прежде чем начать рассказ, еще одна подробность. В греческой церкви нет епископов и архиепископов, как у нас: им соответствуют по сану митрополиты. Последние, за немногими исключениями, люди случая и бакшиша,который, однако, не попадает в турецкий карман — здесь он ни при чем, так как для этого имеются при патриархиях дельцы, дающие ему другое назначение...

В своих епархиях митрополиты самостоятельны и посвящают в иерархи, кого им угодно, по собственному усмотрению.

Был такой случай. При конторе нашего русского агентства служил перевозчиком грузов на пароходы некто Сидери, грубый, невежественный парень и к тому же совершенно неграмотный. В один прекрасный день он вдруг исчез куда-то, и о нем несколько недель не было слышно. Однажды мы, т. е. дядя, тетя, брат последней с женой, приехавшие из Франции погостить у нас и я, отправились кавалькадой в долины роз, чтобы взглянуть на выделку масла и заказать несколько флаконов для себя.

По дороге нам повстречался Сидери верхом на ослике и к величайшему нашему изумлению в одежде священника с камилавкой на голове, но грязный, растрепанный, в шлепающих туфлях на босую ногу.

— Сидери, что за маскарад? — крикнул ему дядя, — где ты пропадал до сих пор, бездельник?

— Господин, — важно и с апломбом возразил последний, — имейте в виду, что вы говорите в данную минуту с лицом духовного сана.

— О, не может того быть! — с негодованием отозвалась Marie, — объясни, пожалуйста, как же это случилось?

— Очень просто, — смеясь, ответил нахал — я дал Владыке 60 золотых — вот вам и все — так и знайте!

Французские родственники, не понимая по-гречески, тем не менее с явным любопытством рассматривали неряшливую фигуру, как бы проводя параллель между своими благообразными, щеголеватыми кюре и «православным священником».

Тогда мне стало больно и стыдно перед иностранцами и, не помня себя, я вскрикнула:

— Да как ты еще смеешь, чучело гороховое, называться таким священным именем — взгляни только на себя...

— Не ругайтесь, барышня, — нагло улыбаясь, перебил Сидери, — куда ни шло, я не пожалею еще двадцати лир, а [172] непременно упрошу владыку назначить меня вашим исповедником — тогда и поговорим иначе!..

С этими словами он погрозил пальцем и, ударив осла по бокам, отъехал прочь.

Сидери вовсе не являл собою какого-либо исключения в сферах греческого духовенства на Востоке: он был не хуже и не лучше других. Отсюда понятно, что такие священнослужители не могут благотворно влиять на паству.

Нигде, кажется, наша поговорка «каков поп, таков и приход» не имеет столь наглядного и живого воплощения, как в греческой церкви.

Выше уже рассказано мною о поведении прихожан в храмах; но каким образом мог бы установиться иной порядок вещей, если само духовенство относится с полным препебрежением к святому делу.

Богослужение совершается обыкновенно без всякого благолепия и религиознаго настроения. Все важнейшие молитвы не исполняются певчими, как у нас, а читаются на клиросах кое-как и с глотанием слов; священники и дьяконы, вроде только что описанного субъекта, путают возгласы и сбиваются в ектениях, пропуская очень многое, а то еще лучше — случалось и это — затеют ссоры и перебранки в алтаре или же на выходах со Св. Дарами, и в воздухе, бывало, носится гул от выкриков церковнослужителей и множества голосов непринужденно беседующих богомольцев.

Сколько раз с высоты хор кафедральнаго собора в Хиосе приходилось мне наблюдать такие действия пастырей главенствующей Церкви и созерцать такую картину. На пышном троне, под сенью бархатного навеса в роскошных, парадных ризах восседает сам владыка-митрополит. Его окружает свита иереев и других чинов причта.

Все они чрезвычайно неряшливо одеты и напоминают собою того же Сидери. Но и блеск архипастырского облика ни что иное, как иллюзия: вот кончится служба, владыко снимать золотое облачение и окажется также в засаленной рясе, нечесанный и в изношенных туфлях без задков. В Турции, где население так разнообразно, греческое духовенство всегда служило предметом нелестных сравнений с представителями других вероисповеданий.

Но пора, однако, вернуться к прерванному очерку, который лучше всяких комментариев характеризует местные нравы [173] наших просветителей от тьмы языческой и восприемников во святом крещении.

— Эй, вы, вороны, чего зеваете! вот я вас по лохматым затылкам, — стучит посохом митрополит на священников, стоящих у подножия его трона для декорации, — марш со сбором и живо у меня!

— Босоногая команда, бери тарелки! — уже по адресу клирошан гудит могучий бас.

И вслед затем по всему храму тянется длинная, предлинная вереница людей с огромнейшими, круглыми подносами и колокольчиками в руках, назойливо приставая к богомольцам пожертвовать хоть сколько-нибудь, а то преосвященнейший будет, мол, гневаться.

— Ты, что там бормочешь, растрепа? — разносит владыка дьякона, вышедшего на сугубую ектению, — говорил: задолби напамять — не выучил? Пошел на клирос! сними орарь, болван! задам же я тебе, погоди только!

И молитвословие остается незаконченными а певчие уже по собственной инициативе продолжают гнусавить, кто в лес, кто по дрова: «Господи, помилуй» и «Подай, Господи».

— Ну, довольно! — останавливает их строгий архипастырь и, вкусно зевнув, окликает священнодействующего в алтаре:

— Заснул что ли там? не затягивай службы — я еще кофею не пил! Читай скорее — чего мямлишь!

И в церкви идет невыразимая безтолковщина и толчея...

Единственно, что делается у них со вниманием и с величайшим усердием, так это сбор денег с прихожан через каждые 5 минут и поминовение усопших несколько раз во время литургии.

Обыкновенно бывало даже так, что присутствующий митрополит, не принимая участия в отправлении богослужения, тем не менее выходил собственной персоной на амвон и читал по записочкам имена громко, не торопясь и чрезвычайно отчетливо.

Столь трогательное отношение к памяти умерших имеет своим оправданием только интересы кармана. Да и, вообще, исполнением треб греческое духовенство не тяготится; но зато на нем лежит такая повинность, за избавление от которой оно само с радостью заплатило бы сколько угодно, да не имеется на то никаких шансов. Дело заключается в следующем.

Эллинские выходцы, населяющие Оттоманскую державу и владеющие собственностью, считаются подданными турецкого правительства. По требованию закона в их церквах молятся за [174] царствующего султана — этим актом констатируются его верховные и суверенные права по отношению тех народов, которые вошли в состав государства.

На Великом выходе православной литургии имя монарха-мусульманина возглашается первым и в такой форме: «Повелителя правоверных и нашего властелина, великого падишаха такого-то да помянет Господь во Царствии Своем». Тот же порядок соблюдается на ектениях и молебнах.

Что же касается короля Греции и его семьи, то оффициальное моление за них не разрешается.

Такое принуждение несказанно раздражает и озлобляет греков против турок, так как, по их религиозным мнениям, молиться за исламита, врага христианства, грешно и позорно; но переходить добровольно в подданство этому самому исламиту для достижения известных преимуществ и богатеть в его стране — похвально и очень умно.

Таким образом, из описанного выше можно видеть, что основной чертой эллинской нации является полная нетерпимость к верованиям других, тогда как отвращение турок к христианам едва заметно.

Греки, например, ненавидят своих же православных собратиев, болгар, интенсивнее, чем даже башибузуки последних. Презирая мусульман, они в то же время по многим привычкам жизни очень близки к ним.

Однако, мне и самой становится неприятно все время говорить только об отрицательных и отталкивающих качествах того народа, из рук которого мы получили светильник веры и просвещения, тем более, что в моих жилах течет капля эллинской крови, так как дед мой по матери был уроженец Афин, переселился оттуда в Одессу и женился на русской. Я хочу сказать несколько слов об одной из лучших сторон душовного склада этой расы, подарившей миру удивительную цивилизацию. Но не по античной культуре тоскует современный грек — ему она чужда теперь — вся его гордость и заносчивость лишь замаскированная форма отчаяния и неутешный плач о древней Византии, с падением которой он потерял мировое значеиие и так глубоко опустился в ничтожество. И все-таки, но взирая па превратности судьбы и горькое унижение, греки сохранили инстинкт героического племени, безумно любят свою Элладу и лелеют радужную мечту вернуть себе наследио Палеологов.

В каждой семье, даже тех, которые подвластны Оттоманской Порте, я видела портреты короля Георга и его семьи — это [175] считается у них эмблемой «своей собственной христианской династии».

На Востоке распространена легенда, что в древний Царьград придет «Константин» и снимет, наконец, с Айя-Софии золотой полумесяц. И вот, когда у короля Георга родился наследник, то, по желанию нации, ему дали это знаменательное имя.

Справедливость требует сказать, что если когда-либо фортуна улыбнется эллинскому народу, и явится хотя малейшая тень на осуществление его надежд, то не окажется тогда тех жертв, которые не будут принесены на алтарь высокого патриотизма.

Такие чувства невольно трогают и чаруют, а потому многое хочется простить нашим восприемникам от купели.

Но так как раньше уже сказано, что обрядность и внешнее благочестие имеют преобладающее значение в греческой церкви, то очерк не будет закончен, если я не опишу одну из религиозных церемоний, о чем в следующей главе.

Глава II.

Святки приближались к концу. Время шло скучно и уныло, так как общественной жизни на патриархальном острове не существует.

Прекрасный бей по-прежнему избегал встреч со мной, и я стала уже привыкать к мысли, что счастие мое было только миражом или волшебным сном, от которого надо же было когда-нибудь пробудиться. С нетерпением ожидала я предполагаемой нами поездки в Смирну, где наступали веселые дни карнавала, надеясь в шуме веселой суматохи маскарадов и балов найти забвение невозвратно минувшего; но образ его, пленительный, как мечта, продолжал носиться над всем моим существом.

Утром 6-го января я не попала к обедне, и меня разбудили, когда, духовная процессия уже вышла из собора и направлялась к «Иордании», устроенной на пристани.

Зрелище религиозной церемонии было полно для меня оригинальной новизны и удивительнаго контраста, так как все происходило не на фоне зимнего пейзажа нашего сурового климата, а под синим шатром горячего неба на классической почве, у голубой воды Эгейского моря. Город и рейд приняли чудный вид: наряженные в яркие цвета толпы народа заняли все улицы и склоны холмов, убранных пышною зеленью масличных рощ. Дома украсились коврами и драпировками. На волнах качается целый [176] лес мачт под синим с белым коммерческим флагом Греции. Легионы барж, лодок, каиков, наполненных живым грузом полуобнаженных мужчин, чающих окунуться после водосвятия в морскую глубину, придвинулись сплошной массой поближе к мосткам, на которых, утопая в гирляндах живых цветов, отгорожено место для совершения обряда — вот картина, которой любуюсь я с крыши, и в знойных лучах полуденного солнца она кажется прямо великолепной....

У греков, также как и у турок, всякое торжество обязательно сопровождается грохотом выстрелов и пусканием ракет не только вверх, но, глядя по фантазии, даже в самую гущу толпы, при чем публика нисколько не возмущается и не боится за свою физиономию, считая все это в порядке вещей.

Наконец, трескучие залпы возвестили, что шествие приближается. Ракеты зашипели по всем направлениям; одна из них досталась и на мою долю; но каким-то чудом не выжгла мне глаз, мелькнув огненной змейкой у самого лица — видимо хотели очень мило пошутить со мной....

Вдоль набережной двигалась вереница духовенства в парадном облачении с митрополитом во главе и сопровождаемая турецкой стражей, всегда обязательно присутствующей на всех христианских торжествах для наблюдения за порядком. Многочисленный хор голосов пел в нос молитвы; из окон всех этажей, с балконов и крыш бросают цветы; по откосам вы.соких холмов течет навстречу бурный поток людей, а воздух дрожит от хаоса звуков, сливаясь с шумом прибоя.

Но вот колонна процессии повернула к пристани и взошла на мостки. Началось богослужение. Толпа сразу стихла, и наступила минута благоговейного молчания. Глаза всех устремились туда, где совершалось освяицение бирюзовой воды Эгейского моря.

Как вдруг произошло что-то невероятно дикое и нелепое, по крайней мере для меня, еще не вполне осведомленной тогда о местных нравах православной церкви: владыко, благословив народ, приблизился к краю мостика и широким размахом руки бросил крест в глубину волн — Св. Распятие, блеснув на мгновение в луче солнца, погрузилось на дно. Все колыхнулось, наметалось, как будто бы проносился вихрь урагана, и атмосфера наполнилась оглупштельным ревом. Бешеным прыжком, опрокидывая лодки, полетели за борта оголенные люди и скрылись под водой.

Тогда развернулась картина настоящего состязания на приз — иначе никак нельзя было назвать того, что последовало за тем. Но я должна объяснить, наконец, что именно озадачило меня, [177] так как известно, что и у нас в день праздника Богоявления окунаются с головой даже в проруби замерзших рек и прудов, как, например, крестьяне в провинциях.

Здесь разница в том, что русский человек, принимая добровольно ледяную ванну, руководится в данном случае только глубокой верой в чудодейственную силу крещенской воды. У наших же цивилизаторов выходит совсем другое.

Несомненно, что обычай купаться после водосвятия существует с древних эпох христианства: у византийцев, согласно историческим сведениям, такое чисто символическое действие уже приняло форму азарта, и поднявший со дна крест становился героем дня, а современный нам эллин устроил из этого не только спорт, но и предмет спекуляции. И вот что произошло на моих глазах в сказанный день, 6-го января.

Греки, безусловно, великолепные пловцы, и море — их стихия. С высоты крыши все эти ныряющие и всплывающие на поверхность тела напоминали стадо дельфинов, перегоняющих друг друга. При каждом взмахе рук над водою сверкало лезвие ножа или кинжала, и ясно было, что дело шло к смертному бою. Вдруг болезненный стон отразился в воздухе, и на гребень волны выбросился победитель, держа в зубах нож, а в судорожно вытянутой руке доставшийся ему драгоценный приз. Затем еще момент, и другая волна вынесла на себе окровавленный труп какого-то молодого человека и покатилась с ним к берегу.

А к тому времени триумфатор уже выбрался из воды на пристань и, отряхиваясь, переодевался в сухое платье. Бурное «zito» неслось к нему со всех сторон; но герой отклонил чествование и потребовал от публики кое-чего более осязательного, чем платонических излияний восторга.

Выразительным жестом он предложил окружающим исполнить долг христианского благочестия.

Тогда поднялась ужасная толчея, так как всем хотелось прикоснуться к святой реликвии, обладающей в этот знаменательный день, по верованию греков, исключительно чудотворной силой, а в протянутую руку виновника торжества обильно сыпалась звонкая монета, что, собственно, и требовалось от набожно настроенной толпы.

Собрав богатую контрибуцию, герой события пригласил товарищей следовать за ним и, захватив с собою добытый с морского дна трофей победы, направился к ближайшему трактиру, чтобы обогреться там после холодной ванны. Это, надо полагать, далось ему вполне. [178]

Кровавая расправа под волнами в день крещенской церемонии водосвятия рассматривается на турецком Востоке, как самое обыкновенное явление, и не подлежит уголовной ответственности.

Глава III.

Дядя получил из Посольства 2-х месячный отпуск, и мы стали собираться в Смирну на праздники карнавала.

Мне было чрезвычайно грустно уезжать, не повидавшись с Элиме и не узнав от нее хотя чего-нибудь, касающегося Тафти-бея; но от этого приходилось отказаться, так как наши отношения изменились вследствие того, что она считала себя глубоко оскорбленной в лучших своих чувствах «добросовестной свахи», а меня виновницей неудавшейся комбинации, придуманной ею и рассчитанной на признательность влюбленного жениха. Таким образом, последняя нить, за которую я еще надеялась ухватиться, также порвалась в моих руках.

Почти накануне отъезда я получила от нее совершенно неожиданно записочку с таким содержанием: «Я думала, что у вас доброе и нежное сердце, но ошиблась: вы злы, как дракон, и непостоянны, как ветер. То же самое говорят ханум, Лазя и Базя. Хотя турчанки, по-вашему, и коварные создания; но если ваша милость изволит пожаловать к нам сегодня же, то мы скажем вам, как и где найти то, что вы потеряли. Приходите же, а то пожалеете. Ждем к ужину. Преданная и всегда готовая «к услугам» Элиме». Слова «к услугам» (etre utile) она подчеркнула весьма старательно...

Горячая кровь волною хлынула к сердцу, и письмо выпало из рук — намек был слишком ясен, чтобы не понять его. Я замерла на месте и широко раскрытыми глазами смотрела в пространство, погружаясь в дорогие воспоминания тех мгновений, которые никогда не забываются в нашей жизни, а именно, первого трепета любви и первого поцелуя любимого существа.

История нашего взаимного увлечения не подходит под шаблон обыкновенного романического эпизода с неизбежной прелюдией ухаживаний, намеков и пр., что полагается в таких случаях по нашим европейским привычкам. Все произошло иначе и как-то странно.

Однажды дядя и Marie отправились за город на званый обед к одному из коммерсантов, оставив меня одну дома. Прислуга таклш, пользуясь отсутствием господ, пошла прогуляться. [179]

Я сидела в приемной на диване и читала. Вдруг постучались у парадного хода, и сторож, дежуривший внизу, открыл кому-то дверь. Вскоре послышались шаги, и ко мне поспешно вошел конторщик консульства.

— Извините, mademoiselle, — застенчиво проговорил он, — пришел адъютант с пакетом; ему доложено, что консула нет дома; но он настаивает, чтобы вы его приняли и выслушали.

— Ну, конечно, просите сюда, — вспыхнув до корней волос, ответила я, быстрым движением оправляясь и вставая навстречу Тафти-бею.

Он вошел бледный и видимо взволнованный. Какое-то необъяснимое предчувствие подсказало мне, что его посещение не имело делового характера, а было вызвано совсем другими побуждениями... Мы обменялись приветствиями, и он уселся в кресло недалеко от меня.

— Какая досада, — начала я, краснея и заикаясь от смущения, — дяди нет дома...

— Знаю, знаю, — слегка улыбаясь, перебил он, оглядываясь по сторонам, — очень рад: мне именно с вами надо поговорить серьезно, чтобы сегодня же было все решено между нами — согласны? да? — Голос его вздрагивал и трепетал.

Тогда я окончательно растерялась и, кажется, хотела что-то сказать; но спазма в горле перехватила дыхание. Так продолжалось несколько мгновений, в продолжение которых мы оба молчали. Наконец, присутствие духа вернулось ко мне: я украдкою взглянула на него и похолодела; его удивительно красивые глаза с затаенным чувством пылкой страсти нежно и задумчиво смотрели на меня.

— Так вот каков он?! — пронеслось в голове, — уж не во сне ли все это?

Страсть заразительна, и меня также подхватила ее неотразимая волна; но тем не менее я не находила в себе достаточно решимости бесповоротно отдать свою жизнь в руки человека, про которого шла недобрая молва, как о жестоком деспоте и самодуре, хотя последнее, думалось невольно, никем не могло быть серьезно проверено вследствие того, что семейная обстановка гаремного быта сама по себе слишком замкнута и не доступна постороннему наблюдению.

Все это твердил разум, а в сердце еще сильнее разгоралась жажда любви и счастия, так как отделаться от очарования, навеянного на меня этим пленительным красавцем, я не могла и тянулась к нему всеми фибрами души. [180]

Но отвечать надо было: он ждал и торопил меня.

— Послушайте, — раздался его как бы надломленный голос, — нам могут помешать с минуты на минуту... но вы дрожите — неужели я внушаю вам только страх?! Скажите просто и без колебаний: нравлюсь я вам? — И с ярко загоревшимся взглядом он пересел на диван рядом со мной, но так близко, что мой широкий, кисейный рукав платья запутался в его аксельбантах.

— Как видите «кесмет», — указал он с улыбкой на это обстоятельство и, привлекая меня к себе, внушительно и настойчиво повторил:

— И так, спрашиваю еще раз: нравлюсь я вам?

— Да! — шевельнула я губами, не узнавая своего голоса и обвилась руками вокруг его шеи. Тогда мне показалось, что мы оба полетели за облака…

— Не кажется ли тебе удивительным, звездочка моя, — спрашивал он, осыпая мое лицо горячими, как уголья, поцелуями, — что вот мы пришли сюда с разных полюсов земли, а стучимся вместе в двери рая? ну, как тут не верить в силу фатализма? вам, европейцам, конечно, это смешно, но, право, здесь есть что-то такое — одним словом, я думаю, что Магомет прав.

Что влекло его ко мне так неудержимо — я не разбиралась в том; но чувствовала также как и он, что жить нам друг без друга будет очень тяжело.

Мечтая о будущем, мы клялись в вечной любви, забывая порой, что путь наш «к раю» был тернист и труден при тех крайне неблагоприятных условиях, которые железным кольцом окружали нас обоих. Но я уверяла моего прекраснаго жениха, что никакие законы на небе и на земле не оторвут меня от него, и это наполняло его сердце неизъяснимой радостью.

Общепринятое мнение о том, что магометанин ищет в жене только чувственных наслаждений, не совсем справедливо; у него также есть свой идеал подруги жизни, хотя, правда, не так высоко парящий в облаках как наш.

Встреча со мной, по его словам, открыла ему другие горизонты и разбудила в нем твердую решимость покончить с прежним порядком жизни. Но чтобы жениться на мне, надо было преодолеть немало препятствий и вырваться из тисков суровой воли отца, а главное — могущественного воздействия старшего шейха, изувера и убежденного противника смешанных браков мусульман с христианами.

С моей стороны также следовало ожидать некоторых осложнений, и, таким образом, предстоящая нам борьба за право [181] любить друг друга не обещала много шансов на успех. Но так или иначе, а надо было действовать и выйти из заколдованного круга. По своеобразным условиям жизни в мусульманском мире, нам нельзя было открыто встречаться в обществе или прогуливаться вместе, а потому прежде всего являлся вопрос: где же в таком случае мы могли бы переговорить наедине о наших делах?

— Как и где нам видеться? — уныло повторял влюбленный, и прелестный черты его лица вновь омрачились тяжелой тоской. После недолгаго раздумья он, видимо, нашел решение задачи и радостно воскликнул:

— Чего же проще! завтра же приходи ко мне в гарем, а своим родным ты скажешь, что я вместе с пакетом принес тебе словесное приглашение на обед от Фатимы — вот и все! там мы условимся, как действовать и что предпринять для начала. Фатима, конечно, озаботится, чтобы нам не помешали, да и сама не станет болтать — за это ручаюсь!..

Изумлению моему не было границ:

— Как! что ты сказал — повтори? — спросила я, не веря своим ушам, — но... этого быть не может: ни одна женщина в мире не согласится устраивать свидания мужа с соперницей — придумай что-нибудь другое...

— Ошибаешься, моя радость, — перебил он, — именно она с великим удовольствием и усердием исполнит мое желание! да, наконец, я могу просто заставить ее, а иначе...

И он чего-то не договорил.

— Ну, и нравы, нечего сказать! — расхохоталась я.

— А у вас каковы? — послышался насмешливый голос, — уж об этом лучше помолчи: насмотрелся я всего в Европе!.. Однако, мы потеряли всякое представление о времени: кажется, пора уходить? Завтра увидимся? только, пожалуйста, не волнуйся — тебя примут, как богиню...

Долго оставалась я во власти разбуженных и нахлынувших воспоминаиий о незабвенных минутах наших встреч в гареме под доброжелательным надзором отверженной жены.

Сначала такая обстановка тревожила мою европейскую совесть; но когда я достаточно ознакомилась с мировоззрением турчанки, то убедилась, что последняя видела во мне не разлучницу, а в некотором роде даже благодетельницу, от которой она могла ожидать содействия и давления на ее супруга по вопросу о денежном вознаграждении в случае расторжения их брака, принципиально [182] уже решенного. Конечно, я вся была к услугам этой женщины и приобрела, таким образом, ее искреннее расположение. Как ни странно только что рассказанное мною, но такова этика магометанки.

— Вот что, сокровище мое, — сказал однажды мой очаровательный жених, — если нельзя будет мирным путем добиться осуществления нашей мечты, то я переведусь в балканскую армию или в Салоники и увезу тебя с собой.

Мне понравилась перспектива романического бегства, и я легкомысленно ответила, что пойду за ним хоть на край света.

— Могу себе представить, — говорил он, раздражаясь, — чего только не наслушалась ты в банях и гаремах о моем характере и жестоких привычках?! — а затем, с невыразимою нежностью продолжал: — зато я и обожаю тебя, что ты не испугалась и полюбила меня озлобленного, несчастного... Подумай сама, может ли человек быть добрым, когда на заре своей жизни он уже надел кандалы?

Я с тревогой косилась в сторону Фатимы, хлопотавшей обыкновенно здесь же, чтобы угостить нас, думая уловить в ее чертах выражение обиды, негодования, ревности; но она, одобрительно улыбаясь, предлагала мне шербеты, фрукты, или же старательно заправляла наргиле для мужа.

Мои частые визиты к жене адъютанта губернатора стали казаться дяде и тетке очень странными, и они с удивлением спрашивали: что могло быть общего между нами?

Тогда пришлось искать других предлогов, лишь бы ускользнуть из дому и отправиться в тот же гарем.

Изобретательность моя по этой части не знала границ фантазии и не на шутку встревожила безхитростного, прямодушцаго турка.

— Однако, милая, прелестная гурия, из тебя вышел бы весьма не дурной дипломат: ты гениальна в изворотливости и проведешь за нос хоть кого угодно — женщина всегда останется женщиной, т. е. коварным существом, — при этом нота острой ревности звучала в голосе моего прекрасного бея.

— Я намерен, как и обещал, — продолжала, он, с каким-то особенным любопытством всматриваясь в мои черты, — устроить обстановку нашей жизни a la franca; но предупреждаю заранее, что во всяком случае нубийца-евнуха оставлю при себе, например, в качестве лакея... Мне также не нравится твоя «тень», — неожиданно прибавил он, сдвигая брови, и на мой недоумевающий взгляд ответил: [183]

— Кажется, не трудно догадаться: речь идет о Мавро Биязи и о других поклонниках вообще, а потому убедительно прошу тебя, чтобы этого не было...

Конечно, между нами возникали порой маленькие недоразумения, так как он решительно не хотел понять, что не могла же я заставить европейскую молодежь приближаться ко мне на общественных гуляниях только на расстоянии пушечного выстрела. Но всегда такие размолвки кончались тем, что мы оба усаживались рядом на диване в уютном гареме Фатимы и, вновь веселые и страстно влюбленные друг в друга, принимались строить воздушные замки, мечтая о нашем радужном счастии.

И вдруг все исчезло куда-то!!..

В корридоре послышались шаги. Я спрятала записку Элиме и приготовила ответ на могущий последовать вопрос. Дверь отворилась, и вошла Marie.

— Сейчас только узнала, что тебе принесли письмо из гарема паши — в чем дело? и она поискала глазами чего-то.

— Милая тетя, — с деланным равнодушием ответила я, — не помню, куда делась записочка — всего две строки: обижаются, что долго не была, и приглашение на обед. Если позволите...

— Ну, конечно, — перебила она, — и по-моему даже следует. Так одевайся же скорей и возьми Али проводить себя; но не задерживай его там, а сейчас же верни обратно. В случае засидишься долго, то тебе дадут Ибрагима, или же останься переночевать — впрочем, как знаешь сама. Кланяйся там от меня и скажи, что постараюсь быть у них перед отъездом в Смирну. До свидания и с Богом!

Я не заставила долго себя упрашивать, собралась очень быстро и отправилась в конак, где меня ожидали с величайшим нетерпением.

Е. А. Рагозина

(Продолжение следует)

Текст воспроизведен по изданию: Из дневника русской в Турции перед войной в 1877-1878 г. г. // Русская старина, № 1. 1911

© текст - Рагозина Е. А. 1911
© сетевая версия - Тhietmar. 2015

© OCR - Андреев-Попович И. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1911