ИГНАТЬЕВ Н. П.

ЗАПИСКИ

Записки графа Н. П. Игнатьева.

(См. “Русская Старина", март 1915 г.)

1864-1874.

Чтобы дать понятие о затруднениях, какие русской миссии в Константинополе пришлось преодолевать в 1869 г., вскоре после Парижской конференции, граф Игнатьев разбирает отношения России к турецкому правительству, к христианскому населению в Турции и к западным державам, как они сложились в ту пору на почве восточного вопроса.

“Когда улегся подъем духа, вызванный восстанием, среди наших единоверцев возродилось прежнее соперничество”, говорить гр. Игнатьев. “Особенно оно сильно проявилось между болгарами и греками. Последние отдалились также от сербов, обвиняя их в том, что они не пришли на помощь несчастным критянам и воспользовались бедствиями Греции, чтобы добиться от Порты некоторых уступок для себя лично. Некоторая холодность наступила также в отношениях сербов к болгарам, кроатам и черногорцам. Это открыло широкое поле влиянию западных держав, которые воспользовались обстоятельствами и своими интригами посеяли в умах наших единоверцев недоверие к нам; последние не знали, кого им выгоднее было держаться; их прельщали материальные выгоды, которые сулили им западные державы, но они могли ими воспользоваться не иначе, как живя в мире с Турцией”. [15]

“Таким образом, говорит гр. Н. П. Игнатьев, несмотря на то, что державы подписали 18 октября 1867 г. акт о невмешательстве во внутренние дела Турции, несмотря на то, что этот акт угрожал, казалось, Порте полным одиночеством, ее положение после Парижской конференции значительно улучшилось; там, где народный волнения так недавно создавали Турции бесчисленные тревоги и опасения — там водворилось такое спокойствие, каким она пользовалась только в самый цветущий период своего существования. Стечение в высшей степени благоприятных для Турции обстоятельств упрочило власть султана во всех частях империи. Неудача критского восстания парализовала освободительные стремления христианских подданных Турции. Славяне и греки были совершенно обессилены двухлетней борьбою, истощившей их средства... униженная и разоренная Греция не могла долее противостоять Турции.

Любопытно, что ни турки, ни их западные доброжелатели не признавали, как говорит гр. Н. П., что создавшееся положение было только результатом благоприятно сложившихся обстоятельств; они видели в нем признак внутреннего возрождения Турции и спешили использовать обстоятельства, чтобы усилить свою власть.

Отрешившись отчасти от мусульманского фанатизма, турецкие сановники, стоявшие во главе управления, начали проявлять новые стремления в европейском духе, и это создавало русским дипломатам гораздо более серьезные затруднения, нежели прежняя турецкая нетерпимость, к которой они уже успели примениться.

Отмечая эту перемену и делая попытку наметить дальнейшей образ действий, которому должна была следовать Россия, гр. Игнатьев, в записке, препровожденной им в это время в министерство, писал:

“Турция так прочно связана с Европой многочисленными материальными, финансовыми и политическими узами, что она едва ли станете считаться с нами. Допустив даже, что она была бы склонна к этому, что мало вероятно, ей будет трудно совлечь с себя путы, которые ее связывают, если мы со своей стороны не будем действовать энергично, опираясь на наших союзников или завоевав более влиятельное положение среди европейских держав. Турции со всех сторон внушают недоверие к нам; против нас действует политическая и религиозная пропаганда; Турция кишит польскими агентами [16] и хотя бы она была гораздо сильнее и независимее, ей трудно противостоять производимому на нее давлению. Она боится более всего Наполеоновской Франции, ее могущества и предприимчивости и до тех пор, пока нам не удастся излечить Турцию от этой боязни, нам не удастся отстоять наших интересов в Константинополе. Порта доверяет политике Англии, ее интересы тесно связаны с интересами Австро-Венгрии (Как странно теперь это читать? Конечно, не прозревал в тогдашнее время гр. Игнатьев настоящие события. Ред.), к нам же она не может чувствовать ни страха, ни доверия. Она видела последнее время, что мы вели против нее дипломатическую кампанию, и что Европа постоянно вмешивалась в это и парализовала наши усилия... Любопытно и вместе с тем прискорбно отметить, что наша мнимая враждебность к Порте принесла ей пользу, дав ей как бы право на покровительство Европы. Поэтому естественно недоверие, с каким относятся к нам турецкие министры, тем более, что представители западных держав постоянно твердят туркам, что Европа оказывает Порте поддержку постолько, посколько она оказывает противодействие нашей политике и отдаляется от нас”.

Всегда готовая следовать советам западных держав, Турция особенно охотно прислушивалась к советам тех лиц, которые склоняли ее противостоят ее могущественному соседу и проявлять свою власть над христианскими подданными. Этому чрезвычайно благоприятствовало изменившееся положение вещей; в то время, как христиане были обезоружены, разъединены и пали духом, положение Турции сильно изменилось к лучшему. Турция успела реорганизовать и усилить за это время свой флот, преобразовала, и укомплектовала армию, сформировала милицию, улучшила свои финансы. Наконец, посещение Константинополя в 1869 г. коронованными особами и принцами крови возвысило престиж султана в глазах мусульман и христиан и окончательно убедило Порту в том, что симпатии держав были на ее стороне. Пребывание на берегах Босфора императрицы Евгении и императора австрийского совпало с моментом наибольшого влияния на Турцию западных (Впоследствии Вильгельм II предпринял такое же путешествие в Турцию. Ред.) держав. Гр. Андраши предлагал в то время Али-паше военную поддержку Австро-Венгрии против России, coветoвaл ему дать населению Боснии и Герцоговины [17] некоторые льготы, чтобы умалить наше влияние на эти княжества, наконец предлагал Турции некоторый территориальные приобретения за наш счет.

Парализовать эти враждебный нам влияния, как признает гр. Игнатьев было нелегко, но это ему до известной степени удалось, цель, которую преследовали наши политические противники, не была ими достигнута, но наши отношения к Турции все-таки были натянуты, и между нами и западными державами установилось единство взглядов относительно дел на Востоке. Наша умеренность и миролюбие никем не были оценены; они; дали державам только повод действовать смелее и агрессивнее. Как только в Константинополе возникал какой-нибудь серьезный вопрос, Австрия, Англия и Франция восставали тотчас против нас как один человек, Италия склонялась обыкновенно на сторону Франции, а Пруссия колебалась между теми и другими (Как это переменилось теперь, когда Англо-Французский флот бомбардируют Дарданеллы. Ред.).

В своей враждебности к нам западные державы поступались даже нередко своими собственными интересами в Турции, лишь бы не ослабить Порту в нашу пользу. По этим соображениям была, напр., оставлена мысль о совместном контроле держав за действиями Порты.

Первое время после заключения Парижского договора, когда Наполеон III еще надеялся вовлечь нас в орбиту своей политики, и представитель его в Константинополе имел обыкновение совещаться с чинами нашего посольства в делах, затрагивавших общие интересы, но мало по малу он оставил эту привычку.

Наше затруднительное положение осложнилось в это время тем, что Австрия, после разгрома при Садовой не дерзавшая возвышать своего голоса, теперь окрепла и стремилась занять преобладающее положение на Востоке. В ее внутреннем управлении в конце шестидесятых годов пожучил заметное преобладание венгерский элемент и мадьяры старались подчинить своему влиянию австрийских славян и внушить им мысль, что все их желания могли осуществиться лишь при условии, если они признают свою солидарность с Австрией, не будут искать соединения с Сербией и порвут все сношения с Россией. Пропагандируя эти мысли при посредстве тайных агентов и прессы, венгерские власти лелеяли надежду присоединить к двуединой монархии Боснию и Герцеговину, а [18] затем и Румынию, утвердив свою власть на всем течении Дуная. Если бы это удалось, то решение Восточного вопроса оказалось бы в руках Австро-Венгрии и Россия была бы отделена от своих единоверцев большой преградой.

Таковы были мечты Венгрии в 1867 г.; осуществить их ей не удалось. Государственные деятели Венгрии поняли наконец, что самостоятельная политическая роль, которую они хотели играть, не соответствовала ни фактическим силам населения, ни финансовому положению страны (В 1914 г. оказалось, что венгерские деятели еще не поняли своей роли. Ред.); это заставило их взглянуть на будущее более трезво и изменить свое отношение к России, но в рассматриваемый момент эта перемена еще не наступила.

Понимая, что Россия, в силу своих традиций и симпатий, оставаясь верной своей исторической роли, будет деятельно противиться осуществлению честолюбивых замыслов мадьяр и не позволит им распоряжаться судьбою славян, кабинета гр. Бейста хотел создать такую политическую конъюнктуру, которая парализовала бы наше противодействие и была бы благоприятна осуществлению планов Будапештского кабинета. Этим объясняются раздавшиеся в то время обвинения против России в том, что она была единственной причиной всех треволнений на Востоке, которые она будто бы поддерживала систематически, при чем усердно подчеркивалось, что этому должен быть положен конец, если державы не хотят ускорить падение Турции. В то время как гр. Бейст распространял подобные слухи и искал сближения с Францией, тогда нам враждебной, эта держава была со своей стороны не прочь сблизиться с Габсбургской монархией и вместе с нею привлечь Англию к союзу против России (Каково это читать теперь, при разгроме турецких Дарданелл Англо-Французским флотом. Ред.).

“В феврале месяце 1869 г. скончался в Ницце после непродолжительной болезни Фуад-паша, один из выдающихся деятелей Турции, лет около двадцати стоявший во главе ее управления вместе с Али-пашею. Его исчезновение с политического горизонта произвело в Константинополе огромное впечатление и действительно было для Порты чувствительной потерей. Смерть Фуада-паши особенно поразила Али-пашу, который, несмотря на свое соперничество с ним и некоторое разногласие во мнениях, разделял его [19] политические взгляды и привык нести вместе с ним бремя власти”. Граф Игнатьев так характеризует этих двух видных деятелей Турции, с которыми ему приходилось не раз ломать копья, отстаивая интересы России. “Али-паша, говорит он, был серьезный государственный деятель, но несмотря на свои европейские внешние приемы, он был в душе истинный турок и противник христиан; Фуад-паша обладал умом космополитическим, был скорее европеец, нежели турок; человек без предразсудков, очень впечатлительный и несколько поверхностный, находчивый, разносторонний и поэтому способный приспособляться к обстоятельствам. Из этих двух государственных деятелей, в лице которых воплощалась вся политика турецкого правительства, Али-паша обладал несомненно более глубокими качествами, его ум, хотя не столь блестящий, был глубже. Но дух инициативы, присущей Фуаду-паше, его энергие и находчивость в особенности удивительная гибкость его дарований, делали его самым выдающимся лицом из сановников Турции. Никто так, как он, не умел замаскировать ошибки своего правительства и поддержать в глазах Европы престиж страны. Можно сказать, что в этом отношении Фуад-паша оказал родине выдающаяся политические заслуги, быть может, не достаточно оцененные большинством его единоверцев, но которые с европейской точки зрения заслуживаюсь полного признания. Что касается собственно отношения к России, то присущая Фуаду-паше доля легкомыслия была причиною, что у него не было в этом отношении никаких предвзятых идей. В последние годы жизни он не питал к нам никакой вражды. За несколько месяцев до своей кончины он высказал близким к нему лицам свое сожаление по поводу того, что он так долго ошибался в оценке истинных интересов Турции, которые он мог бы лучше отстаивать, опираясь на нас, нежели на западные державы, “которые не понимают Турции”. Если бы он пожил еще, быть может, он облегчил бы сближение Турции с нами и явился бы противовесом нерешительному Али-паше. Впрочем, они прекрасно дополняли друг друга во всем”.

“Оставшись по смерти Фуада-паши одиноким, потеряв поддержку своего коллеги, Али-паша вынужден был один бороться против своих многочисленных противников и упал духом. Тем не менее он сумел побороть все трудности и воспользоваться всеми преимуществами, какие можно [20] было извлечь из создавшегося положения. Оставаясь верным принципу которого он держался вместе с Фуадом-пашею, он старался сосредоточить всю власть в своих руках. Самые опасные соперники великого визиря, Митхад и Намык-паши были высланы из Константинополя; лидеры старой турецкой партии: Руджи, Риза, Кибризди потеряли всякое значение. Министерство было сформировано из лиц, вполне преданных Али-паше, совместившего пост великого визиря с портфелем министра иностранных дел. Обеспеченный огромной властью, пользуясь всецело доверием султана и большим влиянием как в Турции, так и на западе, которое возросло после Парижской “конференции”, Али-паша оставался до смерти во главе управления”.

В июне месяце 1870 года французский посланник в Константинополе, Буре, был отозван. Отъезд этого дипломата, который в течение трехлетнего пребывания в Константинополе держал себя по отношению к нам враждебно, не могло пройти незамеченными.

“Прекрасный знаток Востока, говорит об нем граф Игнатьев, он искренно желал блага Турции, но у него не было широты взгляда и он разменивался на мелочи. Кроме того, он завидовал лаврам лорда Стратфорда Редклифа; это толкнуло его на ложный и неблагодарный путь: он страстно желал способствовать возрождению Турции, но как человек нерешительный боялся всякой радикальной меры, которая влечет за собою личную ответственность. Если, с точки зрения общей политики, отъезд Буре был чувствительной потерей для турок, то, с другой стороны, этот посланник имел дар надоесть турецким министрам своим вмешательством во внутренние дела Порты; он даже восстановил против себя самого султана, который относился к нему последнее время с ясно выраженной антипатией. Турки вполне понимали, что не найдется другого французского посланника, который был бы так предан их интересам и стал бы так ревностно защищать их и покрывать их ошибки, как это делал Буре, однако, они скоро позабыли выдающаяся услуги, оказанные им Турции в ее столкновении с Грецией, в финансовых делах и в инсценированы реформ, которыми Порта старалась поразить Европу; они забыли, как он умел скрывать недостатки турецкого управления и истинное положение Империи, тем не менее его отъезд встревожил турецких сановников, не знавших, как перемена посланника [21] отзовется на отношении к Турции французского посольства. Вскоре для Турции возник новый предмет живейшей тревоги. Объявление войны между Францией и Пруссией вызвало в Константинополе величайшие опасения. Порта написала, что если война не будет локализована или ежели она затянется надолго, то это неминуемо отразится на Востоке. В первый момент Турция рассчитывала на быструю победу Франции и очень желала этой победы (Как теперь изменились желания Турции, ныне находящейся на содержании Германии. Ред.), боясь, чтобы в противном случае Франция не сблизилась с Россией и не заключила с ней союз в ущерб интересам, которые она защищала в Турции.

Турки следили с живейшей тревогой за известиями, доходившими с театра военных действий. Слухи о поражениях французской армии повергали их в отчаяние. Их тревога усиливалась тем, что наши единоверцы были уверены, что победа Франции ухудшит их положение, и горячо желали успеха прусской армии. Явно туркофильская политика Тюильрийского кабинета, не скрывавшего последние годы своих симпатий к Порте, окончательно восстановила против Франции христиан Балканского полуострова, и они стали тяготеть к Пруссии. Смотря, по обыкновенно, на всякое европейское событие со своей местной точки зрения, турецкие подданные — христиане надеялись, что война на Западе затянется надолго и что Россия успеет выполнить в это время то, что они считали ее исторической миссией. Наши единоверцы были твердо уверены в том, что между Россией и Пруссией заключен союз для взаимодействия на Западе и на Востоке; как бы то ни было, уже в самом начале войны можно было предсказать, что ежели Россия сохранить нейтралитет, то спокойствие в европейской Турции не будет нарушено.

Мало-по-малу тревога улеглась, турки примирились с переменой, происшедшей во Франции, вследствие капитуляции французской армии под Седаном, и Али-паша даже говорил, что “император Наполеон получил должное, что он усеял Европу развалинами и что остается только пожелать Пруссии полной и решительной победы для того, чтобы эта раззорительная война скорее окончилась”.

Султан на аудиенции, данной нашему посланнику в сентябре месяце, высказался еще более определенно: “никто не [22] сделал Турции столько зла, как император Наполеон своим постоянным вмешательством в ее дела”, сказал он графу Игнатьеву.

Внезапная эволюция, совершившаяся в отношении к Франции, которую турки цинично не старалась даже скрыть, была вызвана не столько политическими соображениями, сколько бессознательным страхом и уважением, который им внушала сила победителя... Они думали, что Германия будет для них более верной и бескорыстной союзницей, нежели Франция, которая заботилась, главным образом, об интересах католиков и ради них всегда была готова произвести давление на Турцию. Хотя дружественные отношения, существовавшая между Петербургом и Берлином, не особенно оправдывали соображения турок, но они все-таки не теряли надежды на поддержку Германии в случае опасности. В то же время они прекрасно понимали, какое выгодное положение создали нам события, совершившиеся на Западе Европы; они понимали, что мы выиграли на политической почве на Востоке все то, что потеряла Франция.

“Волнуемый противоположными опасениями и надеждами, великий визирь старался прежде всего выиграть время — обычная тактика турок во всех затруднительных обстоятельствах которую Али-паша усвоил в совершенстве”.

Однако, по мере того, как яснее обозначался успех Пруссии, тревога турок снова возрастала; они боялись, что Россия воспользуется моментом, когда внимание Европы будет отвлечено войною, чтобы настоять на улучшении судьбы христиан — подданных Турции. Особенно встревожила их поездка в Петербург Тьера, так как можно было думать, что сближение России с Францией будет куплено ценою уступок на Востоке; но и эти опасения мало-по-малу улеглись. Твердый и миролюбивый образ действий императорского кабинета не оставил повода для тревоги, тем более, что среди христианского населения Турции не было заметно ни малейшего волнения.

“И все-таки Порта не была уверена в завтрашнем дне; она боялась конгресса, которому предстояло ликвидировать последствия войны и на котором, как носился слух, Россия намеревалась потребовать пересмотра Парижского трактата”.

“Истинные намерения России никому не были известны; об них ходили самые ложные и фантастичные слухи”. [23]

Что касается графа Игнатьева, то он с самого своего приезда в Константинополь (в 1864 году) выяснил турецкому правительству свой взгляд на Парижский договор 1856 года.

“Я дал понять туркам, говорит он в своих записках, что статьи этого дипломатического акта, касающиеся ограничения наших морских сил на Черном море и перемещений нашей границы в Бессарабии, оскорбительны для нашего национальная самолюбия и, следовательно, так же вредны для истинных интересов Турции, как и для России; и что Порта более всего заинтересована в том, чтобы наши желания в этом отношении были удовлетворены и чтобы мы не могли предъявить к ней более никаких требований”.

“На практике тревожное состояние духа, овладевшее умами в Константинополе, выразилось в следующих двух фактах: с одной стороны Порта всячески старалась быть нам приятной и выказывала нам в наших ежедневных деловых сношениях такую предупредительность и такую сговорчивость, которые значительно облегчали наши сношения с нею (точно также турецкие министры относились и к Пруссии). С другой стороны правительство султана, несмотря на безденежье, заботилось об увеличении вооруженных сил империи".

Таково было политическое положение Турции в то время, когда нами был поставлен вопрос о Черном море.

(Продолжение следует)

(Продолжение обнаружить не удалось. Thietmar. 2015)

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Н. П. Игнатьева // Русская старина, № 4. 1915

© текст - ??. 1915
© сетевая версия - Тhietmar. 2015

© OCR - Станкевич К. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1915