АНДРЕЕВСКИЙ Е. К.

ИЗ ЗАПИСОК

1877-78 г.г. 1

Еще не определился день нашего отъезда из Трепизонда, как к нам, по настоянию этого заботливого человека, явился Гассан.

— Вам нужно заблаговременно с ним познакомиться, его хорошенько узнать, что за человек будет неотлучно находиться при вас, отвечая за каждый шаг вашего передвижения в таком далеко не простом путешествии, вам предстоящем; присмотритесь к нему теперь, мало ли что еще может оказаться до вашего выступления. Я знаю его достаточно, и поражен тою искренностью, с которою Юсуф-паша избрал для вас ответственного начальника вашего конвоя; но за эти дни я постараюсь все силы употребить к тому, чтобы самому мне еще познакомиться с ним, а также разузнать его хорошенько, и лично, и через хороших, верных, твердо знающих его людей.

Рано утром, через день после того, как явился Гассан, мы все вместе сидели, по русскому обычаю, за самоваром, к которому, как выражался Рива, молодая жена успела его очень хорошо приручить, пригрев его около этой дивной машины, к нам пришел какой-то, очень прилично одетый турок, и, объявил, что он Мемед-Речжди, желает в объяснении со мной изложить мне свою просьбу.

Я предложил ему присесть и начать изложение своего дела. [302]

— А не помешает вам то, что другие будут нас слушать?.. — спросил он крайне заискивающе.

— Нет, — сказал я, — у меня вообще секретов не бывает, а тем более таковых не могло бы и не может находиться между нами; говорите смело, тут все свои.

— А вот они, — указал Мемед-Речжди на консула.

— Это более всего свой, — ответил я.

— Ну, тогда очень хорошо, я стесняться не буду, — поспешил он произнести.

Бесконечной массой предисловий, вводных предложений, оговорок, пословиц, присловий, даже прибауток, вызвано было с моей стороны замечание; я взглянул на часы и сказал, что времени у меня имеется лишь на выслушанье самого короткого изложения его просьбы, поэтому я прошу, без промедления, перейти к делу.

Наскоро доложив о своем прежнем минувшем блогосостоянии, проситель перешел как будто «к делу».

— Юсуф-паша назначил вам в проводники Гассана, — сказал он...

— Не в проводники, а в начальники конвоя, — перебил его Рива.

— Ну да, да, тем более, виноват, тем более. Достаточно на него просто и бегло взглянуть для того, чтобы видеть полную несостоятельность выбора, сделанного господином вали; но если при этом знать прошлое этого Гассана, то можно просто поразиться таким назначением. Разве может при вас, представителе российского победоносного мушира, царского брата, состоять такой человек, каков этот самый Гассан; на его физиономии, как и на всей его наружности, виден ясный отпечаток того, что он, много лет состоя предводителем шайки разбойников, грабил, резал и, вообще, наводил страх на мирных жителей; окрестности Трепизонда и всей анатолийской округи трепетали. Нет сомнения в том, что недаром правительство наше, всегда легальное, монархическим принципам более чем верное, турецкое правительство, назначило большую цену за его голову; немного времени прошло с тех пор, как курс цены за его голову прочно держался чуть ли не на всех биржах Востока; недавно он вернулся из гор, руки его еще не высохли от крови, но покойный султан Абдул-Азис, по своей бесконечной, а отчасти и непонятной доброте, помиловал его, как будто оставившего занятия разбоем и грабежем; этот самый Гассан живет теперь здесь, без [303] того однако, чтобы кто-нибудь верил ему, мог бы считать прочным положение его и искренним обращение его на путь закона.

Вчера я заходил к Юсуфу-паше, все это ему выяснил, доказал всю несостоятельность его избрания, при чем поставил ему, совершенно ясно и просто, ходатайство мое о том, чтобы вали доверил мне честь сопровождения и охраны вас в вашем походе через наш дикий край. Зачем понадобилось подвергать вас опасностям, риску и всем тяжелым неприятностям этого путешествия; зачем отдавать вашу судьбу в руки человека заведомо низкого и только ждущего возможности оказываемое ему при таких особых выдающихся обстоятельствах доверие употребить во зло.

Зачем Юсуф-паша, как представитель власти, делает это, почему он не хочет воспользоваться услугами человека вполне честного, незапятнанного и знающего цену своему труду!

В ответ на мои доводы Юсуф-паша послал меня к вам с поручением предупредить вас по содержанию моих донесений и просить, чтобы вы сами решили, кому желаете довериться — мне, предлагающему свои услуги от чистоты сердца, или головорезу Гассану?..

Рива, не спуская глаз с Мемед-Речжди, слушал его с большим вниманием; по выражению его лица было видно, что рассказы этого странного доносчика, прозвавшего себя «просителем», нисколько его не удивляли. Не дождавшись конца его речи и оставаясь совершенно спокойным, Рива порекомендовал мне немедленно отказать просителю, прогнать его и сурово приказать ему более не являться с прошением, которое нельзя признать иным, как вздорным.

— Все должно остаться в том положении, какое постановил и объявил вали, — добавил консул к моему серьезному сообщению.

Очень смущенным и как будто немало озлобленным удалился Речжди.

— Симпатии этот человек ни на одну минуту не мог возбудить, думается мне, ни в ком из нас, — сказал я, когда, оставшись в своем кружке, мы снова обратились к самовару. — Но, с другой стороны, не могу я скрыть, насколько не симпатичен мне Гассан с нашей русской точки зрения, особенно: крупная оспенная рябина придает носу его тот вид, которого фигура носит название «рваной ноздри», затем [304] взгляд исподлобья и какое-то особое шипенье в разговоре, — все это несомненно помогает таким пройдохам, каков Мемед-Речжди, лучше обрисовывать несимпатичность Гассана, хотя бы он и был человеком хорошим. Не знаю, что будет дальше, но пока у меня сердце не лежит к нашему будущему охранителю.

— И вы можете сказать, чтобы хотя на секунду, ваши симпатии были больше обращены к персоне Мемед-Речжди? — спросил меня Рива.

— Этого я сказать не могу, но чувствую, что к его наружности у меня нет того отвращения, какое вызвала вся фигура и весь облик Гассана; бедный, он может быть и хороший человек и как жаль, что такая отчаянная наружность покрывает все его хорошие качества. Хотел бы я быть переубежденным, хотел бы увериться в его доброте, благородстве и в возможности оказывать ему то доверие, без которого к совместному путешествию не может лежать душа.

Прошло два дня; Рива, придя как-то опять утром «к самовару», принес нам целую массу известий о том, что выяснил ему Юсуф-паша, а также какие сведения удалось ему собрать о прошлом и Мемеда-Речжди, и Гассана.

Юсуф-паша с уверенностью высказал, что лучшего начальника конвоя найти нельзя, он рад, что ему удалось этого человека достать и приставить к нам; это не только хороший человек, но человек в полном смысле слова порядочный, благородный, а потому, сказал он, я спокоен за русскую великокняжескую миссию — она скажет мне большое спасибо как за выбор Гассана, так и за то, что я не задумавшись, с первых слов разговора, прогнал Мемеда-Речжди.

— Этот дрянной человек, при своих домогательствах, очевидно потешил себя обманом относительно присылки его Юсуфом-пашой к вам с запросом, кого вы предпочтете избрать? Ничего такого не было и быть не могло, — проговорил Рива.

Сообщив нам далее о полученном из Константинополя разрешении выехать, Рива условился относительно назначения дней выезда, передал нам подробный маршрут нашего похода на Эрзерум, а с князем Уцмиевым уговорился о порядке и времени отъезда его пароходом на Батум. [305]

16 февраля должен был отойти тот пароход, а 17-го утром предстояло нам выступить по Эрзерумскому шоссе на Мадена-хан, Зигана-хан, Кара-Гиссар, Гюмиш-Хане, Байбурт, Коп-Даг, Ашкала, Саганауг, Илиджи и Эрзерум.

На 15-ое число мы между собой назначили на прощанье раннюю проездку наших лошадей по Трепизонду и его ближайшим окрестностям.

— А что, князь, — засмеялся Алдатов, — не разорвет нас трепизондская чернь, когда мы поедем по ее городу?

— Будьте спокойны, пройдемся все вместе, — сказал Рива, — лошадей надо хорошенько промять, да и с Юсуфом-пашей надо по добру проститься.

15-го числа утром, только что мы, просидев у вали с четверть часа и напившись кофе, выехали от него верхом, подвигаясь на главной улице по направлению к пристани, а затем, поровнявшись со знаменитыми старыми казармами, помчали на рысях к выезду из города, как из-за угла хлебных магазинов в нас полетели различной величины, булыжники. Тотчас же осетину Кулаеву довольно крупный камень попал в левое плечо, при чем ушиб, причиненный ему, потребовал впоследствии прикладыванья компрессов; Алдатову почти такой же камень попал в голову; по счастью очень хорошая, плотно сделанная, папаха предохранила его от ранения и даже от контузии; затем нам удалось дальше проскочить благополучно, если не считать того, что под крымско-татарским трубачем Нишлавским порядочно задело острым камнем коня, раскровавив ему морду.

Все это наделало большого переполоха в городе и страшно встревожило Юсуфа-пашу, который велел немедленно строго расследовать дело, столь дерзко обрушенное на нас.

Относительно наговоров, сплетенных Мемедом-Речжди против Гассана, можно лишь сказать, что он сумел воспользоваться материалом и подтасовал его под рубрику тех, кои носят на себе печать — «нет дыма без огня».

Происходя из небогатой армянской, вполне отуречившейся, семьи, Гассан слыл за анатолийского грека по той причине, что отец его, рано овдовевши, женился на гречанке, которая, из любви к мужу, всецело и горячо отдалась воспитанию его сына от первого брака, — маленького пасынка своего [306] Гассана. Ему приписывают появление почти с детства в разбойничных шайках и занятие грабежем, убийствами.

А между тем такие нарекания представляли собой завистливую ложь, все, хорошо знавшие его нрав, жизнь, характер и образ мыслей, ясно, твердо и определенно говорят, что он, действительно, предаваясь с юных лет жизни, похожей на разгульную, в сущности вел жизнь только боевую в целях развития в себе лихости и в целях подготовки из себя борца, стрелка и воина, который мог бы быть пригодным для ведения борьбы за идеи и для защиты слабых, притеснявшихся турецким насилием, армян. Никаких разгулов он не предпринимал в целях грабежа или наживы, да и то, что вообще предпринимал с другими целями, скоро оставил, вполне отдавшись мирной жизни и неуклонно ведя ее по пути истины.

С тех пор он и ведет себя не только честно, но с поучительною примерностью, как человек, которого слово считается образцом правды и полнейшей, из ряду выходящей, честности. «Что Гассан сказал или пообещал, то не может быть не исполнено», говорят в один голос все окрестные жители, знающие его; а известен он всем; «никому нельзя в такой мере доверить все, как Гассану, это честный, безукоризненный Гассан, не знающий неправды».

Воспитывался он и учился тут же на глазах у всех, по сейчас, знающих каждый его шаг, закончил свой рассказ Рива.

Не таков Мемед-Речжди. Начать с того, что на несколько лет он, в промежуток времени между детством и юношеством, исчезал из края; то были годы, в которые он, по приказу своего отца, — как известно, очень скоро нажившегося на больших лихвенных процентах, — ездил к швабам получать воспитание и учение, а кроме того от них и чего-нибудь еще кстати набраться.

Никогда он открыто не предавался ничему такому, что могло бы приписать ему стремленье искать разбойника или грабителя, не предавался он также ничему подобному разгульной безалаберщины; но, начавши с малых лет воровской образ жизни, он никогда его не бросал, бросить, по уверению людей знающих его, не способен и никогда от него не отстанет; способный на все самое отчаянное, он норовит из всякого [307] дела извлечь, вредящую всем и каждому, пользу себе, ни в чем никогда ни от кого никакого доверия не заслужил и не заслуживает, всегда во всем находится не только в подозрении, но прямо заведомо в положении человека вечно сутяжничающего, лгущего, лукавящего, неизменно всех обирающего, ни на что, кроме плутовства, неспособного, — плутовство это всегда у него бывает самого низкого разбора, при котором всякий вообще сразу видит, что должно его остерегаться, сторониться и знать, так как всякое сношенье с ним является громадным риском; этому риску неизменно подвергается и честное имя и имущественное положение каждого, имеющего с ним дело; это человек злой, мстительный, вечно держащий против каждого камень или нож за пазухой.

Извольте все это взвесить и изберите, кого вы предпочтете из этих двух субъектов, — честного, мирного Гассана, давно покинувшего нелегальность или этого изолгавшегося, грязного нечестивца?

Теперь повсеместно в округе установлено, что если кто-либо получает неожиданно какую-нибудь ядовитую неприятность и не знает, откуда ему cиe, то прежде всего начинает припоминать, не было ли у него какой-либо ссоры или хотя бы мелкой тяжбы с Мемедом-Речжди, и тогда смело решает, — не получил ли он ту неприятность от этого, вечно всем мстящего, мерзавца. Из десяти случаев в девяти можно доказать, как дважды два четыре, не только его участиe, но непременно его руководительство, его коноводство в деле злом и грязном.

Множество людей обязаны ему потерей своего состояния или другими несчастиями своей жизни; за ним только следить и только улавливать его мошеннические проделки. И этот человек вздумал над нами посмеяться, — полез к нам в начальники конвоя или, как сам он назвался, в проводники! Можно себе представить, какие намерения он при этом таил и на какие проделки был готов, надеясь получить то, чего искал, т. е. полного доверия к себе в таком деле!

— Нет, — горячо отозвался Рива, — счастье наше, что Юсуф-паша отдался делу оказания услуги вам с полною честностью и с не меньшею искренностью; вы действительно будете его благодарить за Гассана, а самое то, что твердость Гассана все знают, может служить гарантией того, что его послушают и [308] те, кои быть может без этого приготовились бы проделать вам какую-либо сильную неприятность в пути.

Перемените свое мнение об Гассане, отбросьте первое, быть может и правильно вас охватившее, впечатление; случайно, но не менее того жестоко, природа дала ему такую ужасную, действительно ужасную, наружность; присмотритесь к нему, и вы несомненно разгадаете в нем немало таких черт, которые обнаружат в нем человека кроткого и мирного, а главное стойкого и верного; не стоит труда приглядываться рядом с ним к Мемеду-Речжди, но, бросив мимолетный взгляд на эту дрянь, можно в самом снисходительном случае сразу уловить в нем, рядом с массой легкомыслия, целую гору фальши, распущенности нрава и вообще полнейшего распутства.

Прошли еще сутки, и настал час нашего расставанья с князем Уцмиевым. На него эпизод метанья в нас камней произвел сильное, неприятное и, как он говорил, омерзительное впечатление.

— В такую минуту, — сказал он, — нам разъезжаться в разные стороны не приходилось бы; я очень грущу о том что невозможно нам продолжать путь вместе и вместе допить чашу до дна.

Что-то еще будет дальше, чем-то кончится ваше сложное путешествие по горам! Эта бесовская проделка с камнями меня не оставляет ни на минуту и очень тревожит.

— Бог не без милости, — сказал я, — поддержит Он нас в дороге, на Него надежда; а ты тоже себя береги и главное откажись от всяких черных мыслей, отбрось их, бодрись, как бодрился в течение всей войны, все пойдет хорошо...

Попрощались мы и понесли его бурные волны в Батум; в последнюю минуту он, при всем старании крепиться, сильно прослезился, видимо, не находя себе утешения; и то сказать, держал он путь не на веселье; собственно он был вытребован домой к себе, где его матушка-ханша опасно заболела; застанет он ее живою или опоздает приездом?

В вечер того же 16-го числа пришлось нам дружески попрощаться с врачем итальянского консульства Атанасиу. В высшей степени порядочный и добросовестный, грек этот, за все время пребывания нашего в Трепизонде, не знал [309] отдыха; он старательно хлопотал о том, чтобы никто из чинов конвоя не унес с собой в тяжелое путешествие на Эрзерум никакого, даже малейшего, недуга; потрудиться было над чем, так как кто из тех чинов принес с собой простуду, захваченную в морском путешествии, а кто потом запасся ушибом булыжного обстрела, у иного же оказалось и то и другое; доктор старательно лечил всех и каждого, а на прощанье сказал: можем быть спокойными, все наши больные основательно починены, все уходят здоровыми, оставив здесь свои недуги.

Е. К. Андреевский.

(Продолжение следует)


Комментарии

1. См. «Русская Старина», июль 1915 г.

Текст воспроизведен по изданию: Из записок 1877-1878 гг. // Русская старина, № 8. 1915

© текст - Андреевский Е. К. 1915
© сетевая версия - Тhietmar. 2015

© OCR - Strori. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1915