АНДРЕЕВСКИЙ Е. К.

ИЗ ЗАПИСОК

1877-78 г.г. 1

Днем 7-го февраля мы вышли берегом Буюк-Дере и направились в открытое море, которое все 2 1/2 суток нашего путешествия почти без устали бушевало; в феврале и в марте иначе и не бывает, пояснил нам капитан.

После дорогого внимания, которым мы были окружены в пути, после прекрасного довольствия и полной чаши во всем, наступил полдень 10-го числа, когда мы, приставши к пристани в Трепизонде, должны были расстаться с достойнейшим капитаном.

Чтобы дополнить картину его бесконечного внимания к нам, нужно упомянуть о том, что, встретивший нас на Трепизондской пристани среди многотысячной толпы народа итальянский консул Рива, давая разные пояснения, сказал: с последней вашей остановки на берегу Черного моря из Херасунда капитан, посылая нам телеграмму, просил между прочим непременно пригласить с собой доктора для встречи, так как старший представитель великокняжеской миссии сильно заболел. Сильно заболел, нельзя было сказать, но действительно в последнюю ночь, после выхода из каюты на палубу, в разбушевавшуюся погоду, я несколько простудился, — меня сильно знобило и лихорадило, так как при сильной зубной боли развился очень болезненный флюс. Такое внимание капитана решительно поразило нас всех.

На пристани в Трепизонде капитан собрал массу известных ему рабочих; благодаря этому нам, до наступления [76] сумерек, удалось извлечь коней из трюмов, достать вьюки, багаж, и мы вовремя добрались пешком до дома русского консульства, в котором Рива отвел нам квартиру.

Доктор итальянского консульства Атанасиу приложил большое старание к тому, чтобы уход за моим флюсом возможно скорее привел к облегчению болезни; благодаря его заботам, к вечеру другого дня громадный нарыв, надутый разными специями восточной аптечной кухни, лопнул, и таким образом я получил возможность представиться 12-го числа днем местному вали (губернатору) — Юсуфу-паше, который, по словам консула, очень много и видимо с большим интересом расспрашивал его в мельчайших подробностях об нас, о цели нашей командировки и проч., и проч.

По виду своему Юсуф представлял собою нечто похожее на грубое животное, хотя и старался казаться иным и не был таким; он сидел все время на низком диване, поджавши под себя ноги, не переставая густо дымить кальян; однако нас усиленно угощал турецким кофе и папиросами; это он делал очень старательно, благодаря тому, что, как объяснил Рива, на него чрезвычайное впечатление произвел князь Уцмиев, владевший в совершенстве «ученым» турецким языком.

— Вот, — сказал Юсуф, — случается же так, что мусульманин, владетельный князь, хан Карабахский, «магометански образованный»; чудно говорит, вероятно, также чудно думает, а служит гяурам, служит русскому Царю.

Узнав, что Уцмиев едет по назначению великого князя отдельно от нас дальше в Батум, Юсуф-паша сказал:

— Ну, пусть, пусть он едет туда, это хорошо, там его займет Дервиш-паша, он у нас сам ученый, найдет о чем поговорить с юным карабахским князьком.

При первом же нашем визите Юсуф-паша нам сообщил, что от принца Рейса имеется предупредительное уведомление не выпускать нас из Трепизонда до тех пор, пока от сераскириата не получатся на нас все документы; а затем, когда он, принц Рейс, даст телеграмму об отправлении, тогда назначить нам хороший конвой из 12-ти человек заптиев под начальством хорошего, надежного штаб-офицера и оказать во всем полное содействие к обеспечению нам совершенной безопасности в походе на Эрзерум.

Затем при нас же Юсуф-паша обратился к какому-то чину в феске и видимо постарался сказать так, чтобы князю [77] Уцмиеву было все ясно слышно: как лицу, которое, понимая турецкий язык, могло нам все сказанное передать в переводе: сейчас же надо вызвать в Трепизонд Гассана, сказал он, сообщите ему мое требование, явиться ко мне, я сам передам ему приказание с наставлениями о том, что он будет обязан сопровождать урусов (русских); дело это требует особого внимания и ему совершенно особо вверяется. Все это нас немало мирило с личностью принца Рейса.

На другой день мы еще спали, когда явилась к нам феска с уведомлением о прибытии Гассана и о желании его представиться нам.

Гассан занимал место начальника заптиев Трепизондского вилаета и имел чин мaиopa, при чем его в служебном обиходе именовали Гассан-бей; он был в непосредственном подчинении вали (губернатора) Юсуф-паши и каждый раз, когда являлась надобность командирования куда-либо по более выдающемуся случаю, жандармского штаб-офицера, обыкновенно губернаторы, т. е. и Юсуф-паша и его предместники пользовались для этого Гассаном, как человеком развитым, энергичным, а главное верным служакой, на которого можно было вполне положиться решительно во всем, требующем правды, силы, настойчивости и добросовестности.

Его положение вообще оказалось около нас с первых шагов крайне нелегким, так как то, что вызывается первым впечатлением вообще, было далеко не на его стороне и, если бы консул Рива не взялся, от себя и от имени Юсуфа-паши, его энергично перед нами поддержать, неизвестно, что из этого вышло бы; правда, и явившийся к нам, с желанием стать Гассану поперек дороги, проситель невольно возвысил его положение.

Прибыв в Трепизонд и поместившись на житье, согласно распоряжения ведавшего дела русских подданных, итальянского консула Рива, в пустовавшем доме русского консульства, мы оказались переданными французом капитаном парохода «Илисус» как бы из рук в руки на заботливое попечение этого консула. Молодой, энергичный итальянец, оставив на другом конце города в доме итальянского консульства свою семью, состоявшую из жены и шестерых, родившихся в течение трех лет по двойне, детей, сам занял у нас в нижнем этаже одну тесную комнату и остался проживать при нас для того, чтобы быть всегда на [78] чеку и наготове оказать нам в чем понадобится помощь, содействие и показать на каждом шагу заботливость и внимание, а также иметь возможность вовремя предупредить наши желания и нашу в чем бы то ни было нужду.

Восемь дней всего провели мы в Трепизонде и прожили возле заботливости этого, дотоле неведомого нам, человека; покидая же этот город, мы оставляли в нем что-то дорогое, с чем не только свыклись, но как будто бы сроднились.

Все приготовления к предстоявшему нам путешествию на Эрзерум, а также хлопоты и ходатайства по нашим делам он умудрился взять до мельчайших подробностей на себя, и надо было поражаться, как мог он во всем поспевать, ничего не упуская и во всем тонко показывая ту заботливость, которая прямо изобличала, — на сколько этому, чужому для нас человеку, мы сразу стали своими и насколько все, касавшееся нас, он принимал близко к сердцу, как будто что-то свое, родное.

Маленькая завеса секрета этой всей привязанности открывалась в том, что он был женат на русской: года за три до этого времени, он высмотрел себе невесту в лице дочери русского консула одного из городов юга Италии; увлеченный пылом любви и привязанности к молодой, в высокой степени образованной женщине-красавице, ставшей подругой его жизни, этот сын юга всецело, по его словам, приник чувствами своими к ее далекой северной родине, а также беззаветно полюбил все, что касалось этой холодной страны, и решительно все, что только могло ему представлять ее, напоминать об ней.

Е. К. Андреевский.

(Продолжение следует)


Комментарии

1. См. «Русская Старина», июнь 1915 г.

Текст воспроизведен по изданию: Из записок 1877-1878 гг. // Русская старина, № 7. 1915

© текст - Андреевский Е. К. 1915
© сетевая версия - Тhietmar. 2015

© OCR - Strori. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1915