АНДРЕЕВСКИЙ Е. К.

ИЗ ЗАПИСОК

1877-78 г.г. 1

Скоро все вошло в свою колею и пошло у нас своим порядком; я являлся ежедневно к столу великого князя, как «эконом», а также приходил к его утреннему и вечернему чаю. Через несколько дней однако Великий Князь объявил мне, что разрешает не беспокоиться этим, так как каждый день предстоят занятия и совещания то с прибывшим в Адрианополь новым графом Ник. Павл. Игнатьевым, то с турецкими пашами, а то и с графом Игнатьевыми и с пашами.

Великий Князь был страшно занят, озабочен и стал несколько нервен, так как азиатские обманы и фальшь восточных людей не могли не выводить его из себя.

— Распорядись только так, — сказал он мне, — чтобы твое местопребывание было всегда известно здесь у меня в доме кому-либо, чтобы знали, где тебя найти в случае, если ты понадобишься.

Дней через пять после этого, как-то вечером, находясь в Адрианопольском монастыре в квартире, которую там занимал начальник артиллерии гв. корпуса свиты генерал Магнус Иванович Бреверн, я сидел у него в довольно большой компании артиллеристов; там находились: Н. А. Безак, А. Я. Таль, Н. Н. Мартынов, Н. Н. Ляпунов, В. А. Гамильтон, Г. А. Глазенап, Е. А. Леонтьев и другие; вдруг к нам вошел гвардейский казак и потребовал меня к его высочеству. Когда я явился, Великий Князь объявил мне, что решил командировать меня в Малую Азию, куда я [530] поеду через два-три дня по пути на Константинополь, Черное море, Трепизонд, Эрзерум.

— Ты повезешь в кавказскую армию ycловия перемирия и выработанные основания мира; получи все подробности в моем штабе от Артура Адамовича 2 и передай бумаги по адресу брату моему и Лорис-Меликову. А почему именно тебя я посылаю — об этом расспроси облюбовавшего тебя твоего ходатая, графа Николая Павловича, он тебе все обяснит. Подробности моих поручений я тебе доскажу перед твоим отправлением.

Явясь к гр. Игнатьеву, я услышал от него, что он, по своему убеждению, признал, для пользы дела, крайне необходимым немедленно же, во время ведения переговоров с турками о мире, послать в разные концы на их территории офицеров; этим будет им показано бесконечное доверие и они лучше подадутся на все наши предложения и требования.

— Когда же Великого Князя, как будто бы это мое предложение затруднило в том отношении, что он не знал, кого для этой командировки избрать, — сказал гр. Игнатьев, — тогда, — продолжал он, — я прямо порекомендовал одним из первых послать вас в виду того, что в моем присутствии докладывались Государю Императору подробности того, как вы проскочили из-под Плевны от Криденера к Его Величеству в Белу и вторично из-под Ловчи от кн. Имеретинского в Горний Студень, когда весь путь заведомо был занят сновавшими по дорогам черкесами и башибузуками; Великий Князь конечно знал об этом и, согласившись со мной, решил отправить вас в Малую Азию.

Прошло три дня, и я уже, снаряженный, вооруженный и снабженный всем необходимым, а также конвоем, переезжал занятую Скобелевым границу нашего расположения в Чаталдже. Михаил Дмитриевич уже знал обо всем и выйдя ко мне сказал: «нелегкое и неприятное путешествие вам досталось; что делать, держитесь бодро, благословит вас Господь, вспомните, как вам пришлось, по дорогам, занятым врагом, держать путь из-под Ловчи, когда Имеретинский, по моему предложению, выбрал вас послать к Государю с донесением о взятии того города». [531]

К вечеру другого дня нам довелось въезжать в Константинополь, и я только что вздумал найти коменданта на станции Эди-Куле — в предместьи Царьграда, как он оказался сам, меня разыскивавшим.

— Что это вы, каким образом вам удалось проехать прямо в Константинополь, разве можно? Возвращайтесь немедленно назад в С.-Стефано, — грубо сказал он мне. Пере-водивший мне его слова мой спутник, ординарец главнокомандующего князь Уцмиев Хан-Карабахский, в высшей степени скромный, воспитанный молодой человк, стеснялся произнести слова азиата.

— Нет, я не возвращусь, — ответил я.

— Возвратитесь, сейчас же, немедленно, без разговоров, — еще грубее произнес он.

— Нет и нет, — повторил я; — у меня есть приказ от своего главнокомандующего, я еду с его поручениями в Константинополь, там должен буду получить дальнейшие распоряжения от германского посла, назад мне не для чего возвращаться, — старался я говорить возможно сдержаннее.

— А я требую, — попробовал он еще раз возвысить голос, но затем, видя, что я настойчивее отказываюсь, чем он требует, отошел от меня.

Полагая, что он меня совсем оставил в покое, я уже собрался было разгружать из вагонов коней своего конвоя и багаж, но бывший свидетелем всего этого начальник станции — серб или болгарин — а может быть далмат, меня предварил очень предупредительно:

— Не делайте этого, комендант может еще снова придти, надо вам с ним сперва, так или иначе, покончить и тогда уже предпринимать что-либо.

Действительно, через добрые полчаса назойливый комендант возвратился и, когда я приготовился дать ему еще более сильный отпор, он направился прямо ко мне, а затем по-дошел и сказал мне, кланяясь по-турецки — рукой и головой:

— Извините, эфенди; мне удалось переговорить телеграфом с Мухтаром-пашой, и вот теперь я пришел вас просить вернуться к нему в С.-Стефано; не знаю, как случилось, что вас пропустили мимо нашей главной квартиры, но для наших сераскиров 3, а тем более для мушира считается оскорбительным, если кто-либо из посторонних проедет [532] мимо, не заехавши к нему; возвратитесь, пожалуйста, я от имени Мухтара-паши вас умоляю, сделайте вашу милость, не наносите незаслуженного оскорбления нашему уважаемому сераскиру. Я уверен, что вы не захотите его оскорбить и попусту приносить ему тревогу.

Эти слова меня настроили и направили совершенно иначе, и я дал свое согласие ехать обратно в С.-Стефано. Мы живо погрузились и отправились. Каково же было наше изумление и поражение, когда, прибывши на станцию С.-Стефано, мы, будучи препровождены в красовавшуюся на берегу моря гостиницу, там были помещены в лучшие номера, а когда вздумали из них выйти, то коридор наш оказался занятым аскерами, т. е. попросту вооруженными турецкими солдатами — часовыми, постановленными у двери каждого занятого нами номера, при чем какой-то военный, отрекомендовавшись нам миралаем (полковником), сообщил, что мы, как проехавшие без разрешения мимо главной квартиры мушира Мухтара-паши, не должны быть пропущенны дальше, поэтому он нас задержит здесь под стражей до тех пор, пока не получит подробных на наш счет распоряжений от сераскериата, т. е. военного министерства из Константинополя. Теперь же, сказал он, вы можете распоряжаться своим временем, можете обедать или ужинать, весь ваш конвой с багажем и с конями будет в сохранности.

Все это нам перевел тот же, находившийся со мною спутник мой, ординарец Великого Князя князь Уцмиев хан Карабахский, который знал в совершенстве турецкий язык.

Выяснилось, что хитрый комендант, боясь ответственности перед Мухтаром-пашой, решил во что бы то ни стало доставить нас к нему, а потому измыслил такой способ на нас воздействовать.

Я упущу те небезынтересные подробности, которые заключаются в описании проведенной нами ночи и сношении наших через того же миралая с Мухтаром-пашой; это была незабвенная во всяком случае жуткая ночь на 5 февраля 1878 года, когда мы пребывали всецело под властью Мухтара-паши, находясь у него в плену. Хотя мы смеялись тому, что произошло, но смех наш был далеко не радостный и не веселый.

Только утром, чуть свет, после бесконечных ночных переговоров, мы получили от Мухтара-паши разрешение [533] собраться на приготовленный для нас поезд и ехать в Константинополь; поехавши с нами в том же поезде, он не позволил никого из нас посадить в первый класс.

В 11-м часу утра, мы наскоро разгрузились в Константинополе на глазах обманувшего нас Едикульского коменданта; он только посмеивался, а затем, по его положительному указанию, мы проехали целым отрядом верхом, в нашей военной форме, через весь Константинополь в германское посольство, где и представились германскому послу принцу Рейссу-Генриху XXIII.

Нас было 8 человек: ротмистр конвоя Его Величества Алдатов, корнет милиции князь Уцмиев хан Карабахский, три осетина — Кулаев и сих двое — казаки Владикавказского полка, Нишлавский татарин из конвоя Его Величества, трубач крымского татарского дивизиона, последний предназначался быть переводчиком при нас; все они были одеты в форму, подходившую к черкесской, а затем я, в регулярном конно-артиллерийском сюртуке и при мне мой рейткнехт-вахмистр Рижского драгунского полка — Гурьянов.

— Что это вы, как это можно! — сделал принц Рейсс вытянутое лицо и большие изумленные глаза, — вас стамбульская чернь могла растерзать; ведь это самое большое оскорбление для мусульманина, когда христиане в отряде едут свободно верхом через их город, как сейчас проделали вы. Кто вас научил; как это комендант станции в Едикуле не предостерег вас от этого!

— Не знаю, — ответил я, — но вот среди нас находится истый мусульманин — хан Карабахский князь Уцмиев, он в этом не нашел никакой беды и проехал с нами через весь этот город!

После своих репримандов, посол стал торопиться «любезно» выпроводить нас от себя; для нас живо заложили две четырехместные кареты и отправили весь наш транспорт на другой конец города в Византийскую (Hotel de Bizance) гостиницу; лошадей же наших поручено было конюхам посольства доставить туда же, причем едва справились с тем, что мой рейткнехт Гурьянов ни за что не захотел отпустить наших лошадей без того, чтобы ему самому не была доставлена возможность их сопровождать.

— Нет, — говорил он, — лошади наши дорогия, как я пущу их без себя, как положусь на каких-то жидов, хотя бы они были и посольские. [534]

Разобравши это препирательство, принц Рейсс сказал: бывают же еще на свете верные люди.

Когда я перед своим отъездом спросил принца: можем ли мы навестить наших пленных? Он мне ответил: зачем? Только лишнюю тревогу сделаете и себе и турецким властям; оставьте эти мысли, хоть бы даже ваши братья там были, оставьте, обойдитесь без этого, ведь для Великого Князя важнее всего то, чтобы вы без промедления отправились в Трепизонд и держали бы путь дальше по Малой Азии; завтра отходит пароход Пллисус общества «messagere maritime» и вам нужно поспеть выехать; я изготовлю и пришлю вам все бумаги, приготовьтесь выехать завтра; неприятно будет его высочеству, если вы останетесь здесь еще неделю, а раньше, как через неделю, не будет следующего парохода.

Так мы 7-го с самого раннего утра погрузились и днем вышли из Царьграда на пароходе того общества «Пллисус» через Черное море берегом в Трепизонд, куда и прибыли 10-го числа днем. Путешествие, по погоде и по состоянию моря, было очень бурное, но любезность капитана парохода — француза, нас очаровала, все время он за нами ухаживал, как за родными.

Крайне грустно было видеть, что ускользнул случай навестить своих на чужбине; после того, мы обратились к принцу Рейссу с просьбой разрешить нам вручить ему кое-что, по нашим достаткам, для передачи пленным. Призвав какого-то чиновника своей канцелярии, он отдал ему переданные нами пустяки, при чем строго приказал поскорее передать по принадлежности.

Прозжая в довольно трепанной посольской карете по Стамбулу, я раздумывал о черни, которую принц Рейсс представил нам такою свирепою; в ушах у меня звучали его слова об этой, полной тупости, черни, которая мелькала тут же на улицах в ленивой, бесчувственной толпе и, по словам принца, «могла разорвать нас будто бы только за то, что мы осмелились нарушить ее святыню, проехав в кавалькаде верхом по ее улицам»; по нашим мыслям задеть ее, казалось, ничем нельзя, разве если у нее, как у ее сожительницы стамбульской собаки, начать отнимать кость или кусок мяса — тогда она освирепеет, а чтобы ее могло задеть нарушение какого бы то ни было обычая, обряда — [535] какой-либо святости нет, все это за простого мусульманина почитаем святыней только мы, ему же все равно — может ли этот оскотинившийся обитатель Стамбула обидеться за что-либо нравственное, не трогающее его материальной имущественной, грошевой стороны жизни или его физических чувств!

Далее, все мы были заняты мыслями, которые народились в нас, а больше всего в нашем мусульманине — хане Карабахском — отказом принца Рейсса доставить нам возможность повидать наших пленных, изнывавших под начальством какого-нибудь зверски настроенного «миралая». «Если бы еще там среди них находились братья ваши», — сказал он с тою жестокостью, которая изобличает в нем сытого — он никогда не поймет голодного, жаждущего облегчить свою душу свиданием с людьми, которые несомненно братья нам; только не по его понятиям; по его мнению, это не так, и потому у него легко выливается фраза — «не делайте усложнений ни себе, ни турецким властям, оставьте это». И пришлось оставить потому, что все равно не допустили бы: у вас долг перед Великим Князем, поезжайте скорей в Трепизонд, завтра отходит пароход, после этого парохода другой пойдет не скоро... И правда, надо спешить, но мы знаем, что могли бы поспеть на пароход и после свидания со своими родными, отдавшими отечеству все и попавшими вслед за тем в неволю; одно другому не помешало бы, только ты, немецко-жидовская тварь, не хочешь усложнять дела себе — не об нас и не об турецких властях в этом идет или шло дело, а об тебе и только о твоем покое.

Все мы — и я, и Алдатов, и юный идеалист, чудный Мехти князь Уцмиев хан Карабахский, были полны этими мыслями, когда доехали до византийской гостиницы и там молча принялись завтракать.

После завтрака, отнявшего немного времени, мы отправились на пристань хлопотать об местах на пароходе; там мы получили большое утешение и облегчение, услышав от француза-капитана о том, что он навещал наших пленных, и находит их настроение и самочувствие не столь дурным, а содержание очень хорошим, при чем он добавил: среди французской и английской колонии здесь составился кружок из знакомых между собой людей; мы навещаем ваших пленных и раненых, при чем постоянно твердим [536] турецким властям о необходимости помнить и соблюдать покой пленных воюющей великой державы.

— Не знаю, что будет дальше, — сказал, между прочим, добродушный, благородный француз-капитан, — но до сих пор мы, взявши на себя частную защиту перед турками чести и достоинства русских пленных и следя друг за другом, видим, как все относятся к этому дружно и добросовестно — не говоря уже о нас, французах, нужно отдать справедливость и сухим сынам Альбиона: они перед этим делом, ставшим для них святым, с полною искренностью занимаются неустанным напоминанием сынам ислама обязательности для них полной их гуманности относительно несчастных, попавших к ним в числе пленных.

Обеспечив себя местами на пароходе и получив от капитана выражение надежды на оказание полного с его стороны содействия нам в предстоявшем морском путешествии, мы занялись приготовлением лошадей, людей конвоя, вьюков и багажа; на это ушла у нас вся ночь, а утром в 9 часов мы уже начали грузиться, отдаваясь труду этому без всякой мысли об отдыхе.

Часу в 12-м прибыл на пристань белобрысый чиновник, принявшей накануне от принца Рейсса наше приношение для пленных; на мой вопрос о том, когда он надеется передать им его, он только спросил меня — кому именно мы прикажем передать? Назвав фамилии известных нам из числа пленных — полковника Клевезаля, офицеров Розова, Домбровского и других, попавших в плен на Еленинской позиции Орловского полка в дивизии князя Николая Ивановича Святополк-Мирского, я просил его только передать им в распоряжение, а главное быть точным в скорой передаче.

— О, будьте спокойны, и принц настоятельно приказал, да и мы сами, вполне понимая это, стоим на том.

В это время, слушавшие разные мои распоряжения нижниe чины конвоя обратились ко мне с просьбой разрешить и им присоединить от себя небольшую лепту на пленных.

Меня глубоко тронул этот их порыв; я, конечно, с удовольствием принял их предложение, но очень удивился, когда вдруг такую же просьбу добавил и белобрысый немец от себя.

— Позвольте, — сказал он, — и мне также быть участником, все мы христиане... — запинался он. [537]

Это обстоятельство отнимает всякую возможность приписать умыслу то обстоятельство, что, как оказалось впоследствии, по полученной мною от бывших пленных справке — они не только никогда ничего не получили от нашего имени, но даже и не слышали, чтобы у нас было стремление уделить им что-либо...

Е. К. Андреевский.

(Продолжение следует)


Комментарии

1. См. «Русская Старина», май 1915 г.

2. Непокойчицкий.

3. Сераскир — предводитель; мушир — главнокомандующий.

Текст воспроизведен по изданию: Из записок 1877-1878 гг. // Русская старина, № 6. 1915

© текст - Андреевский Е. К. 1915
© сетевая версия - Тhietmar. 2015

© OCR - Strori. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1915