МОНАСТЫРИ НА ВОСТОКЕ.

Развалины монастыря в Фивах.

На высоком утесе, усеянном рытвинами — могилами древних египтян — на главном Фиванском кладбище, неподалеку от остатков дворца и храма Медине-Хабу, находятся разрушенные стены коптского монастыря, в котором, как мне сказывали, жила прежде сего малочисленная братия христианских монахов. Я поселился в могиле, вырытой на лицевой стороне пропасти, над Шеик-Абдель-Гурну, и оказавшейся удобною для жительства после незначительных исправлений. Перед нею была площадка с садиком, из которого виднелись [279] обширные развалины Фив, а за Нилом красовались вершины обелисков Луксорского и Карпадского, окаймленные бесплодною цепью Аравийских гор, ясно обрисовывавшихся на безоблачном небе. Это жилище было известно под названием могилы Г. Ге (Нау): окрестные поселяне благоговеют к памяти этого Англичанина, и почитают время, проведенное им в здешних местах, счастливейшею эпохою в своей безотрадной жизни.

Между беднейшими жителями, один из главных поклонников Ге был коптский плотник, человек умный и даровитый, который, в стране образованной, мог бы возвыситься над подобными себе. Он читал и писал по коптски и по арабски, знал кое что из астрономии, был порядочный мастер своего дела, не смотря на неудовлетворительность весьма немногих инструментов, но терпел такую бедность, что имел на себе одно полукафтанье из козьей шерсти или из домашнего сукна, да войлочную шапку, обвязанную, в виде чалмы, лохмотьями. Когда у плотника не было работы, что случалось нередко, он приходил беседовать со мною, и однажды рассказал мне историю монастыря, развалины которого были перед нашими глазами. Я узнал от моего собеседника, что библиотека еще цела, но, как святыня, тщательно скрывается от Магометан; наконец оказалось, что мой приятель и [280] был хранителем книг своей церкви. Не без труда уговорил я его сводить меня в книгохранилище. Мы отправились ночью, и, в глубокой темноте, едва могли пробираться по холмам и долинам Фиванской равнины, до того усеянной древними могилами и ямами для мумий, что ее можно было сравнить с огромным загоном для кроликов. Нам попадались под ноги черепа и кости: иногда, при входе в могилы, ночной ветерок приподнимал клочки повязок, сорванных с Египетских мумий святотатственною рукою хищников, являвшихся сюда за скарабеями, амулетами и другими вещицами, которыми украшались трупы усопших подданных Фараонов.

Мы шли по развалинам, спотыкаясь на опрокинутые камни, и подвергаясь опасности попасть в отверзтые могилы; по временам, слышали вой, по словам моего проводника, гиены, которая, подобно нам, хотя и с другою целью, бродила по кладбищу. Я начинал утомляться предпринятым путешествием, в темноте казавшемся мне бесконечным; притом я не знал, куда вел меня плотник. Наконец, после самого мучительного перехода, мы вдруг спустились в какую-то песчаную пещеру, вдоль невысокой перпендикулярной скалы, где полунаполненная мусором яма указывала на существование могилы. У входа в эту пещеру, я увидел, при свете луны, сидевшего мальчика, [281] который поспешно встал при нашем приближении: это был сын моего вожатого. Здесь хранились коптские рукописи, и, надобно сознаться, что место было хорошо выбрано, потому что хотя я исходил Фивское кладбище во всех направлениях, однако никогда даже не догадывался о существовании этого места, да и в последствии не мог отыскать его.

Я вынул из кармана три свечки, которыми запасся по совету проводника: одну для него, другую для его сына, третью для себя. Мы зажгли их, и, спустившись в проход, скоро очутились в обширном погребальном склепе. Земля и песок, нанесенные у входа ветром, составили наклонную плоскость, которая простиралась до двери, украшенной резными гиероглифами: эта дверь вела во вторую комнату, а отсюда была еще дверь в прекрасную подземную залу, разделенную на три части двумя квадратными колоннами с каждой стороны. Стены и колонны, или, вернее столбы, на которых держался потолок, еще сохраняли ту ослепительную белизну, которою отличались могилы Египетских царей и вельмож. Стены были испещрены гиероглифами, а на квадратных столбах огромные лица преисподних богов Кнефа, Хонзо и Озириса, с головами шакалов и других животных и в колосальных коронах, были расписаны яркими красками. На другом [282] конце этой комнаты, в апсиде, или в полукруглой ее части, возвышался каменный жертвенник с двумя или тремя ступеньками. Как подобных жертвенников не ставили в Египетских гробницах, то я полагаю, что здесь алтарь был воздвигнут Коптами, которые, во дни гонений, тайно собирались в сих подземных могилах для богослужения и что эта комната была превращена ими в церковь, которой остатки еще уцелели, точно так, как и в катакомбах Рима и Сиракуз. Внутренний двор храма Медине Хабу равномерно был превращен в Христианскую церковь, и Копты, замазав толстым слоем изображения Рамзеса II, начертали на стенах лики Св. Георгия и других Святых.

Рукописи лежали на ступеньках алтаря, за исключением самой большой, находившейся на самом алтаре. Всего было их восемь или девять, загрязненных, заплесневелых, писанных на шелковой или хлопчатой бумаге, обыкновенном материале первых времен. Древнейшие, известные мне в этом роде манускрипты суть эдикт, или хартия шестого столетия, принадлежащая или принадлежавшая, за два года пред сим, Римскому Иезуитскому Коллегиуму, и мой коптский сборник, оконченный, как значится в нем, 1018 года.

Для удобнейшего рассмотрения книг, мы расположились на полу, поставив возле себя [283] свечи, а сын проводника подавал нам книги постепенно со ступеней алтаря.

Прежде всего ему попалась под руку книга в четвертку, пропитанная ладаном и закапанная желтым воском; листы, как и всегда, были загнуты на углах или носили на себе следы продолжительного употребления. Это был требник на малые праздники. И две следующие рукописи относились к тому же разряду; другие две или три показались нам мартирологами или четьями-минеями. Между тем как мы разбирали рукописи, послышался шум. — «Что это?» спросил я у плотника. — Ничего, хаваджа (купец); сын мой ворочает книгами. Да и чему быть? Ни могила, ни книги, которые в ней хранятся, никому неизвестны. Не может быть здесь ни какого шума; ведь мы одни, на сто футов под землею, и сюда никто не заходит. Ничего, право ничего.» — И он поднял свечку, чтоб посмотреть вдаль; но как, действительно, ничего не было видно и все смолкло, то проводник мой сел на свое место, и мы опять принялись за работу.

Мы нашли только церковные и богослужебные книги; не было ни исторических, ни других каких либо сочинении о том веке, к которому относились рукописи. Оставалось рассмотреть огромный манускрипт в четвертку, лежавший на алтаре, в деревянном, покрытом [284] кожею переплете; но в то время, когда сын проводника потащил к нам тяжелый том, опять послышался прежний шум. Мы переглянулись; проводник мой побледнел, быть может, подобно мне. Мы обернулись с беспокойством, ожидая увидеть... неизвестно кого или что, и ничего не видали. Устыдившись, я принялся рассматривать толстую книгу, исписанную необыкновенной величины черными буквами. Вдруг раздался в подземелье шум, как будто страшное рыкание сотни диких зверей. Проводник мой был ни жив, ни мертв: чудовищные лица Египетских богов, казалось, смотрели на нас пристально; я вспомнил о Корнелии Агриппе, и почувствовал на себе легкий пот, в роде того, которым, в лихорадке, совершается спасительный перелом. Рыкание прекратилось, и как отголоски его мало по малу замирали, то мы приободрились: но чрез минуту оно разразилось еще громче, как будто целые полчища адских духов устремились на нас. Мы бросились бежать; мальчик, в страхе, споткнулся о толстую книгу и упал на свечки; вопли его сливались с подземным гулом, а мы, руководимые звездою, сверкавшею над двумя наружными комнатами, бежали во весь опор, с отчаянием, слыша за собою шум, ежеминутно усиливавшийся. Как продолжительно показалось нам время! Мы подняли облака [285] густой пыли, взбираясь по песчаной покатости, которая вела к выходу, и я сказал самому себе: «Стало быть справедливы рассказы о колдунах, мертвецах, духах, домовых! И нам суждено было, в этом городе смерти, попасть именно в могилу, посещаемую духами»!

Измученные, мы наконец выбрались из подземелья; воздух освежил нас. Но едва мы успели опомниться, как дух, гнавшийся за нами, явился в телесном образе, и ясно предстал пред нами при бледном свете луны. В ту же минуту, сын плотника, о котором мы совершенно забыли, выполз из могилы на четвереньках. «Батюшка!» закричал он, «не тот ли это осел, которого старая Фатима потеряла два дня назад? Он, верно, заблудился в подземелье, и без нас издох бы с голода.»

Проводник мой, как мне показалось, был пристыжен этим приключением; я же, радуясь что не случилось ничего худшего, утешал себе мыслью, что не меня первого напугал осел.

Рассказывая этот анекдот, я полагаю, что многие истории о мертвецах имеют источником подобные события. Если б, например, я не видал осла, то воротился бы в Европу с твердым убеждением, что со мной случилось что нибудь сверхъестественное, имевшее связь с магическою рукописью. Эхо в подземелье до такой степени изменило голос осла, что я [286] никогда не приписал бы этого страшного шума такой смешной причине. Не во гнев будь сказано знаменитому кудеснику Корнелию Агриппе, но многие необыкновенные, повидимому, события средних веков, показались бы весьма простыми, если б беспристрастный очевидец добросовестно изложил все обстоятельства, их сопровождавшие.

Монастырь Белый.

Восседая на Египетских бегунах, то есть, на малорослых, но бойких ослах, мы выехали из деревни Сухах, и через полтора часа достигли Монастыря Белаго, известного Арабам под названием Дер-абу-Шенуд. Я ничего не мог узнать о великом Абу-Шенуде. Вероятно, это был какой нибудь Магометанский святой, под покровительство которого Копты отдали свой монастырь. Не смотря на то, Монастырь Белый часто был разграбляем, и в последний раз в 1812 году, когда Мамелюки, стоявшие лагерем в равнинах Ифту, может быть от нечего делать, сожгли все домы и перебили всех окрестных жителей. В последствии мало по малу стали собираться иноки, и, убедившись в наступлении безопасных времен, принялись за возобновление внутренних монастырских зданий. Толстые стены ограды уцелели. [287]

Некогда монастырь сей был великолепною базиликой, внешние стены которой Императрица Елена приказала выстроить в древнем египетском стиле. Верхняя часть этих стен наклонена внутрь и увенчана широким карнизом. Кладка из белого неотесанного камня очень хороша, и ограда, продолговатой формы, имеет около 200 футов в длину и 90 футов в ширину. Узкие окна пробиты в большом расстоянии от земли; двадцать из них обращены на юг, и девять на восток. Монастырь расположен у подошвы горы, на окраине Ливийской Степи, там, где песок уже достигает равнины. Он похож на старинное укрепление, и не имея ни внутри, ни снаружи никакого сада, представляет унылую картину запустения. Ворота из красного гранита, обращенные на юг, были частию заколочены, и оставлено лишь место для прохода одного человека.

Мы нашли ворота запертыми, долго стучались, но напрасно; взяли большой камень, и по обычаю, соблюдаемому в Гровенор-Сквере 1, ударили два раза. Отзыва не было, Наконец я схватил еще больший камень, и изо всех сил швырнул его в ворота, крича, что мы [288] Христиане и друзья. Слабый голос предложил нам из-за ограды несколько вопросов, и как ответы наши показались удовлетворительными, то монах впустил нас. Переступив за монастырский порог, я увидел себя окруженным вековыми развалинами, посреди которых высокие гранитные колонны прежней церкви отделяли, по-видимому, бывшую трапезу. Несколько коз взобравшихся на обломки стен, кажется, были недовольны нашим посещением. Я заметил также несколько коптских женщин в окнах убогих шалашей, сложенных из кирпичей и глины, и лепившихся, будто ласточкины гнезда, по углам развалин.

В монастыре было всего трое убогих иноков. Настоятель повел нас в верхний придел церкви, недавно исправленный и отделявшийся от трапезы стеною, которая окружала апсиду, почти приготовленную для богослужения. На полу-куполах апсиды еще сохранились старинные фрески. Над алтарем было изображение Спасителя, подобное тому, какое находится обыкновенно в мозаиках италиянских церквей. Вышина сих куполов, почти в пятьдесят футов, сообщала им величественный вид, и тем более заставляла сожалеть о трапезе, которая, с своим верхним ярусом, должна быть очень возвышена и украшена вероятно пятнадцатью колоннами с каждой стороны, с двумя другими [289] колоннами на оконечности, противоположной алтарю. Крыша восточной половины была поддерживаема четырьмя квадратными столбами новой работы, кирпичными и выштукатуренными. На боковых стенах над алтарем было несколько круглых углублений, в которых помещались изображения святых, а неподалеку висели две белые дощечки с надписями черными буквами: одна из сих надписей, по левую сторону, показалась мне абиссинскою; другую, по причине высоты и уже наступавших сумерек, я не мог хорошенько рассмотреть, и потому не знаю, была ли она коптская или греческая уставными буквами. На одном из квадратных столбов новой постройки я видел также длинную греческую надпись красными буквами, которую, по наружности, можно было бы принять за весьма древнюю. Вся внутренность церкви была неоднократно исправляема неискусною рукою. Своды с тремя куполами заштукатурены; две или три гранитные колонны трапезы украшены капителями новейшего стиля и неправильного профиля, а изломанные починены кирпичем и по штукатурке окрашены под гранит. Главный вход был прежде на западном конце, где еще видно небольшое преддверие, по левую сторону которого, в самой церкви, есть придел, быть может крестильный, довольно хорошо сохранившийся. Этот придел можно назвать [290] превосходным образцем богатейшей византийской архитектуры: свод его каменный; с каждой стороны по три великолепные ниши; верхняя часть, полуциркульная, изобилует резными панелями, карнизами и всякого рода архитектурными орнаментами. Позолота, живопись и мозаика представляли, в свое время, конечно роскошный вид. Алтарь был, вероятно, покрыт парчею, унизанного драгоценными камнями, а если это был крестильный придел, как я предполагаю, то купель могла быть из дорогой яшмы или редкого мрамора. Новообращенные язычники не прежде входили в церковь, как очистясь, вне Божия дома, святым крещением. Сей умилительный и мудрый обряд, существующий несколько веков и простирающийся даже на новорожденных, совершенно утратился в Англии, где младенца просто окропляют в самой церкви, и где он до такой степени уклонился от своей первобытной формы, что Христианин первых веков не узнал бы его значения.

Монастырская библиотека состояла из полудюжины церковных книг; но один из монахов сказал мне с гордостью, что некогда в обители было до ста томов, писанных на газелевой коже (gild razali), вероятно на пергаменте. Это сокровище истреблено Мамелюками при последнем разграблении монастыря. [291]

Келлии уже не существуют. Суля по плану этого замечательного здания, они были расположены на юг от церкви, в длинном коридоре, куда свет проникал сквозь узкие окна. Южное солнце, обливавшее их целый день своими знойными лучами, конечно производило несносный жар, если только толстые стены и своды не умеряли силы лучей 2. Внутри монастыря нет ни двора, ни открытого пространства; иноки могло прохаживаться только по плоской крыше, которую нельзя не назвать палубой этого каменного корабля, ибо Монастырь Былый имеет, во многих отношениях, сходство с военным кораблем, стоящим на якоре посреди песчаного моря.

В наше время мы смотрим без удивления на сооруженные с огромными издержками здания, в которых внутренняя и наружная архитектура не имеют между собою ни малейшей гармонии; мы часто видим готический дом, убранный и меблированный в так называемом чистом Греческом стиле, и наоборот. Антикварий живет в Греческом доме, то есть в [292] четырех белых стенах, с портиком и квадратными отверстиями вместо окон; внутри обои и мебель готические, в последнем вкусе. Встарину, такая смесь встречалась редко, и я удивляюсь, почему зодчий Императрицы Елены не сообщил всему памятнику однообразного характера. Большая комната в Карнаке могла бы послужить ему прекрасным образцем покоя с аттиком и боковыми окнами, разделенными брусками, и тогда цель была бы достигнута с сохранением Египетского стиля. Церковь Св. Франциска, построенная в Римини Сигисмундом Малатестою, есть другой пример смешения, в Средние Веки, двух различных архитектурных стилей. Прах Малатесты покоится здесь в готической гробнице; тела двух знаменитых его современников заключены в саркофагах классической формы, и памятники эти стоят под сводом Римской архитектуры. Наружный вид церкви также имеет Римский столь.

Другой древний монастырь, Красный, находится милях в двух (три версты) от Белаго, в селении, осененном пальмовою рощей.

Возвращаясь в Сухаг, мы повстречали толпу пешеходов, вооруженных копьями, щитами, кинжалами; только двое имели ружья. Предводитель их, на коне, был вооружен с головы до ног. Они остановили нас, и вступили в разговор с нашими людьми, которые, [293] испугавшись подозрительного вида этой шайки, отвечали с величайшею почтительностью. Впрочем, мы скоро узнали, что встретились не с разбойниками, но с поселянами, шедшими мстить за смерть товарища, убитого за несколько времени перед тем жителями другой деревни. На это дело собрались все окрестные обыватели: каждое племя под предводительством своего шейха или сына его, если сам шейх был в преклонных летах. Нам встретился только один отряд; все же число людей, с той и другой стороны, простиралось от двух до трех сот. После жатвы, подобные враждебные столкновения случаются часто; раненых, а иногда и убитых бывает много. Если число последних неодинаково с обеих сторон, то война продолжается из рода в род, подобно вражде партий в Ирландии или Феодальным войнам средневековых баронов. Из этого можно заключить, что эти явления имеют источником скорее общие наклонности человеческой природы, нежели Веру, характер того или другого века, той или другой страны.

Распростившись с вооруженною шайкою и пожелав ей счастливого успеха, наши проводники схватили ослов за хвост для ускорения их шага, и мы на рысях возвратились в лодку, ожидавшую нас в Сухаге. Здесь мы нашли наших лодочников и толпу [294] крестьян, слушающих один из тех рассказов, которыми Египтяне любят услаждать свои досуги. Эта забава свойственна Востоку; я сам с большим удовольствием испытал ее на себе во время продолжительных странствований моих в Сирию, на Синайскую Гору и в другие места. Арабы рассказывают вообще очень хорошо; некоторые из них превосходно передают свои занимательные повествования, и в высшей степени умеют возбуждать любопытство слушателей. Наибольшая часть рассказов касаются лиц и событий, заимствованных из Священного Писания, особенно из Ветхого Завета. Есть много легенд о Патриархе Аврааме и о жене его Саре. Царь Соломон также играет роль в бесчисленных приключениях с гномами и гениями, ему подвластными. В Европе известна поэма о Юсуфе и Зюлейке. Предания о боговдохновенном Пророке Моисее так многочисленны, что с помощью одной рукописи, приписываемой сему великому вождю Израиля, я мог составить исполненный любопытных подробностей, очерк его деятельной жизни, с присовокуплением чрезвычайно поэтической легенды о его кончине. Рассказы нынешних Арабов во многом сходны с рассказами Принцессы Шехеразады, и бывают иногда занимательнее Тысячи и Одной Ночи.

Я часто наблюдал слушателей хорошо [295] рассказываемой истории. Когда расскащики приступали к изложению какого нибудь необыкновенного события или опасностей, угрожавших герою, одни из них наклонялись вперед, другие торопливо выпускали из чубука клубы дыма, или, каким нибудь другим признаком обнаруживали свое внутреннее волнение. Обыкновенно подобные сборища располагаются на земле, в круговинку, в тенистом месте. Погонщик ослов останавливается и слушает, разинув рот, удивительные приключения какого нибудь заколдованного принца, не теряя между тем из виду своего четвероногого товарища, от страху, чтоб он не превратился в прежний образ, то есть, в образ купца с Острова Серендиба. Расскащику надобно иметь много сметливости для удержания своих слушателей в ту минуту, когда остановясь перевести дух на самом любопытном месте, он посылает своего сына с медным блюдечком обходить ряды для сбора мелких денег. Не многие сюжеты так благоприятны для живописца как один из подобных расскащиков и группа, его окружающая.


Комментарии

1. В Англии, у всех дверей, выходящих на улицу, приделаны стукальцы. По числу и силе ударов узнается звание или значение посетителей.

2. Это замечание справедливо в отношении тех стран, где периодические дожди сообщают стенам благотворную свежесть; но в местах, где дожди идут редко, солнечные лучи проникают сквозь камни, и внутри здания становится нестерпимо душно. Вероятно, так бывает и в Монастыре Белом.

Текст воспроизведен по изданию: Монастыри на Востоке // Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений, Том 80. № 327. 1849

© текст - ??. 1849
© сетевая версия - Тhietmar. 2017
©
OCR - Андреев-Попович И. 2017
© дизайн - Войтехович А. 2001
© ЖЧВВУЗ. 1849