ЗАПИСКИ АРХИМАНДИТА ВЛАДИМИРА ТЕРЛЕЦКОГО,

бывшего греко-униатского миссионера

XVIII.

(См. «Русскую Старину» изд. 1889 г, т. LXIII, июль, стр. 1-26; сентябрь, стр. 559-578)

Отъезд из Константинополя в Белград.  —  Приключения на пути.  —   Письмо от Макрины и ее откровение.

Всего я пробыл в Царьграде два месяца. В начале февраля 1848 года я пустился в путь верхов, в сопровождения двух нанятых мною людей, знающих турецкий язык,  —  поляка и босняка, чрез Ядрин (Адрианополь), Татар-Базарджик, Средец (Софию) и Ниш в Белград. Ехал я в светском платье, под званием доктора и за римским паспортом. Целый месяц прошел в этом пути. Можно себе представить, какое это было путешествие в те времена, при самых примитивных путях сообщения, когда еще не было и помину о железной дороге, и при отсутствии общественной безопасности, в местности гористой, населенной различными племенами. Погода нам не очень-то благоприятствовала: на второй или третий день подул холодный северный ветер и принес дождь с градом. Такой холод не оставлял нас и дальше. Дрожа от стужи, мы пробирались по обширной равнине. Мой босняк уверял меня, что он хорошо знает дорогу, и потому я не брал проводника; между тем, уже день клонился к вечеру, [582] а еще предстояло переправляться чрез реку Марицу. К счастью, нам попались на пути какие-то проезжие. Мы их спросили: «так-ли мы едем в такое-то местечко?»   —  «Вы сбились с пути! Поезжайте в сторону: там найдете тропинку, ведущую к броду». Уже смеркалось, когда мы добрались до реки Марицы. В темноте ехали мы долго, не зная, куда направиться. Наконец, заблистали огоньки, и мы направили туда наших лошадей. Попали мы в греческую деревню, имеющую, к счастию, хан (постоялый двор), в котором мы и переночевали. От продолжительных дождей дорога до того испортилась, что местами грязь была лошадям по колено. Лошадь подо мною, купленная в Царьграде, отказывалась идти дальше, поэтому я решился в первом местечке продать всех трех лошадей, и продолжать путь на почтовых. Тем временем случилось одно забавное приключение. На ночлег мы остановились в какой-то болгарской деревушке. Ночью схватил крепкий мороз с пронизывающим северным ветром. Собираясь на следующий день в путь, мы послали за проводником. Сын содержателя хана вызвался нам показывать дорогу, и, закутавшись потеплее от морозного ветра, мы тронулись гуськом один за другим. Спустившись в овраг, в котором была некоторая защита от ветра, мы остановились, чтобы обогреться и вобраться с силами, как вдруг мы заметили, что ехавший позади нас поляк не оказался на лицо. Немедленно я послал болгарина проводника на розыски. Спустя час или полтора, он возвратился и доложил, что поляк, увидев его издали, повернул лошадь и бежал. Я недоумевал по поводу случившегося и велел тронуться в дальнейший путь. Прибыв к вечеру в какое-то местечко, мы остановились на ночлег, решившись дожидаться нашего беглеца. На следующий день около полудня явился наш поляк и рассказал нам о причине своей остановки и своего странного бегства. Оказалось, что у него два раза рвалась подпруга; поправляя ее, он отстал, крича нам изо всей мочи, чтобы мы остановились, но мы, должно быть, не слышали. Он уже нас потерял из виду, как вдруг заметил скачущего стремительно на него турка. Тогда он, повернув свою лошадь, бросился опрометью бежать. Затем он сбился с пути и, пробродив то сюда, то туда, попал в какую-то болгарскую деревушку, откуда его, после небольшого отдыха, взялся проводить явившийся с ним болгарин. Недоразумение объяснилось тем, что наш проводник, выехавши из оврага на поиски за поляком, обмотал для защиты от ветра свою феску платком: вышло что-то в роде турецкой чалмы, и не удивительно, что наш поляк принял мирного болгарина за воинственного турка и счел нужным обратиться в бегство. В этом местечке, между прочим, я продал с значительною потерею своих лошадей и пустился в дальнейший путь уже на почтовых, но, разумеется, верхом.

В Ядрине (Адрианополе) я задержался на два дня. [583] Там меня дожидалась два письма: одно от Макрины, а другое от ксендза Яловицкого. Макрина уполяла меня, как можно скорее, возвратиться в Рим, принять на себя духовное управление обновляющегося за ее стараниями чина Василианок и защитить ее от притеснений ксендза Яловицкого, с наглостию принуждающего ее принять латинский обряд. Яловицкий точно также уговаривал меня возвратиться в Рим, так как орден змартвыхвстанцев привял устав св. Венедикта, весьма похожий на устав св. Василия, а Маврина, приняв латинский обряд, поступила под начальное управление их ордена. С недоумением читал я и сравнивал эти письма. По возвращении ноем в Рим дело немножко выяснилось. Маврина действительно подвергалася притеснениям со стороны Яловицкого и, не будучи в силах устоять, согласилась принять латинский обряд. Дело с змартвыхвстанцами происходило следующим образом. Наступило время избрания настоятеля. Выбор пал на ксендза Иеронима Кайсевича. Тогда Маврина, узнав об этом, объявила монахам: «всю ночь я молилась, а в полночь я услышала троекратно слова: Иосифу быть настоятелем; пусть орден примет устав св. Венедикта!» Патры змартвыхвстанцы, признававшие Маврину святой, приняли ее слова за откровение Божие, собираются вторично, низлагают Кайсевича, которому уже успели дать обет послушания, и избирают настоятелем Иосифа Губе, приняв устав св. Венедикта. Исполнив это, они идут к папе и просят его благословения и признания их бенедиктинцами. Папа, однако, на тот раз не поверил откровению и не пожелал утвердить изменение устава, сказав при этом, что «хотя устав св. Венедикта святой, но настоящее время имеет свои потребности; поэтому устройтесь так, чтобы все ваши труды были на славу Божию и на пользу церкви; тогда только можно вам будет просить об утверждении чина». Спустя некоторое время змартвыхвстанцы перессорились с Макриною и их взаимные отношения охладели совершенно, тогда она отказалась от бенедиктинского устава и возвратилась к своему уставу, не многим отстоящему от иезуитского, настоятелем же избрали опять Кайсевича.

После этого небольшого отступления возвращаюсь опять к своему путешествию.

Дальнейший путь шел чрез Пловдив (Филиппополь). В этом городе я задержался один день у патров капуцинов, паства которых состояла из нескольких тысяч латинизованных болгар. Оттуда чрез Татар-Базарджнк, Средец и Ниш, мы добрались до сербской границы, задерживаясь на один день только в больших городах. На пути не случалось никаких приключений. В Балканских горах нас задерживали глубокие снега; холод был весьма чувствительный. Сербию от Турции отделял простой плетень. Подъехавши к воротам, мы должны были постучаться: сербский стражник отпер их и впустил нас. Сейчас-же за [584] воротами стоял высокий деревянный крест с распятием, а подле него столб с гербом сербским. Несколько человек стражи проводили нас до Алексинца, небольшого местечка, отстоящего несколько верст от границы, и завели в карантин. Явился врач далматинец, превосходно говорящий по италиански, с которым я быстро сошелся, как с коллегою по врачебному искусству. Он меня спросил: «правда-ли, что в Нише были случая чумы? Здесь об этом все толкуют, и если это правда, то вам придется долгонько просидеть в карантине». На это я ответил: «ничего подобного не слышал в Нише; вчера я там пробыл всего день, познакомился с врачом и ни о чем похожем не слышал».  —   «Если так, то я, не желая вас задерживать, пошлю сейчас-же нарочного в Ниш, чтобы проверять этот слух».  —  Слух оказался ложным, и на другой день нас выпустили. Доктор любезно пригласил меня погостить у него; я согласился и, пробыв у него один день, посетил капетана,  —   т. е уездного начальника.

В Сербии уже в это время существовали колесные дороги; поэтому я Алексинце нанял телегу и, усевшись с моими товарищами, пустился в дальнейший путь. Во время пути у меня случайно вывалился из телеги сверток с моими вещами. На первом же ночлеге я заметил свою пропажу и сообщил об этом полиции. Меня уверили, что в Сербии нет воровства и что поэтому мои вещи непременно найдутся. Тогда я решился продолжать свой путь. На второй иди третий день, по прибытии в Белград, я получил письмо от доктора из Алексинца, что потерянные на пути мои вещи найдены и сложены у капетана; что он, доктор, по книгам, подаренным им-же мне, узнал, что они составляют мою собственность, и поэтому пригласил капетана отправить их чрез курьера во мне в гостинницу. Я их получил в полной исправности и, таким образом, добрая слава патриархальных сербских порядков вполне оправдалась.

В Белград я прибыл в последних числах февраля. В это время Сербия была автономным княжеством и мечтала только о своей политической независимости. Я имел письмо от Чайковского к агенту Чарторыйского; но тот, под влиянием, как кажется, полученных им инструкций, отнесся ко мне с большою сдержанностью. В Белграде я оставался целую неделю. Знакомств я сделал мало, но представлялся сербскому князю Александру Карагеоргиевичу, которому я преподнес маленький из черного дерева крестик, данный мне при отъезде из Рима папой. Вообще в Сербии мне чрезвычайно понравилась простота нравов и патриархальный образ жизни. Конечно, это было в те времена, когда туда еще не успели проникнуть семена извращенной западно-европейской культуры и исковеркать до неузнаваемости этот цельный и тогда еще совершенно здоровый народный организм. [585]

XIX.

Из Белграда в Земунь.  —   Загреб.  —  Возвращение в Рим.  —   Закрытие восточного общества.  —   Доклад папе и вторичная подача проекта.

Из Белграда на лодке я переправился в Земунь (Землин), пограничный город Венгрии, населенный почти исключительно православными сербами. Как приехавшего из-за границы, меня отправили в карантин и вытребовали паспорт. Вдруг вбегает ко мне начальник карантина в лице маиора и спрашивает меня по польски, поляк-ли я? В то время поляка, носящего на себе как-бы клеймо записного революционера, наверное не пропустили-бы. Сообразив все это, я поспешил ответить по италиански: «che dite, Signore?» Он повторил свой вопрос по италиански-же, но я заявил: «Я подданный папы, и мне выдан паспорт папскими властями».  —   «Однако ваша фамилия польская», продолжал он.   —  «Как так? У нас в Италии много подобных фамилий, например: Кордески, Одескальки, Тедееки и др.». Долго он рассматривал паспорт, наконец, спросил: «Куда же намерены ехать»?  —  «Чрез Загреб (Agram) и Реку (Fiume) в Италию».  —  «В таком случае вы можете ехать пароходом по Саве в Загреб». Я поблагодарил за совет и, с его разрешения, отправился в город. Впрочем, его советом не пришлось воспользоваться, так как пароходы еще не начинали своих рейсов. Я должен был нанять подводу и совершить на колесах длинный переезд в Дяковор в Хорватии, местопребывание хорватского епископа. Я поместился в семинарии у учителя Тополовича, которого я знал по слухам, как рьяного славянского патриота. Там я узнал о происшедшей во Франции февральской революция. В семинарии я присутствовал на любительском спектакле, устроенном студентами семинарии. Ставили какую-то хорватскую комедию, а в антрактах  —   пели патриотические песни. Отдохнув в этом городе два дня, я распростился с радушным хозяином, которого я искренно полюбил, и отправился в Загреб. В столице Хорватии я познакомился с униатским епископом в Крижовце Смичикласом и намеревался войти в сношения с разными духовными лицами на пользу предпринятого мною дела. Отсюда уже я имел в виду посетить униатских епископов Венгрии и Галиции и, при их содействии, собрать кое-какие средства для предполагаемой миссионерской семинарии. Но случилось иначе. На третий или четвертый день моего пребывания в Загребе, пришла весть о вспыхнувшей в Вене революции и в Загребе зашевелились политические страсти. Быстро сменявшиеся события поглощали все внимание населения. Революционная буря, начавшаяся в Вене, пронеслась вихрем и по другим провинциям Австрии. Мрачные тучи [586] сгустились над небосклоном Венгрии; все предвещало близкую грозу. Австрийская монархия поколебалась в своих основаниях: одна ее половина готова была восстать на другую. При таких обстоятельствах нечего было думать о моем предприятии, и я решился возвратиться в Рим.

На пути в Рим, и прибыл в приморский хорватский город Реку (Fiume). Там я не нашел корабля, направлявшегося в Италию, и поэтому должен был повернуть в сторону,  —  в знакомый мне по прежнему невольному пребыванию Терст (Триест). Оттуда я уже на пароходе прибыл в Анкону. На пароходе я встретился с бывшим адъюнктом виленского университета Горским, с которым я совершил дальнейшее путешествие в дилижансе. В Италии тоже пахло революцией. Повсюду народ шумел, собирался на сходки и бурно толковал о политических событиях. По пути нам попадались отряды национальных гвардейцев с вышитыми на платье красными крестами, неистово грозящих варварам  —  тедескам (немцам). Не смотря на все это, мы прибыли благополучно в отолицу папства.

В Риме я не нашел и следа нашего восточного общества. После моего отъезда его еще поддерживал епископ Люке; но с его назначением нунцием в Швейцарию общество пришло в полное расстройство. Его устранили, держась, повидимому, пословицы: «elevatur ut auferatur». Монсиньор Грациози помер, капуцин о. Иосиф был поставлен в епископы и отправлен куда-то в Синигалию, одни выехали из Рима, а другие, и раньше этого не отличаясь особенным рвением, охладели совершенно к делам общества. Теперь я стал носиться с мыслью не дать вполне заглохнуть идее, руководившей основателями общества.

Прошло несколько дней с моего приезда в Рим и я получил аудиенцию у папы. Лишь только я предстал пред его святейшеством, папа, не дав сказать мне ни одного слова, обратился ко мне с следующею речью:

—  «Вы предприняли великое дело, но в нем, как видно по результатам вашего путешествия, нет воли Божией; ступайте теперь в Галичину; там вы еще можете с пользой трудиться для церкви».

—  «Ваше святейшество, я, ведь, никому еще не говорил о том, успел-ли я в моем путешествии или нет, даже и не писал никому об этом».

—  «Может быть; но я об этом знаю, мне уже об этом докладывали. Отправляйтесь в Галичину! Да благословит вас Бог на предстоящий путь!»

Сказав это, папа благословил меня и стал говорить о постороннем предмете. Когда я откланялся, то папа меня еще раз благословил на дорогу. Тогда только открылись мои глава: я понял, что мое предприятие имеет тайных, но влиятельных недоброжелателей, готовых мне во всем ставить преграды. Я сознавал ясно, что мне придется в будущем бороться со многими препятствиями.

Текст воспроизведен по изданию: Записки архимандрита Владимира Терлецкого, 1808-1858 // Русская старина, № 6. 1891

© текст - Лопатинский А. 1891
© сетевая версия - Thietmar. 2019
© OCR - Андреев-Попович И. 2019
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1891