ЕПИСКОП КИРИЛЛ МЕЛИТОПОЛЬСКІЙ

в его письмах к митрополиту Макарию Булгакову

1857-1865 гг.

IX. 1

5-го февраля 1860 г. Иерусалим.

Полагаю, что два предшествовавших сему письма мои вы получили. Полагаю, впрочем, что, не смотря на это, вы не побраните меня за отправляемое теперь третье, хотя в нем интересного будет мало, а грустного много. Не в час попадет, можно, ведь, и отбросить.

Пишу это письмо под влиянием тяжелого впечатления, которое вот уж другой день давит меня: разумею действие на меня полученной вчера вести об о. Валериане, который будто бы уволен от должностей и послан к вам под надзор. Верите ли, эта весть поразила меня больше, чем все вести, какими приходилось мне иногда лакомиться по милости своих друзей .......................................................

О здешних новостях писать много нечего. Все по старому; святый святится еще, скверный сквернится еще. Успел я в одном только, что, как когда-то Сербиновича, вывел друзей своих в открытое поле. О, порядочная наука! Третьего дня один кавалерист, приезжавший сюда дня на четыре, послушав моих рассказов о том, что было вынесено и вывезено, сознался, что «можно поседеть от одного рассказа». Но я не теряю пока бодрости духа, которую еще хранит благодать Господня... Вы думаете, что я говорю все о старом? Нет! У меня есть и новые истории. Бор—на отличилась еще раз: не даром мне говорили в К-ле, что Т. П. больше [212] всего вредит мне своею услужливостью. Она прислала мне довольно грубое письмо, в котором известила, что N. N. (чего я и ожидал после некоторых не очень музыкальных прелюдий) снова взбешен и — не без причины. «Мы видали шпагу эту и не в этаких руках». Я оставался тем же, чем был. Но не скрою, на этот раз мое презрение к миру подходило к самым границам моего терпения. Я решился успокоить себя службой: кстати подошли такие дни. Пред последней службой я получил известие от некоторых господ, из С.-Петербурга, что Бр-на сама не знает, как теперь просить прощенья у меня в поспешности и ошибке......................! Спасибо, есть и умницы! Почти в то же время получил я посылочки от других, в ином роде... Когда-то мы увидимся с вами, бесценнейший владыко мой! Вот вам будет беда: не дам спать! И уйдете от меня, да не уснете; сами позовете, чтобы продолжал. .......................................................

X.

Мая 23-го 1860. Иерусалим.

Сию минуту получил письмо ваше, мой бесценнейший владыка, от 8-го апреля, бродивши Бог весть где и «via France» доехавши до Константинопольского русского почтамта, чтобы добраться до меня на русском пароходе. Сию же минуту принимаюсь за ответ: видите, как я жажду беседы с вами.

Бог, конечно, простит, что так долго томили гладом преданную вам душу. Знаю, как много у вас хлопот и дела. Но все таки не скрою, что долгое напрасное ожидание — мучительнейшая вещь. В другой раз будьте, дорогой мой владыка, почеловеколюбивее.

Много порадовали меня строки о вас, хотя они мне нового ничего не сказали. Мне много рассказывали здесь о том, как вас любили в Тамбове и любят в Харькове. От вас самих приятно было узнать, что и вам Харьков по сердцу: одно из первых благ в жизни; прочая приложатся....

........Не предвижу, владыка мой, возможности утешения видеть вас нынешним летом. Во всяком случае, проситься самому не вижу надобности, хотя погостившая у нас недельку княг. Васильчикова и убеждала меня в необходимости побывать в Петербурге. Может, было бы и полезно; да не необходимо: ибо главнейшее устроилось, агенцию уничтожили, приятеля моего, Д—нова, уволили. Между тем и здесь есть немножко работы. Вопрос греко-унитский пришел к развязке. Неделю назад я только что возвратился из Бейрута с бумагою в руках о присоединении. Хлопот [213] было бездна, как и затруднений, с которыми нужно бороться. Надо было много терпенья, чтобы свести все концы в один узел; между тем обстоятельства нудили окончить дело как можно скорее. Еще один день и — мы все потеряли бы. Теперь мы с своих плеч сложили бремя, переслав его по почте в Константинополь. Однако-ж, может еще понадобится наше участие и труд: потому-то проситься и нельзя. Может быть, пошлют еще в Константинополь, где встретится много вопросов. После не вызовут-ли сами? Это другое дело: я бы очень не прочь. Я так — ваше слово: да будет воля Божия!

Чтобы разом покончить с собою, отвечу тут же на другие ваши вопросы обо мне. Духовные журналы доходят до меня, обыкновенно, гуртом через год — через два по выходе: ибо шлются из синода............................................... Читаю-ли получаемые? Увы, только для того, чтобы иногда поплакать, иногда посмеяться. В этом отношении и красноречивое самохвальство пр. …….. пользы не принесло; все таки на мой вкус д. б. отзывается семинарщиной. Досадно-то то, что звону много из-зa ничего: накричат, нашумят, да и срежутся в конец. До нас здесь доходят толки, не совсем питерские-самоусладительные: и смех, и горе. От светских журналов я почти совсем отстал. Выписал, но почему-то не высылают до сих пор. Что приходилось читать, удивляет под час своею смелостью. Оно бы, может, и хорошо — там, где порядок есть хоть какой нибудь. А как подумаешь об огороде, где и Щедрины ростут и Бурачки процветают, где и медведь орет и корова ревет, и сам черт но разберет, кто кого дерет, — поневоле призадумаешься и о хорошем иногда спросишь: хорошо-ли? Ведь было же времячко, когда подносили выпи-сочки и смущали души, и поворачивали фуру на окольную дорогу. А о некоторых из прочитанных вещей даже нельзя сказать и хорошего слова. Странный муравейник.

Однако ж и сам я, как муравей, уполоз от преднамеренной цели: ведь о себе хотел говорить. По французски я болтаю смело, хоть и дурно: ибо учусь, говоря; по гречески порядочно, хотя тоже намеренно не учился; по арабски только несколько необходимейших фраз знаю, да и не расчитываю на большее, — что-то охоты нет; полезнейшим нашел поучиться английскому языку: и литература интересует, да и много знакомств приходится здесь делать с упрямыми англами и американцами, которые не говорят иначе, как по английски; а народ прелюбопытный. Сочиняю ли я что, кроме проповедей? Даже и проповедей не сочиняю: говорю что Бог пошлет в церкви. В поклоннический период хлопот такая бездна, что иногда нет времени скушать тарелку супу; изнемогаешь до того, что уж не сочиняешь и планов для будущего: единственный род сочинений, в котором приходится здесь упражняться. [214]

Бедный Валериан: я, истинно, болю о нем душою. И неужто нет уже ни малейшей надежды на исправление? Но ведь это ужасно!..........

К слову, потерявши зубы, Василий Андреевич нашел себе обнову — убеждение, что до сих пор он обманывался сам и других обманывал еврейской грамотой. Выучившись читать по самаритански и познакомившись с этим текстом, он нашел, что еврейский текст есть смесь ошибок, лжей и более или менее преднамеренных пропусков и изменений. Теперь он сильно работает на новом поприще. Дай Бог успеха!

Из современных здешних новостей важнейшая — война друзов с христианами на Ливанской горе. Дня через два-три после моего отъезда из Бейрута, война разразилась со всеми ужасами здешних драк народных. Сорок селений уже сожжено; в Бейруте распространился такой панический страх, что купцы закрыли лавки и прекратили торговлю. Консул пишет мне, что не знают ни что делать, ни чего ожидать. Бедственное положение. По несчастью, в некоторых местах и турецкое народонаселение затевает ссоры междуусобныя. Около нас пока тихо, хотя разные слухи о возможных столкновениях создаются здесь подземным гулом. Что за время, которое мы переживаем!

Не слышно что-то ничего о планах преобразования духовных училищ в России, составленных пр. Димитрием. А очень любопытно.

Новости моск—кия доходят и до нас. Приятно то, что старцы обновляются, яко орли. Было здесь одно дело, там рассмотренное: уж и я перепугался, — так широко раствортились двери! По другому делу (Горского) был ко мне запрос, вполне достойный.................. Иногда мы с старцем переписываемся, пикируясь на бумаге, хотя духовно ладим.

XI.

5-го сентября 1860 г. Иерусалим.

Давненько уже вы не дарили меня дорогим вашим словечком. Недосуг-ли только, или нет-ли места гневу за что нибудь? Скучаю, жду, продолжая усердную непрестанную молитву мою грешную за вас. Знаю, что и дела много, и не претендую, не жалуюсь; жду.

...Около нас — все еще запах крови. В последнее время протекла струя и мусульманской. В Дамаске 55 человек расстреляно (в том числе и мой личный знакомец, Ахмед-паша, бывший сераскир в Дамаске); 110 человек повешено, до 2,000 сослано на галеры и столько же сдано в солдаты. Эта струйка угасит-ли пожар, — Бог весть; верится с трудом. Мы сидим здесь на бочке пороху, — одна искра и — прощай. Это говорит не трусость, вовсе нет; напротив, я так спокоен и так заинтересован в деле попечения о здешних и пособии сирийским несчастным, что в эту минуту менее, чем когда либо желал бы поехать в нашу [215] прекрасную отчизну. Но нельзя-ж не сказать того, чего нельзя не видеть и не предвидеть.......

Путаница, которая идет у вас там, слышится, а иногда и отражается на деле и у нас здесь 2. Много пришлось побеседовать о «матерьях важных»; много пришлось нажить себе и новых друзей, и новых врагов. К какой категории отнести бывшего здесь недавно преемника Якова Аникеевича (блаженной памяти) — еще не знаю; но и сколько дичи оповествовалось здесь! сколько сказалось опасений за будущее, не смотря на перемены, которые наделала смерть! Увы, увы! Куда-ж заедет кивот, завета, привязанный к этим кравам? Утешительного что-то мало! Мы здесь тоже видим маленькие опыты того, что в иной стране бывает удивительный — «порядок»!.. Ох, этот злой преподобный летописец! Испортил все дело, заклеймив пророчеством своим землю великую!

Если-б не кровавые события здесь, желал бы быть там, подальше отсюда, поближе к вам. И иным некиим того же желалось бы: ведь какие злые и мстительные бывают . . . Но, как слышу, надежды сеют на будущее лето. Посмотрим.

30 августа заложили мы русскую церковь у врат св. града. Торжество вышло прекрасное, хоть мне и не здоровилось в те дни порядочно. Для любопытства прилагаю экземплярчик сказанной иною речи, отлитографированной В. А. Левисоном для облегчения моей несчастной руки, единственного моего секретаря. Речь ad hominem, или лучше ad locum; здесь она произвела впечатление. Не знаю, раскусят-ли ее там? Ведь речь при назречении раскусили только полгода спустя; да и то раскусил Сербинович.

....Счастлив был-бы, если-бы поскорее дождался весточки и о вас. Поклонники приносят поклоны; но что они скажут путного? Что вас любят в Харькове, восхищаются вашей службой и проповедями? Да это уж не новость, особенно для меня. Напишите, пожалуйста, хоть несколько строчек.

XII.

17-го декабря 1860 г. Иерусалим.

Которое уж письмо к душевно чтимому и приснопоминаемому владыке приходится мне начинать словами: «уж не гневается-ли за что владыка мой, что молчит так упорно?» В самом деле, преосвященнейший владыко, вы совсем забыли строчкой преданнейшего вам. Становится скучно, и очень-очень. Разлюбливать трудно, а, любя, чувствовать себя как будто забытым и брошенным — еще труднее. [216]

Но не отсюда должны и могут идти горькие строки. Приближается всерадостнейший праздник, который будем мы совершать на самом месте всемирного события. По поводу его с разных сторон и в разные стороны (только от меня но начальству — никогда!) летят взаимные приветствия, восполняемые благожеланиями по случаю, кстати, и наступления нового года. Отсюда-ли не послать вам, возлюбленнейший мой и многоуважаемый владыка, искреннего привета с праздником Рождества Христова? Как бы вы ни посмотрели на этот привет, потребность сделать его во мне непреодолима, как неизменны мои чувства к вам. Примите его, по крайней мере, как струйку дыма из благословенного Вифлеема, где вознесется к небу усердная о вас молитва, знакомая моей душе по повторению каждое утро и вечер....

....О наших здешних событиях можно бы написать томы. По на сей раз, как и на тысячу других, мешают написать и несколько строк толком. Вот доложили о французском генерале из Бейрута; а того и смотри, нагрянет еще греческий командир судна, вчера получивший отказ. Буду продолжать, когда освобожусь, насколько могу. Кстати, может быть, услышу что новенькое.

18-го. Вот освободился к вечеру на другой день. Так нередко бывает здесь, где не легко установить время приемов и еще труднее делать отказ гостям, то прибывающим, то отбывающим. Есть своя и хорошая сторона во всех этих хлопотах: все-таки людей повидишь; но уж и наскучит под-час.

Гости принесли немного нового приятного; приятны только поклоны моих бейрутских друзей; а новостей и не могли они привезти. Кто-же здесь заранее не предвидел, что горы мышь родят? У первой части света у самой, теперь, дрязг много: не до размышлений и суждений о кости, которая у всех под зубами и пока еще не совсем сгнила; подождет. Другое дело: у себя если делается ни весть что, что сделаешь у соседа? А ведь, правду сказать, европейские-то известия для нас азиатцев теперь что твой добрый роман. Здесь иным горлам может и боязно; ну, да ведь это единицы; свет не стал же вверх дном, что там-сям позабавились над христианскими горлами. Помяните, владыко, нас грешных в случае, если опять завопят газеты о новостях с востока.

Что сказать вам, владыка мой, о новостях ближайших? Самая близкая — по пространству: драка, какими мы здесь обыкновенно чтим святые праздники, между армянами и нашими в Вифлееме. И на сей раз почтили праздник Господень; и на сей раз, — честь и слава! — победа полная и блистательная осталась за православием. Какие бы долгие беседы пришлось нам вести о сих «особенностях», еслиб Господь привел свидеться. Но и теперь еще одно словцо: ясновельможный приятель мой, латинский патриарх, чай, и в Харькове известный, устроил в пику французскому консулу [217] так, что в день Рождества не было у них службы на месте события. Злодей даже и «верующих» всех увлек из «дома хлеба или, вернее, мяса» в свой хлев, приготовив жирный «пилав». Знает мудрец натуру своих!

По времени ближайшая новость — ожидаемое на днях прибытие ко мне из Константинополя возлюбленнейших чад по духу, новоприобретенных глав новоприобретающегося стада «отторженных насилием, присоединяемых любовию». Слава Господу Богу, дело, томившее нас три года, кончилось и весьма счастливо. Много нужно было терпения и пр. Но пришел же конец! Теперь, может быть, нужно будет еще раз, вместе с гостями, прокатиться в Бейрут. Посмотрим, сколько выйдет всего в итоге.

В связи с последним событием только со стороны «минувшего», при посредстве саккосов, приготовленных для новых владык, состоят мои недавние хлопоты по «обмундированию» доброй сотни церквей на Ливане и около, разграбленных до нитки. Спасибо добрым людям, дали средства, прямо пригодные для доброй цели. К празднику мы многих сделали с праздником. Пошлем, может, еще и хлебца для подкрепления сил празднующим.

Дальше, кажись, сказать нечего, т. е. такого, чтобы теперь могло быть интересно и что, с большей пользой, не могло бы быть отнесено к будущей нашей непосредственной беседе, которой жажду всей душой. Сказать о себе что нибудь? Право, нечего. Скучать не скучаю, ничем особенно не занимаюсь, худеть не худею, пожалуй, даже потолстел немного, ем мало, сплю славно, гадчайшим образом болтаю на разных языках и — с кем, с кем не болтаю! Не вижу, как проходят месяцы, хоть иногда и часы выходят долгоньки и тяжеловесны. Служу часто, то в подземельях, то на воде (в сентябре служил па фрегате), и везде всегда усердно молюсь за вас.

Вот, наконец, прибило к берегу! В этом-то все и дело, что крайне хотелось бы знать, как поживает мой владыка? Как нарочно, ни откуда слуху нет, а как нарочно — так и хотелось бы слетать к вам, взглянуть одним глазком, что поделывает и как может мой владыка? Не дожидайтесь, пожалуйста, июля или августа, когда, если Господу угодно, может устроиться наше свидание. Многого не прошу; но на несколько строк претендую. Извините! Смерть хочется узнать о вас хоть что нибудь. Да уж давно не видал и знакомого почерка.........

XIII.

27-го декабря 1860 г. Иерусалим.

В порыве признательности за драгоценное послание ваше, дорогой владыка мой, от 20-го ноября, доехавшее до меня не через Францию, а чрез Константинополь, в самый день праздника и моего рождения, я сразу накатал [218] было вам чуть не «лазаревскую простыню». Объем не помешал бы простыне отправиться по назначению, если бы почта не изменила и мне не пришлось бы перечитать написанное сегодня. Но, прочитав свою «простыню» сегодня, я.............................................................и устыдился-так много злоупотреблять вашим терпением. И полетела простыня в печку и принялся я за новое письмо к вам: час добрый!

Отчасти я уже промолвился на счет чувств, пробужденных во мне вашими бесценными строками: с чего-ж нибудь был порыв! Смело могу уверить вас, что давно не имел я таких отрадных минут, какие подарили вы мне, как красное яичко, к Светлому дню. Благодарю вас всей душой. Если бы почаще! Не смотрите, пожалуйста, на свою старость; а нет-нет, да и вспомните о своей молодежи, начертите страничку, другую. Беседа с юными молодит. Молодежь же ваша, увы, досчитывающаяся и сама до 36-ти, не такая резвая и невнимательная, чтоб не стоило истратить на нее несколько минут — хоть в два месяца.

О новостях иер—ских слышал. Над одними из них призадумался, другим порадовался. Вот не угадаете, которой порадовался больше всего. Призадумался над теми, которые вызвали меня на размышление о том, что в некоем царстве, в некотором государстве стоит, напр., владыке к-му приехать куда-нибудь посидеть годок на кресле (извините, но другого слова, ведь, нет), и он уж сила, а приятели его — саулы проводятся во пророцы. Как все экономно, обдуманно, принаровлено к нуждам. Еще говорят, что «порядка в ней нет!» Все вакансии не праздны: вот и порядок! Да и деятельность — просто, чудо! Что неделя, то перетасовка! Скоро доскачут до того, что почтовое ведомство ввяжется и будет просить себе некоторых льгот. И точно, будто что обожжет или укусит их там! Е-ий написал в донесении о своих странствиях чудесные вещи; ну, отчего-ж не представить его в В-ву? Не удалось; ну, и в М-е место есть. Лишь бы только прокатить Е-ия! В ухе (виноват, Уфе) не успеют воды вскипятить, а уж рыба уплыла! Полтаву обручают с Арханг-ком: почему-бы? Да, верно, потому, что два сапога — вышли пара! Только в бедной О-е никак не могут разойтись друг с другом, угрюмый муж с неугомонной женою. Для обыкновенных смертных это — задача; для необыкновенных.... порядок! Одно странно: хлопочут о том, чтобы вл. Д. посадить на место почившего перво-старца и даже наперед радуются своему успеху (как это я видел своими глазами, точно также, как и скрежет зубовный при вести об ином распорядке); а того, чего тот слезно вымаливает три года, устроить не умеют. Или уж судьба такая вл. Д. сидеть у одного моря и ждать непременно другого? Разные судьбы бывают. Призадумаешься. [219]

Но пора и к тому, чеху я порадовался. Знаете-ли, чему это? Тому, что «ослице Валаамовой» пришло в голову заговорить, когда ее не спрашивали (Василий Андреевич, знаток еврейской древности, уверяет, будто именно поэтому самому она и была ослица, что заговорила, когда ее не спрашивали). Задолго еще до вашего письма, я призадумывался об В-ве и смиренном отце И-кии. Результат думы был весьма утешительным, не скрою от вас. Слава Богу, что мимо шла чаша сия от «знаемых» моих. В настоящее время единственная привлекательная сторона В-вы — предания сороковых годов. Но К. и К2 в последнее время подорвали репутацию В., отбив у этой барыни право пересылать «своих» в первопрестольную. А затем, что остается дальше?.. Ух, как зло досталось было В-ве в сожженной «простыне»! Коротко сказать, от старого осталась там теперь выеденная шелуха; от стариннейшего — вся старая мерзость. Изболела-б там мощная душа в невольном бездействии, в томительной борьбе — при связанных руках. Мудреное время — особенно на краях! Чем дальше от них, тем лучше. Сему я и порадовался. Виноват!

Печалят меня ваши жадобы на здоровье, особенно на расстройство желудка. Да неужто, наконец, и в просвещенном Харькове нет порядочного доктора, который съумел бы изучить его капризы и добрыми советами помочь вам в горе? Мне казалось бы, это не мудреная вещь. Знаете ли, что мне не раз приходило в голову? Жаль, что у нас так любят держать людей взаперти. То ли бы дело, если-бы владыка мой, например, покатался бы дней 14 по морю, да месяц-другой погулял бы по Сирии, Палестине и Египту с своим преданнейшим Мелитопольским! Какое дивное влияние произвели купанья в Яффе на моих нынешне-летних гостей! Какое чудо сделало путешествие со мной до Иерусалима и без меня в Египет для владыки Бейрутского, который уж боялся Богу душу отдать, как ни хотелось ей посидеть еще в тучном, откормленном, великолепном (ох, без водяной бы в животе!) теле! Один месяц гулянья изменил и спас человека. А уж я-то как бы рад был своему владыке! Что такое славянские воды! Вот, у нас воды! А природа? А впечатления? Здесь — все! Я уверен, что владыка мой, приехав «года 45-ти-летним старцем, возвратился бы отсюда 35-ти-летним юношею. Я не говорю: жить — другое дело! Но погостить! Ей, было бы хорошо.

Преднамереваемому вами журналу — мой искреннейший привет! Помоги вам Бог! Радуюсь его появлению, сквозь слез от публикаций о предначинаемых у нас журналах: куда едем? В вашем, и исключительно только в вашем журнале, я готов участвовать, хоть, уверен, без особенной пользы, так как.... ну, мало-ли причин?.. Я дал себе слово ничего не печатать в Петербурге, и не буду, пока будет там сумбур, ....................................................... [220] Покойник Гр. ругал меня на чем свет стоит. Но хоть бы он и проклятию меня предал (простил бы ему Бог!), я ему не послал бы ни чего. — Ваше предприятие — другое дело. Я уверен, что тут будет толк....................................................... Буду ждать указаний. Я ленив стал, очень ленив; даже в министерство пишу мало. Но — добрый пример заразителен... В письме третьего дня другое было написано. Простыня за то!

Боюсь, как бы опять не вышло «простыни». К беде и печка топится; того и смотри, что придется приниматься за третье письмо.

Антония вашего с радостью приму, особенно, если у него есть голос и хоть мало-мальски снаровка петь. В певчих очень нуждаюсь. Что до его разочарования, то оно меня удивляет. Если бы знали православные, чего мне стоила здесь эта всечестная гора!.. Только шапок жаль. О сем, при свидании, много побеседуем.

Об увольнении пр. Илиодора и слышал, и читал. Пора! Слышал и о назначении туда С., ректора М. Ак.; должно быть, созрел. Что же до претензий о. Л. удивляюсь только. Правда, что при нынешних порядках все возможно. Он-же, кстати, в Питере по уши.................... О, времена! О, нравы! Как припомнишь старину, диву даешься!

Что мы здесь еще живы, об этом распространяться нет нужды: письмо — доказательство. Что мы здесь не без дела, в этом могу свидетельствоваться всеми раззоренными на Ливане церквами, снабжаемыми теперь утварью и одеждами: просто, портной стал; то шил рубашки, теперь — ризницу; спасибо добрым людям, что дают средства. Что будет дальше, ведает только Господь. Уповаем, что, не смотря на глупости человеческие разных племен и народов, все-таки старых историй не будет. Обаче, если и будут: Божья воля! В таком случае просим помолиться об упокоении душ наших. Епископ Мелитопольский Кирилл.

Сообщ. Е. Н. Булгакова.


Комментарии

1. См. «Русскую Старину» изд. 1889 г., т. LXIV, декабрь, стр. 795-804, изд. 1890 г., т. LXV, январь, стр. 131-142.

2. Нынешний год (1860 г.) особенный урожай у нас на гостей; то и дело знать. — К.

Текст воспроизведен по изданию: Епископ Кирилл Мелитопольский в его письмах к митрополиту Макарию Булгакову. 1857-1865 гг. // Русская старина, № 4. 1890

© текст - Булгакова Е. Н. 1890
© сетевая версия - Тhietmar. 2018
© OCR - Андреев-Попович И. 2018
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1890