ЕПИСКОП КИРИЛЛ МЕЛИТОПОЛЬСКІЙ

в его письмах к митрополиту Макарию Булгакову

1857-1865 гг.

IV. 1

Причины долгого молчания. — По поводу нового назначения преосвящ. Макария. — Увольние Сербиновича. — Посещение Иерусалима вел. князем Константином Николаевичем. — Поклонение св. местам.

С глубокою радостию н с искренне-благодарною молитвою во Господу принял я известие о вашем перемещении. Слава и благодарение Господу Богу! Не шаг вперед, сделанный вами, радует меня: меня бы не удивило, еслибы скачек был гораздо шире, что и будет, я уверен; порадовали меня две вещи: одна за вас, другая за нас, ваших читателей, почитателей и последователей на пути, на котором до вас появлялись фигляры, но передовых людей не было; порадовало меня то, что ваше прежнее желание сбылось, что вы, наконец, почти в родном климате, который, надеюсь, принесет вам много пользы, — что, позвольте вылить все из души, Тамбов стал, как станция, между вами и Петербургом: почему-то [132] сдается мне, что вам теперь не будет так грустно вспоминать о Петербурге, как могло быть в Тамбове, где вы не видели ничего между былою жизнию и своим настоящим положением. По крайней мере, от всей души желаю, чтобы так было. Еще больше порадовался я за Русь православную: наконец, мы можем смело надеяться, что с обновленными силами вы снова, с поражающим успехом, начнете ваши вековые труды, имея под руками все необходимое. Помоги вам Господь!

Приношу мою глубочайшую благодарность за экземпляр проповедей, привезенный мне кн. Волконским, доставивший мне экземпляр «Догматики» на французском языке, в отношении к которой мне очень посчастливилось ибо в то же время иезуит кн. Гагарин привез мне другой экземпляр от Васильева из Парижа. Что, теперь, чай, смело уже можете сказать: «полпуда написал»: дай Бог до пуда и больше. Теперь будем ждать слов, сказанных в харьковской епархии. Я думаю, не замедлим получить.

Покорнейше благодарю и за поздравление с увольнением и сдачею в комиссию прошений Сербиновича. Да, вы вполне угадали, что я порадуюсь еще больше, чем другие. Не смею сказать, чтобы была ошибка и в предположении: не мое ли это и дело? не знаю, смастерю-ли что нибудь добренького на общую пользу; а в этом добром деле не негрешен. Судьба этой личности была подписана задолго ранее срока, когда мы получили приятную весть, — чуть ли не в первую мою пасху в Иерусалиме. Окончательно сгубило его одно письмечишко, попавшее очень далеко... Теперь слышу, что и клеврет его отправляется (не на свечные ли доходы?) заграницу, с тем, чтобы там доучиться, чему не доучился с малолетства, а в случае неуспеха, так д...... и умереть. Туда и дорога. Этот господин на своем месте повторяет историю кн. Ш.-Шир-кого. Ханжество не только не мешает делать пакости в деле церкви, а как-то еще поощряет в том и помогает. Верно, никто другой не сделал бы столько глупостей, колько сей господин, имевший уши слышати (у нас здесь таких много; я на них не езжу, предпочитая лошадей) и — больше ничего.

У нас хорошего немного. Но боюсь, что вы будете браниться, если я не поделюсь с вами и тем, что есть, и потому несколько строк посвящу нашим новостям. Правду сказать, для них бы не несколько строк нужно, а несколько дестей бумаги. Но если я не могу отказаться от нескольких строк, то вы, будете милостивы, не потребуете нескольких дестей. Сущность дела в том, что в городе страданий и креста я покамест в 17 месяцев ничего не вижу, кроме труда, борьбы, непрерывной, упорной, адской. Только-что справишься с одной волной, набегает другая; теперь, кажется, дьявол наслал девятый вал. Грозно, нечего сказать: зато, если перевалит, а с ног не сшибет, буду иметь честь поздравить дьявола с носом, а себя с покоем хоть на несколько месяцев. С чужими [133] поладил; начали возню свои. Я думаю, вы слышали уж немножко, что мне выпала необходимость попробовать силы с некиим N. N.: помнится еще в прошлом году я писал вам кое-что. Теперь, извольте видеть, какая вышла история. Этот господин, присланный в прошлом году к нам, чтобы с нами поладить, хотел-было принадуть меня немножко: надулся сам. Пришло время, когда я потерял уже всякое терпение и в одной из своих бумаг вывел его на чистую воду. Кончено! Перчатка брошена и — поднята; бумага наделала страшной кутерьмы; единоборец мой, существующий покровительством, прикинулся забиженным мальчиком и стал плакать и жаловаться...... Пошло дело на лад: пришибить бы еще разок и — концы в воду. И пришибили... Потащили за тридевять земель К., причастного делу, взбешенного данным мною оборотом делу, раздраженного и разъяренного против меня намеренными внушениями. Вот он, девятый-то вал!

Из Аф. уж слышен гул, что я-то и то, я-то и другое; что конец мой решен; чуть ли даже каюты не было приготовлено на одном из военных судов... Грозен сон, милостив Бог. Вблизи дело обошлось гораздо мягче и — некоторым господам было странно и капельку стыдно, как их морочили и каких марьонеток хотели из них сделать. Думали здесь положить конец, нашли только начало делу — первый узел... Дорогие гости наши были с нами любезны в высшей степени; теперь ожидаем знаков благодарности. Мне-таки порядочно досталось в это время.

25-го апреля вечером выехал я из св. града на встречу великому князю. 26-го вечером после проведенной в пути ночи и проведенного без отдыха мучительно-жаркого дня, я прибыл в Яффу с маленькой язвиной под носом, которою подарила меня моя милая лошадка: зубы крепки, остались целы; потрясся только несколько мозг, не благоволивший по сему случаю вкусить сна во всю следующую ночь. На другой день к вечеру приехали начала и власти передовые — все действительные статские, и еще важней... Вечер и следующее утро приемы, приемы и приемы. Торжествующие физиономии сменялись одна другою; не изменялась только моя спокойная фигура, заставлявшая вытягиваться от бешенства и торжествующие физиономии. После полдня явился военный поезд великого князя. Прием. Спрос с моей стороны и позволение с той уехать вперед. Сборы в дорогу в ночь, хотя неудачные. Поездка из Яффы до Иерусалима, под палящим солнцем. Встреча гостей, парадная, во вратах св. града, и сопровождение во храм: это было накануне 1-го мая.

В день вашего Ангела я имел честь в два часа представлять миссию и в пять сопутствовал августейшим гостям в Гефсиманию, где мы с патриархом пели молебен. 2-го числа я служил на Голгофе, 3-го патриарх и я, с другими архиереями, служили на св. Гробе; в час имел счастие принимать у себя августейших поклонников; в 3 часа получил [134] аудиенцию.... весьма замечательную. 4-го числа мы путешествовали в Саввинский монастырь. 5-го вечером мне чуть не изломали всех костей, когда мы теснились при входе в храм Соломонов. 6-го — путешествие в Вифлеем, где я служил вдвоем с патриархом и где получил особенные знаки внимания от е. и. выс—ва. 7-го общая с патриархом служба в храме Воскресения в память государя императора Николая Павловича; вечером, в 8 часов, обед у великого князя. С 7-го на 8-е число (ночью) — священническая литургия на св. Гробе, в моем присутствия, и сопровождение е. и. выс-ва по всем местам поклонения с обычною обязанностию быть переводчиком между великим князем и патриархом; 8-го числа коротенький визит великого князя и прием прощальных визитов свиты; 9-го чиста утром обедня в Гефсимании, которую я уже едва отслужил, чувствуя нестерпимую боль в боку; потом визит великого князя Николая Константиновича, потом две горчицы на бок; потом молебен на Гробе, отправленный мною удивительно: ибо уже грудь отказалась давать голос и бок отвечал усилиям произнести слово страшною болью каждый раз; потом слезное прощанье, потом — возвращение домой за невозможностью сесть на приготовленную лошадь, потом — при входе в дом стоны и крики за невозможностью дыхания, потом — четыре часа чуть не предсмертной агонии и шесть часов неудержимого поту — в продолжение бессонной ночи, потом — верно, не угадаете! — путешествие на другой день в Яффу для прощания с гостями. Все кончилось прекрасно, полтора часа провел в чудной беседе, час просидел за столон, потом отпел молебен в церкви и проводил гостей до лодки... Нервная боль в груди осталась, но теперь я ее выгоняю морскими ваннами, ради которых нарочно приехал в Яффу и которые оказывают на меня удивительное действие.

...Судьба моя странная: первому из русских архиереев приходится мне испытывать многое, другими не испытанное. Креплюсь я много. Но — и в помощи молитвенной нуждаюсь. Помолитесь обо мне. Не за себя стою. За общее дело. Впрочем, верую, что вы молитесь, верую, что вы еще не разлюбили меня, всей душой вам преданного.

V.

Отношение тамбовских жителей к преосвященному Макарию. — Трудности, встречаемые на пути служения. — Награда. — Новые недоброжелатели.

Августа 10-го дня 1859 г. Иерусалим.

Сегодня служил в Гефсимании. Можете быть уверены, что, по обычаю, и в «Богородичном доме» слышалось ваше имя: годовщина иорданской службы. [135]

М-mes Козакова и Загряжская, привезшие мне любезное письмо ваше, услаждают меня беседами о вас, радуясь случаю поговорить о вас, к чему вызовам с моей стороны нет конца. В свою очередь, и я стараюсь знакомить их со всеми подробностями моего оригинального положения, чтобы, на возвратном пути, они могли сказать что нибудь и вам о нашем житье-бытье. Я уже и не хотел-было писать к вам до их отъезда, хотя полученное чрез них письмо и вызывало на ответ. Но отправление о. Арсения в Россию и преднамереваемый им проезд через Харьков представляют такое естественное и сильное побуждение — написать к вам, что я не мог устоять против него. Слушая почтеннейших путешественниц, я восхищаюсь тени чувствами благоговения и любви к вам, какие они высказывают, прибавляя, что то же чувствовал и чувствует весь Тамбов. Слава и благодарение Господу! Честь и слава вам, бесценнейший владыка! Помогай вам Господь и вперед, и всегда!

Вот урок ханжам, которые толкуют о благочестии, силы его неразумеюще. Посмотрим, что сделает ваш благочестивейший преемник по кафедре, — больше ли того, что сделал в преемство по академии! Может, по заказу Бурачка не выучился ли творить чудеса. А мне все сдается, что племянничек будет в дядюшку и что мы будем еще иметь в своем кругу повторение истории Иеремии: начала-то сходны!

Слышу, что теперь вы пока еще гуляете по новой епархии вашей и только в осени собираетесь усесться дома за обычным трудом. Благослови Бог все, и отдых и труд. Будем ждать продолжения ваших трудов, содействуя вам, насколько сил и умения хватит, и нашею грешною молитвою у св. Гроба.

Те госпожи поведают вам о нас многое. Много видят своими глазами; много слышат такого, о чем писать не всегда леть есть, хоть и не всегда лень есть. Желал бы, чтобы они умели поведать вам все так, чтобы вам вполне ясно было, какие трудные приходится мне переживать дни и какие дивные чудеса милосердия Божия случается мне над собою испытывать в моем трудном служении, которое признают ныне трудным и свыше. Поэтому желал бы этого, чтобы, войдя в мое состояние, вы вздохнули иной раз ко Господу с живейшим участием и с действительнейшею силою пред Господом. Несчастье мое, что, оставаясь до сих пор без секретаря, я не имею возможности ни у себя оставлять, ни вам сообщать моих чернячков или копий. Я уверен, что вам было бы весьма любопытно узнать, за что я ратую и за что там поднимается против меня на дыбы все, что, повидимому, должно бы стоять за меня, во многих-многих случаях, и мне было бы это весьма полезно.

Увы, не состоялось и мое путешествие, на которое я весьма много рассчитывал в отношении к свиданию с вами, столь для меня вожделенному. [136] Пишут, что через три-четыре месяца сами будут просить приехать: покорнейше благодарю; тогда уж лучше через год. Воображаю, какой обоз разных новостей привезу я вам, если увижусь с вами еще через год; мои годы очень урожайны. И теперь бы на много дней и ночей стадо предметов для задушевной и серьезной беседы. Однакож, неужто и следующий год будет такой же, как два прошедших? Да ведь уж, кажись, и ехать дальше нельзя!.. Что волны Средиземного — в сравнении с волнами житейского моря, в том клочке, который отведен для моего купанья! Спустили-было меня с высоты первого вала мои друзья любезнейшие, т. е. думали спустить, чуть не до дна адова. Задал-таки мне работы прошлый май.

Нечего делать! Терпи казак! Казак стойко выстоял на часах, делая свое дело, как будто ничего не знал не ведал: поплатился только после нервными болями груди...

Теперь новый вал нанес на «знак Мон—го благорасположения и признательности» — в виде бриллиантовой панагии, которую, как пишут мне по начальству, выхлопотать имел первою по возвращении заботою августейший путешественник. Панагия хорошенькая весьма. Здесь ее ценят в 2,000 р. с. Полагаю, что около того. Хороша и цепь.

Пишут, что еще приложили и Анну к болевшей груди: спасибо! Но пишут вместе, что, кроме старых, обновляющихся, конечно, в злобе, я нажил новых заклятых врагов в лице, в особе, — нет, все нет, — в мифе, известном под именем слепейшего... Куда же теперь направится ветер? Куда еще понесут волны? Купанье в Средиземном поправило, по милости Божией, силы, не только возвратив прежнее, но и подвинув вперед мое здоровье: зачем? Ужели опять эта мучительная борьба и на живот — и на смерть? О, если уж посылать испытания, то посылай же, Господи, и терпения, и силы!

Осенью думаю опять сделать маленький вояж по Египту, которого еще не видал и куда уже зовет блаженнейший Александрийский: вояж непродолжительный, благодаря железным дорогам и пароходам. Может быть, после взгляну и на самостоятельную кипрскую иерархию, чтобы таким образом иметь, по возможности, полное понятие о восточной церкви. Если уж Бог судил деятельность этого рода, надо бить до конца. Впрочем, оно, ведь, и приятно. Какое разнообразие впечатлений! Какой богатый, неистощимый материал для размышления! Какая масса работы! Помог бы только Бог!

Я говорил с барынями, отчего бы вам, владыка мой, не сделать когда нибудь путешествия по святым местам? Дорога Яффская теперь исправлена. Я бы, с своей стороны, постарался устроить все со всеми возможными удобствами. Только, пожалуйста, не откладывайте слишком далеко. Пожалуй, в другой раз подкопы М—а и К° будут успешнее майских: тогда [137] прощай! Того и смотри, махну в Саввинский монастырь выделывать из себя подвижника, только все-таки не в роде Феофана.

VI.

Посещение г-ж Козаковой и Загряжской. — Посылка четок. — Просьба о посещении Иерусалима. — Потемкина.

26-го августа 1859 г. Иерусалим.

...Уж я не знаю, говорить ли четвертое? Не будет ли это только напрасный звон? Дело в том, что мне ужасно хотелось бы видеть вас во св. граде, вместе помолиться у св. Гроба и на востоке побеседовать о востоке и севере. Сообщения теперь такие удобные, дорога из Яффы такая теперь хорошая, носилки, оставленные великой княгинею для поклонников, такие прекрасные, а провожатый-верховой теперь такой бойкий и смелый... Вам прогулка эта могла бы быть так полезна для здоровья!.. Может, не положит ли Бог по сердцу?.. Упрашиваю дам уговаривать вас: они же теперь узнали все удобства по опыту. Прокатились бы и в Египет, и в Кипр.

Как-то вам приглянулся Харьков? Уверен, что понравится, особенно, когда приметесь за работу. Только ради Бога, не изнуряйте себя много. Искушение будет велико, — понятно. И многим-многим желательно, чтобы работа ваша шла скорей. Но ведь впереди будет и еще работа, не менее трудная и важная. Надо и для нее сберечь силы. А теперь уж не то, что 18 лет назад: напряжение будет обходиться дороже. Помоги вам, Господи, во всем и храни вас благодать Его всегда!

Виделись с Т. Б. Потемкиной? Как нашли ее? Я давно не писал к ней. Из Петербурга пишут, что напрасно и давно писал — о делах хоть я писал очень немного, несколько только заметок. Тоже, говорят, под-служила-было, хотя и от усердия и благонамеренно. Вот положение! И с друзьями не знаешь, как себя держать. Впрочем, это ведь всегда более трудная задача; с врагами легче, особенно, когда позаврутся через край, да оглушат сами себя собственными апплодисментами и победными кликами прежде времени. [138]

VII.

Поездка в Бейрут. — По поводу новых слухов. — Просьба на счет проповедей. — Вояж.

Яффа. Ноября 24-го 1859 г.

Мой бесценнейший владыка. В Бейруте в прошлую пятницу имел я радость невыразимую получить ваше давно жданное, а потому почти уже нежданное, письмо от 14-го октября... Бейрут, Яффа... пожалуй, можно подумать, что отвечаю уже с пол-пути к Харькову. Увы, владыка мой! Пишу ответ в Яффе, на обратном пути в св. град из Бейрута, куда ездил дней на десять, чтоб полюбоваться на свои затеи. Некоторые из ваших строчек кажутся мне звучащими опасением за меня, или не совсем точным понятием о наших обстоятельствах. Скажу же, уступая вашему требованию, несколько слов о том, как бы я взглянул, если бы..... Я бы сказал только: «о, дурь непроходимая!» Простите. Я нынче очень стал бранчив, и — в праве. Месяцев десять назад я отругал одного джентльмена в форменной бумаге. Боже, какой град посыпался; да ведь с самого с верху! Ужасти! А теперь подкатывают собственным именем свои бумажонки, да уж и по моему хлещут приятелей моих. Спасибо, что и меня не забывают, шлют копии, чтобы я знал, что я в сам-деле прав и что меня начинают понимать. Теперь есть на что в случае нужды сослаться. Потому смело можно браниться. И сильно бы побранился. Личность — в сторону. Эгоизм еще прежде Александра Петровича (Толстого) нашептывал мне о покойном местечке. Но в таком деле.........., было бы низко хлопотать о том, мягко ли сидеть. Не спорю, можно бы найти поспособней меня, — нашли ли бы потерпеливей и, простите, поустойчивей: право, не самохвальство. Особенно теперь нельзя. Тут вышел на сцену вековой вопрос не только чужой, но и домашний. Ужели бросить на половине и окончательно погубить рясу?.. Нет, теперь я бы не счел за лучшее самую лучшую епархию. Надо довести дело до конца. Господь дивно строит свое дело; будем делать свое: претерпевый до конца спасен будет, особенно терпящий не за себя. Как повернулось колесо событий наших, вы знаете. Следовательно, распространяться нет нужды. Есть кой-какие частности, которыми бы можно было вас занять и позабавить (у нас крайности сходятся). Но — надо подождать немножко... Мы — в деле. А в деле самое лучшее — конец. Скажу только, что не знаю, как благодарить Господа за судьбу свою, удивительную! Затем — вседушевнейшая просьба о молитвенной помощи.

Однакож пора кончить самолюбивую болтовню о себе, которая, правду сказать, уж противлет и самому: так много приходится болтать о себе! Усерднейше благодарю вас, мой возлюбленнейший и присно в сердце носимый [139] владыка, за вашн дорогие строки. Право, я очень соскучил, не получая ваших писем долго, очень долго! Не удивляюсь ни тому, что Харьков вам понравился, ни тому, что от вас в восторге Харьков и окрестности: особенно последнему не удивляюсь. Потемкина писала мне из св. Гор. Все письмо было наполнено только вами. Полагаю, что она искренно вас любит, хоть и знаю, что от этого вам, как говорят французы, ни тепло, ни холодно. Бог с ними, пусть любят! это для них полезно. А наша почва — не там, не у этих барынь. Когда увидимся, я порасскажу вам кое-что очень-очень занимательное. О, люди!..

О незаписанных проповедях ваших чуть не плачу. Ради Бога, записывайте. На этот счет я бы проговорил с вами, при свидании, много долгих часов. Может, и побранили б вы меня: не беда бы; я умею ныне выносить и очень щекотливые объяснения. Но думаю, во многом вы согласились бы с заграничным болтуном. Когда запишете, напишете, а тогда потолкуем и о печати. Новость?.. да; но кроме просьбы о записываньи, будет еще у меня просьба и о перечитываньи пред печатью. Будет время, когда проповеди ваши пойдут впереди других трудов ваших (по некоторым особенным причинам); так надобно, чтобы не было ни одной обмолвки. Простите ради Бога и вашей любви ко мне — никуда негодному, эти строки. И они надобны: почему? скажу после.

Об «Истории» не так жалею. Месяцем раньше, месяцем позже, прочтем же мы капитальный труд. Теперь пока нам дороже всего здоровье капитального труженика... А об здоровье-то своем вы и не сказали ни полслова. Об Феофане я никогда не вспоминаю: злой человек, но — что же сделать?! Об академии много думаю и не мало говорю. Господи! что делается! Публичные лекции — теперь, когда ректор не мог быть профессором, а инспектор не умел усидеть и баккалавром! Не знаю, как у вас, а у нас здесь горьким смехом отзываются питерские новости. О, Гр—ехи!

Я уж предчувствую, что меня опять станут бранить за то, что почерк не хорош. Подставляю повинную голову. Но все таки проворчу: чужие руки, чужие глаза! После того, как от N. N. получил я письмо, распечатанное в Триесте, поневоле станешь писать так, чтоб только родной глаз разобрал. Есть дипломаты, которые пишут еще гаже — нарочно. Правду сказать: там уж так было гадко, что я побранился. И я: уж кто бы говорил. Бранится человек с каждым встречным и поперечным, да еще говорит: и я!

Вот новость: Валерга пожаловал меня в еретические епископы. Дипломатия принялась за перья, а я пока сделал только маленький вояж, да повидался с теми, кому он меня рекомендовал так любезно. Вот будет беситься. Я же уехал так, что почти никто не знал и погони послать [140] было невозможно. Вояж принес мне много-много утешения. И не мне одному... Нет, как хотите, владыка мой, как ни любили вы меня, как ни желалось, чтобы я приехал, надо еще здесь погостить... Вместо себя, пришлю, если позволите, портрет. Питерские пристают, чтобы выслал. Все думают, что панагия и лента с звездою переменили фигуру. Ведь, право, нет: та же бестолковщина. Одним только седым волосом украсилась борода: в том вся и перемена.

VIII.

Хлопоты. — Рождественское служение. — Иллюминация. — Занятие языками.

Января 13-го дня 1860 г. Иерусалим.

Пять, шесть раз собирался писать к вам, чтобы поздравить вас то с наступавшим, то с наступившим уже новым годом. Бесполезны были все усилия: такая я несчастная жертва бесконечных хлопот! День-деньской не видишь, иной раз, одной минуты свободы; а этих иных разов бывает, круглым счетом, семь в неделю. Придет день почты, распорядишься, чтобы никого не принимали, — нет-таки, кто нибудь да ворвется; а дело нужное из рук не вырывается. Смотришь, накопилось нужных бумаг номеров десятка полтора, да неотложных писем около того, — выходит, что и в почтовый день не напишешь всего, что хотелось бы, и, как нарочно, не останется времени собственно для того, о чем особенно заботился. Досаднее всего было третьего дня. Непременно решился написать к вам: и без того так редко пишу! Увы! Тут подошел обед у отправлявшегося на другой день старого друга (к дьяволу бы его на рога!): отказаться невозможно. Между тем время ушло. Пришлось-таки моему курьеру запоздать: сколько осталось еще неоконченного! Жаль вдвойне, что неудалось написать именно тех писем, которые хотелось написать! Теперь приходится пересылать через чужие руки; следовательно... Впрочем, главная моя цель была — только напомнить вам о страннике, вечно верном вам в чувствах уважения, любви и преданности; а это можно сделать и через чужих. Пусть читают, если хотят.

Усердно помолился я за вас и помянул душевно чтимое имя ваше у св. жертвенника Вифлеемского в день Р. X.... К слову: вот был денек! 26 часов сряду я был в труде непрерывном: хорошо начало для нового года! Накануне я, еще в постели, получил почту, довольно большую. В 9 час. я сидел уже за письменным столом, спеша ответить на необходимейшее. В 11 часов почта отправлена и я, под дождем, уселся на коня, какого Бог послал (мой собственный умер, когда я в Яффе лечился и вылечивался от своих нервных болей) и, по достойной примечания [141] грязи, пустился в путь — в погоню за владыкою Мелетием, который уехал вперед. С грехом пополам нагнал на пол-пути торжественный поезд и владыку в арабской абе (армяке с турецкой повязкой на камилавке). К часу пополудни мы были уже в В. храме. Тотчас начались царские часы, из которых на третьем мне нужно было прочесть евангелие, в царских вратах, и окадить весь храм и (убранный мною вновь) вертеп. За часами шла обедня, которая и кончилась в шестом часу пополудни. Добрые люди завтракали в этот промежуток времени, покупая в западной стороне церкви (за перегородкой, впрочем) бублики и аладьи, которые тут же на жаровне пек какой-то более человеколюбивый, чем благочестивый, поклонник из болгар. Мы — пребывали в посте. Правда игумен после и употреблял все усилия вознаградить нас за подвиг — всевозможными видами капусты, репы, маслин и чечевицы. Но — увы! Услуга была не к добру для несчастного, которому предстояло в 7 м часу выслушать повечерие и молитвы, а с 7-ми начать исповедь в холодной комнате: как будто мало еще было морозу, какой пробегал иногда по коже, благодаря откровенной беседе! Без четверти в 11-ть сказали, что больше никого нет. Утешение, но на счастье прочно всяк надежду кинь! Есть здесь существа, известные под именем пономарей, которые как-раз в три четверти одиннадцатого пожалуют с известием, что чрез четверть часа начнется звон и — затем просим покорно пожаловать в церковь. Что станешь делать с пономарем? Оденешься, да и пойдешь в церковь...

Вообразите, когда кончилась вся эта церемония, начатая за час до полуночи? Угадайте? В 7 ч. 20 м. сидел я в архиндарине, похожий больше на полумертвого. Но в комнатах было так холодно и сыро, день был такой чудный, мой теплый кабинет рисовался в воображении так заманчиво, мой арабченок так раздражил мой вкус обещанием чудной жареной индейки (вместо разваренных кур и голубей вифлеемских), что лихой наездник, закусив маленько столько же хорошим бульоном, сколько и худою курицею, выдавшею весь свой сок бульону, в конце 9-го часа путешествовал уже (уверяю, со звездою, хоть и днем) из града Давидова в град Царя Великого. В 10 часов чистый лоб Василья Андреича лоснился уже предо иною самым праздничным образом в моем кабинете... Я еще не спал в ожидании индейки, но уже считал подвиг конченным, видя перед собою постель, не виденную целые сутки!.. Прибавлять ли, что вечером, когда я проснулся, моя зала горела уже сюрпризом В. А—ча, который заблагорассудил почтить день моего рождения иллюминацией, составляющей здесь такую редкость, что она привлекла в мой манеж, как я зову свою сквозную залу, порядочную толпу зрителей под предводительством двух американок, одной англичанки и двух-трех еретиков новейшего англо-американского изобретения?... Нет, не буду прибавлять. И без того [142] разболтался так, что, пожалуй, до нового-то года, о котором речь, и не дотянешь.

В самом деле, для слова об новом-то годе, места осталось немного. Его довольно, впрочем, будет для того, чтобы сказать вам, бесценнейший владыка, что и в новый год я пламенно молился за вас, моля Господа, чтобы, храня ваши дорогие дни, Он открывал вам более и более возможности — послужить благу церкви и спасению душ. Вы работаете обеими руками; дай Бог работы на обе.

Вот еще остается местечко и для того, чтобы сказать вам два-три слова и об страннике вашем. Новый год почитается у меня отъездом от меня любезнейших друзей моих. Один вчера отправился; другой — собирается. Стращают, что возвратятся; я перевожу это на русский язык словом: нет, хотя между тем отвечаю, что жажду видеть их здесь, — им особенно было бы приятно еще раз увидеть меня здесь: из-за того и бьются целый год!.. Пока нельзя было здесь дела делать: до дела ли с друзьями! — я от нечего делать, стал учиться английскому языку. Теперь читаю довольно порядочно; понимаю многое. Вместе, кажется, и в немецком сделаю кой-какие успехи. Арабам досадно, что не учусь их языку и могу сказать на нем только несколько фраз. Нечего делать! Постой, примусь и за арабский, если начинающиеся затеи не вызовут меня куда нибудь на полпути в любовное отечество... Но об этом после!.... Еп. Кирилл.

Сообщ. Е. Н. Булгакова.

(Продолжение следует).


Комментарии

1. См. «Русскую Старину» изд. 1889 г., т. LXIV, декабрь, стр. 795-804.

В декабрьской книге «Русской Старины» изд. 1889 г., том LXIV, вкрались две ошибки ред. в письмах покойного моего брата Кирилла, епископа мелитопольского, а именно: на стран. 797 и 803 поставлено после слова графа в скобках «Протасова», а во втором случае без скобок также «графа Протасова». Вставка эта не верна, потому что граф Протасов умер в 1855 г., а письма относятся к периоду от 1857 до 1864 г. В этих письмах имелся в виду не граф Протасов, а граф Александр Петрович Толстой, который был в то время обер-прокурором Св. Синода. — Елизавета Булгакова.

Текст воспроизведен по изданию: Епископ Кирилл Мелитопольский в его письмах к митрополиту Макарию Булгакову. 1857-1865 гг. // Русская старина, № 1. 1890

© текст - Булгакова Е. Н. 1890
© сетевая версия - Тhietmar. 2018
© OCR - Андреев-Попович И. 2018
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1890