ЗАПИСКИ МИХАИЛА ЧАЙКОВСКОГО

(МЕХМЕТ-САДЫК ПАШИ)

(См. “Русскую Старину ” ноябрь 1898 г.)

LX.

Особенности действий турецких войск. — Приказ сердар-экрема. — Вступление в Бухарест. — Появление в Бухаресте Скиндер бея. — Князь Григорий Стурдза. — Храбрость турецкой кавалерии. — Предложение румынского правительства. — Столкновение с полковником Сименсом. — Нахальство полковника Дюмона. — Мой разговор с этим австрийцем. — Предложения румын отвергнуты. — Подрядчик Халиль. — Встреча генерала Коронини с Омер-пашею.

Рекогносцировки, производимый турецкой кавалерией, не достигали цели, так как согласно с данной инструкцией, завидев на горизонте хотя бы одного донца, командующие отрядом тотчас громогласно провозглашали: г э р ы (назад) и немедленно возвращались с кавалерией на место стоянки; бесконечные проделки и шутки Скиндер-бея и его товарищей, знавших характер турок также хорошо, как и он, держали их в постоянной тревоге и страхе. Мои казаки избавили их от этого напряженного состояния, за что Халим-паша был мне признателен. Рекогносцировка, произведенная под Калогиерни, еще более увеличила его доверие к нам. Калогиерни лежит на берегу речки Арджис в тридцати верстах от Слободки. [668] Подойдя к этому местечку мы спустились с небольшой, но довольно высокой горы, в глубокий овраг, по которому прошли сомкнутой колонной к берегу реки. Халим-паша, уже дремавший, велел Людям спешиться и сам, сойдя с лошади, лег под дерево и уснул. Я находился этот раз с казаками в ариергарде. Видя, что он не отдал никаких приказаний и даже не расставил ведетов и пикетов, а между тем отряд, утомленный долгим переходом, спешился и лег на отдых, я взял своих казаков, обошел овраг и, спустившись с горы, расставил часовых во всех пунктах, где по указанию местных жителей можно было перейти реку в брод. Сделав это я вернулся к штабу. Паши и командующий отрядом спали мирным сном так же, как и все солдаты. Только Скиндер-бей со своей свитой в колпаках из синей сахарной бумаги переправился в брод на ту сторону реки просто из удовольствия и из желания узнать, не найдется ли каких-либо особенных вкусных напитков в большой гостинице, видневшейся на том берегу. С четверть часа все было тихо; с горы видна была гостиница и привязанные возле нее к забору лошади; как вдруг раздались выстрелы, и бумажные колпаки помчались к реке. В нашем отряде поднялась такая суматоха и всеми овладел такой панический страх, что появись в этот момент хоть сотня донцов, уже не пришлось бы командовать гэры (назад), и весь отряд сразу был бы взят в плен. Скиндер-бей кричал: «несметное количество русской кавалерии окружает нас справа и заходит нам в тыл; я видел их своими собственными глазами, их страшная сила».

Я уверял Халим-пашу, что они не могут окружить нас, так как на всех бродах расставлены казаки; мне едва удалось вместе с генералом Примо упросить пашей и полковников, чтобы они приказали солдатам не спеша сесть на коней и не позволили бы им бежать врассыпную, а построили бы одних за оврагом на горе, а других на ровной местности у реки. Я был возле Халим-паши, когда с правой стороны доносились выстрелы, впрочем, довольно редкие; но выстрелы вскоре утихли и не было видно, чтобы кто-либо бежал к нам.

Халим-паша, благодаря за мою распорядительность, сказал:

— Я вижу, что ты лучше меня умеешь воевать с русскими; делай как знаешь, командуй войском, я заранее на все даю свое согласие, пиши донесение сердарю, я приложу к нему свою печать.

Я поблагодарил его за доверие и посоветовал Халим-паше оставить два полка кавалерии под командою Мулиса-паши в Кологиерни, а самому, с семью полками и с артиллерией, занять Дерешти, [669] находившееся на пути в Бухарест, в пятнадцати верстах от этой столицы Румынии.

Мы получали ежедневно по три и по четыре письма, которые привозили адъютанты сердар-экрема и в которых он писал, чтобы мы не шли вперед на удачу, а лучше отступили бы, так как войско не в состоянии идти далее. Я отвечал, что мы не можем ни отступать, ни остаться в местечке, но обязательно должны идти вперед. Наконец, на четвертый день Халим-паша получил приказание послать меня с казаками на рекогносцировку к Бухаресту, самому же не трогаться из Дерешти и не позволять ни одному отряду турецкой кавалерии переходить за линию Арджиса. Одновременно с этим, я получил письмо, писанное по-французски, рукою Рустем-бея, в котором говорилось, что если я рискну идти вперед и вступлю в Бухарест, то я буду предоставлен своим собственным силам и могу быть уверенным, что не увижу турецкого войска в Бухаресте ранее, как через две недели после моего прибытия туда. Мне советовали действовать осмотрительно, но не решались запретить, мне идти далее.

Это было для меня лучшим доказательством отсутствия единства власти и борьбы, происходившей между сердар-экремом, который хотел сохранить репутацию и славу главнокомандующего турецкими войсками, и интригами австрийского правительства в лице его представителей — австрийских чиновников.

По получении помянутого приказа я добился у Халима-паши позволения отправиться на рекогносцировку. Так как он уважал и любил меня насколько турок может вообще любить не турка, то он проводил меня на ту сторону реки с полком кавалерии, сказав, что он будет ожидать, чтобы прикрыть мое отступление, если я буду вынужден к тому. Это было весьма много с его стороны.

Я узнал от шпионов и дезертиров, которых было достаточное количество, что за два дня перед тем все русское войско выступило из Бухареста по дороге в Фокшаны; что там осталось только два полка драгун с генералом Даненбергом и румынское войско, на которое генерал Даненберг возлагал надежды, полагая, что оно не допустит, чтобы мы с нашими слабыми отрядами заняли город. С другой стороны я знал достоверно, что румынское войско и румынская знать, среди которых у меня было много добрых знакомых и друзей, ожидают нас с нетерпением.

Подошедшие к Бухаресту, я приказал кубанцам произвести разведку вправо от города; они донесли, что русские драгуны рысью удаляются из города, а донцов нигде не видно. Я остановился тогда под самым городом и послал несколько сильных патрулей из [670] регулярных казаков, под командою капитана Каэтана Остоя, с приказанием предать город разграблению.

Тогда ко мне поспешно выехали на встречу каймакам князь Кантакузин, префект полиции Розетти и несколько именитей их граждан Бухареста, которые заявили мне, что город и войско готовы подчиниться моей власти.

Явилось четыре батальона пехоты, восемь эскадронов улан сотня доробанцев и две батареи артиллерии; войско было хорошо обмундировано, смотрело бодро; офицеры были все люди видные. Мы отдали друг другу честь по военному, но приветствовали друг друга с той и с другой стороны весьма сердечно. Румыны, своей порядочностью и искренностью, внушили мне к себе полнейшее доверие. Все караулы в городе, по моему приказанию, были заняты ими; капитан Каэтан-Остой, знакомый с местным языком и обычаями, был назначен мною комендантом города, и я приказал ему во всем советываться с префектом полиции, Розетти, человеком в высшей степени дельным и энергичным.

Я оставил всех служащих на их местах и потребовал от каймакана, князя Кантакузина, чтобы строго соблюдались все права и привилегии, дарованные султаном Румынии; составленную в этом смысле прокламацию я приказал напечатать в румынских газетах.

Сделав все надлежащие распоряжения по войску и приказав казакам занять на ночь посты за городом, я послал Халим-паше рапорт о занятии города и просил его приехать ко мне хотя бы без войска, как начальника отряда и представителя сердар-экрема; а сам, взяв с собою полк румынских улан и сотню кубанцев, я отправился под вечер на рекогносцировку к Куке, в двадцати верстах от Бухареста, где, как я слышал, был оставлен русскими один только караул. Я предпринял эту рекогносцировку с целью дать русским признак жизни и показать, что мы намерены идти вперед; я хотел также удостовериться, не замышляют ли они, со своей стороны, что либо против нас, держась пословице, что береженого Бог бережет.

В Куке, как мне и говорили, действительно оказалась бригада драгун, которая ушла еще до рассвета. Я мог донести сердар-экрему и Халим-паше, что нам ни угрожает ни малейшая опасность, что русские действительно уходят из Румынии, а об австрийцах в окрестностях еще ничего не слышно.

Полицейский префект донес мне, что супруга генерала Даненберга, спеша выехать из города, не успела взять с собою серебра, драгоценностей и других вещей, оставив их в том доме, где она [671] жила. Мне было известно, что уже образовалась кампания англичан, журналистов и офицеров, с военным комиссаром во главе, для розыска и захвата военной добычи. Поэтому я приказал отвести мне квартиру в том доме где находились вещи генеральши Даненберг и запечать те комнаты, куда оне были сложены. Несколько дней спустя, я велел уложить все эти веши, под надзором Розетти, и отослал их с одним офицером-румыном в Вену, откуда оне были препровождены к их владелице, хотя это доставило мне довольно много хлопот и беспокойства, так как помянутая компания узнала о существовании этих вещей и донесла кому следует, что между ними находятся бумаги и карты русского штаба. Генеральша Даненберг была полька, варшавянка, рожденная Заблоцкая, дочь ревностного патриота.

Я очень сожалею, что мне не удалось уговорить Мулиса-пашу (князя Григория Стурдзу) отправиться со мною в Бухарест, так как я хотел вверить ему негласно командование румынской армией и постарался бы устроить дело так, чтобы сердар-экрем утвердил мое назначение. Если бы это состоялось, то дела могли принять совершенно иной о борот, так как князь Стурдза был один из способнейших штабных офицеров, имел видное общественное положение и прекрасное состояние, и по своей энергии и способностям вполне заслуживал занять видное положение в войсках султана.

Но еще при сформировании румынского легиона в Шумле, я не мог никак добиться, чтобы Стурдза был назначен командующим этим отрядом; мне и тогда отвечали на все мои домогательства, что Стурдза, командуя войском, где то там в Молдавии, в Яссах или в ином месте, а затем будучи там же блюстителем порядка, стрелял или приказал стрелять в бунтовавшую толпу и поэтому не может занимать в Румынии места ни военного, ни гражданского начальника, так как румыны стремятся к свободе и самостоятельности, и предлагать им такого человека в начальники — есть уже святотатство и преступление против свободы и патриотизма (среди румын появились польские демократы, проповеди которых они поддались).

Как мне не удалось расположить румын в пользу князя Стурдзы, так точно я никак не мог уговорить и самого князя, не обращая внимания на румын, взять власть в свои руки, руководить делами и командовать войском. Он хотел, чтобы ему предложили это место и чтобы все единогласно просили принять его. Таким образом, вследствие недостатка политического разума, с одной стороны, и отсутствия гражданской смелости — с другой, не удалось дело, которое могло бы принести пользу Румынии, Турции и всей нашей справе вообще. [672] Румыны, воспитанные в одной и той же политической школе как поляки, пошли по их стопам. Они были на помочах у иностранных держав, а князь Григорий Стурдза, один из дельнейших людей Румынии, по происхождению чистокровный румын, состоявший в родстве с Баториями, которые дали Польше короля Стефана, был только дивизионным генералом оттоманских войск и, не имея определенной команды, был человеком чужим среди своих. Таков бывает обыкновенно результат демократических увлечений, боязни действовать самостоятельно и принять на себя ответственность за свои поступки.

Мне удалось, наконец, залучить Халим-пашу в Бухарест, да еще с целым полком кавалерии. Я даже убедил его подписать прокламацию, составленную полицейским префектом Розетти. Совершив этот смелый поступок, Халим-паша вернулся в Дерешти, а к нам каждые два дня приходил на смену новый полк кавалерии, которая стояла в казармах, не неся никаких служебных обязанностей.

Халим-паша, во исполнение приказания сердар-экрема, отдал кавалерии наистрожайшее письменное приказание, чтобы она при первом же выстреле удалилась из города и, не вступая в бой, отступила к Дерешти. Каждый полковник, приходивший со своим полком показывал мне этот приказ. Третий Румелийский кавалерийский полк, состоявший под командою Эдхем-бея, испугавшись грома, который он принял за выстрелы из орудий, вскочил на коней, галопом понесся в Дерешти и произвел тревогу в лагере Халим-паши, который собирался уже отступать; я поспешил послать за ним в погоню офицера, который донес ему, что все спокойно; если бы я этого не сделал, то вся кавалерия была бы в Рущуке. Впрочем Эдхем-бей не только не получил за это выговора, но подучил даже благодарность. Зато Ахмет-бей, командовавший 4-м Стамбульским полком, получил выговор за то, что, услыхав отдаленные выстрелы, явился со своим полком на сборное место, готовый исполнить мои приказания; за это его более не посылали в Бухарест.

Я почти не рассчитывал на помощь турецкого войска, да и не нуждался в ней, но я хотел иметь в Бухаресте войско, составленное исключительно из турок, чтобы оно служило мне защитою от интриг австрийцев и от подозрительности самих мусульман.

Все внутренние караулы в зданиях, на гауптвахте и у застав были заняты, по моему приказанию, солдатами и полицейскими из румын; я был очень доволен дельными распоряжениями полицейского префекта Розетти, его усердием и неусыпной деятельностью и [673] образцовой службой румынского войска. Глядя на пего я думал не раз, что, имея хороших начальнике в, в роде, например, Дмитрия Кречулеско и Григория Стурдза, румыны могли бы занять непоследнее место в ряду прочих войск.

Румынские власти были так довольны моими распоряжениями, что они явились ко мне с каймакамом и поднесли адрес, в котором говорилось, что они предоставляют в мое полное распоряжение румынское войско и предлагают доставлять за самую незначительную плату продовольствие для турецкого войска. Имея в кассе до десяти миллионов монастырских денег они предлагали мне взять эту сумму на надобности турецкой армии, с уплатою их впоследствии румынскому правительству. Сердечно поблагодарив их за желание послужить нашему общему монарху, я посоветовал им отправиться с этим адресом к сердар-экрему, избрав для этого из своей среды делегатов. Они поступили так, как я им советовал. Я послал, с своей стороны, сердар-экрему донесение, в котором доказывал необходимость принять это пожертвование и включить, на время войны, румынское войско в состав турецкой армии, что было бы весьма важно с точки зрения политики, и подняло бы значение султана в глазах союзников, ибо доказанная этим преданность христиан давала возможность причислить Оттоманское государство к числу европейских и христианских держав.

От сердар-экрема я получил похвалу и благодарность и более ничего; в его письме была обычная фраза, встречавшаяся во всех его письмах ко мне: «все сделанное тобою прекрасно и все, что ты сделаешь впредь, наверно будет так-же хорошо исполнено»; более ничего. Посланные не привезли никакого окончательного ответа; сердар-экрем принял их очень любезно, но отложил окончательное решение вопроса до своего приезда в Бухарест, не значив однако этому время.

Посланный мною Махмуд (Муха) мог только сообщить мне, что он слышал, как Замойский и Рустем-бей (Вольский), в разговоре, смеялись над моими планами вступить в Украйну с румынским войском. Оба они, по его словам, находились в близких сношениях с австрийцами, коих уже наехала масса в Рущук. Интендантство турецкого войска не было довольно предложением румынских вельмож и вело переговоры с Хилелем, богатым евреем, первым банкиром Бухареста, который давно имел дела с сердар-экремом и с интендантами; а Рустем-бей велел передать мне, что он не советует поддерживать предложение румын, ибо турки, не заботясь о денежной выгоде, не хотят, однако, упускать дела из своих рук; и [674] поэтому предпочитают вести переговоры с Хилелем, нежели принять пожертвование румын

Я имел два неприятных столкновения: с англичанином и с австрийцем. Когда в Рущуке стало положительно известно, что Бухаресту не угрожает нападение русских войск, то в столицу Румынии нахлынул всякий сброд с английским военным комиссаром, с целью разузнать, где спрятана военная добыча, по их мнению, принадлежащая по праву союзникам. При розысках нашлись кареты, коляски, лошади, фортепиано, образа, принадлежавшие лицам, которые выехали из Бухареста одновременно с русскими; этим вещам составлялись списки, так как я не позволял англичанам забирать их. Между ними было три корреспондента английских газет, которые своими корреспонденциями раздражили сердар-экрема, и он приказал Халим-паше арестовать этих господ и прислать их под конвоем в Рущук. Халим-паша, с горяча, сам приехал в Бухарест с этим приказом и хотел, чтобы я велел казакам арестовать их; я отвечал, что я могу арестовать их не иначе, как в лагере; в городе же есть полицейский префекте и полиция, это касается ее, а не военных. Я послал за Розетти; по моему настоянию Халим-паша дал ему письменное приказание арестовать корреспондентов, что он и исполнил. Арестованные были отправлены с полицейским комиссаром и под конвоем доробанцев в Дерешти, откуда турецкая кавалерия препроводила эту добычу сердар-экрему. Английский консул и военный комиссар были крайне раздражены арестованием этих лиц. Узнав, что я не согласился дать для этого своих казаков, они вообразили, что я был против этой меры. Английский комиссар, полковник Сименс явился ко мне на квартиру, где застал бедного Халим-пашу и начал ругать его последними словами, какими ругаются пьяницы в корчмах. Халим-паша, перепуганный, только сопел со страху и посматривал не дойдет ли дело до бокса. Я просил г. Сименса вести себя приличнее, и когда он отвечал на мое вежливое замечание, обругав на чем свете стоите всех турецких пашей, то я был вынужден заметить, что и я турецкий паша, но вместе с тем и польский шляхтич; как паша я приказываю ему выйти вон, а как поляк я заставлю его замолчать. С этими словами я встал; английский комиссар ушел. Вместо того, чтобы потребовать от меня удовлетворения, которое я дал бы ему с удовольствием, он подал сердар-экрему жалобу, говоря, что я его обругал я обесчестил, и требовал, именем своего правительства, лишить полицейского префекта Розетти места за оскорбление, нанесенное им англичанам. Я, со своей стороны, также донес обо всем случившемся. Видимо, я был еще нужен туркам, так как сердар-экрем не сделал мне даже [675] выговора, а предлагал только для удовлетворения англичанина сменить полицейского префекта; я был против этого, и префект остался на своем месте, а полковник Сименс, вызванный в Рущук, вскоре вернулся оттуда и вместе с английским консулом, человеком весьма умным, приезжал ко мне извиниться за сцену, учиненную в моем доме. Так окончилось это неприятное столкновение, увеличившее в глазах турок мой вес и авторитет.

Комендант города, капитан Остоя, донес мне, что в Бухарест прибыл какой-то флигель-адъютант австрийской службы, полковник Дюмон, и побывав только у австрийского консула разослал с кавасами австрийского консульства во все кофейни, трактиры и общественный заведения прокламации о том, что австрийские войска вступили в Молдавию и Валахию, и приглашал местных жителей встретить их как своих избавителей и покровителей. Эти прокламации были расклеены даже на стенах зданий. Я тотчас приказал сорвать их и сжечь на рынке, что и было самым добросовестным образом исполнено комендантом города и полицейским префектом. Все здание австрийского консульства также было облеплено этими прокламациями. Так как дом консульства, на основании международная права, считается нейтральным, то мы не имели права войти туда; но дом отделялся от улицы одною решеткою, поэтому я велел казакам-кубанцам подъехать к нему я через решетку содрать пиками эти прокламации, что я было исполнено.

О случившемся я послал рапорт Халим-паше, а коменданту города дал словесное поручение узнать, что за личность этот австриец, который позволил себе столь дерзкий поступок не оказать должного уважения султану, ленному монарху той местности, куда он приехал. Я велел спросить, так ли должны поступать союзники моего монарха, и заявил, что я исполню свой долг, хотя бы мне пришлось арестовать эту личность и отправить его в Рущук. Консул был чрезвычайно сконфужен; он извинялся, говоря, что полковник сделал все это без его ведома.

Вскоре явился ко мне полковник Дюмон, весь обвешанный орденами, в мундире; я принял его вежливо, просил сесть, но спросил кто он такой?

Полковник покраснел и показал мне на свои ордена, сказав: разве я не вижу кто он?

Я отвечал, что ему вероятно известно, что благовоспитанные люди не спрашивают друг у друга патентов на ордена; их можно нацепить и носить сколько угодно, никто ничего не скажет; а если он военный, то ему должны быть известны правила и обязанности каждого военного. Я произнес все это чрезвычайно сдержанно, но он был [676] так сконфужен моими словами, что предъявил мне свой паспорт и предписание, данное ему генералом Коронини. Не взглянув на паспорт, я отдал его чаусу, приказав отнести к коменданту для прописки; затем я возвратил ему предписание.

— Теперь я знаю с кем имею дело; прошу вас сказать мне чего вы желаете?

Он стал смелее.

— Я пришел узнать, по чьему приказанию сожжены прокламации моего правительства?

— Вы очень недогадливы, если не понимаете, что это могло быть сделано только по моему приказанию.

— Так это вы приказали? Восстановить против нас румын мне кажется, не особенно похвально, тем более, что они преданы нам.

— Последнего я, по крайней мере, не боюсь и не имею причин бояться. Впрочем, разговаривать об этом нам бесполезно; я донес о случившемся начальству. Вы сделали, вероятно, то же самое, со своей стороны. Нам остается ждать дальнейших приказаний, но можете быть уверены, что до получения их я не допущу ни малейшего вмешательства австрийской власти.

На этом был покончен наш разговор относительно политики; мы стали беседовать о литературе, о театре, о румынских достопримечательностях и расстались друзьями. Но полковник Дюмон не остался в Бухаресте, а уехал в близ лежащее имение и там ожидал дальнейших приказаний своего генерала. Прокламаций более не появлялось; это была своего рода победа, одержанная над австрийцами, которые хотели командовать нами и румынами.

Сердар-экрем прибыл в Бухарест с резервным корпусом прошествии двадцати, а не пятнадцати дней после занятия нами этого города. Въезд совершился торжественно; официальный прием состоялся в доме господаря, в Котроченах, где был дан большой обед для войска и консулов. С Омер-пашою приехал французский консул Пуяде (Poujade) и мой старый приятель Градович, один из самых дельных политических агентов князя Адама Чарторыйского.

Наше войско расположилось лагерем за городом, но караулы в городе и у застав, по моему представлению, были по прежнему заняты румынами. Во избежание излишних пререканий я был назначен начальником города и войска, и все сделанный мною распоряжения были утверждены сердар-экремом. Он сообщил мне, что адрес румын с моим рапортом был послан в Стамбул и обсуждался в совете, на котором участвовали представители союзных держав, и что австрийский и английский посланники высказались против предложения включить румынское войско в состав турецкой армии, так как это [677] было бы нарушением всех существующих договоров, к соблюдению коих рано или поздно все же придется вернуться, так как война не может продолжаться вечно. Поэтому Валахия и Молдавия должны оставаться строго нейтральными и только могут быть заняты союзными войсками. Удивительное рассуждение, показывающее, в каком духе велась эта война и как надобно было смотреть на союз с Австрией. Ясно, что она не желала помочь Турции, а скорее хотела помешать ей, из опасения как бы эта война не изменила всех политических отношений и самой карты Европы; Австрии хотелось насолить России, но вместе с тем и ограничить планы Наполеона, которые не были ей вполне известны, но о которых она догадывалась.

Сердар-экрему было запрещено расходовать те десять миллионов, которые жертвовали в распоряжение правительства румыны, дабы не унижать Турции, кредитуется у ее ленников. Я уверен, что все это было делом лорда Редклиффа; так как и ранее он не хотел, чтобы Турция воспользовалась деньгами, пожертвованными сербским правительством для устройства торговых судов на Дунае, которые могли бы соперничать с австрийцами. По той же причине сердар-экрем не посмел воспользоваться выгодным предложением румынского правительства относительно продовольствия войска; не желая обидеть их, он приказал, чтобы войско, коим я командовал, находилось на иждивении румынского правительства, и чтобы приготовления к этому были сделаны немедленно.

Все это было мне так прискорбно, что когда Халим-паша спросил меня, что будет из всего этого, то я отвечал:

— Теперь войну ведем не мы, а Австрия и Англия по своему усмотрению; они извлекают из нее выгоды, а мы платим за эти выгоды нашей кровью и нашими деньгами.

Я был вполне уверен, что сердар-экрем не получил никаких приказаний из Стамбула, относительно способа продовольствия войска, и что он решил войти в сношение с подрядчиком, богатым банкиром Халилем, действуя под влиянием интендантства, штаба и приближенных Омер-паши. Еще более утвердило меня в этом убеждении то обстоятельство, что придя домой, я нашел у себя прелестную коляску венской работы, запряженную четырьмя гнедыми лошадьми, которая была прислана в мое распоряжение Халилем. Я велел отослать коляску с лошадьми, которые были доставлены мне его двоюродным братом. Турки смеялись надо мою, находя мой поступок весьма забавным; смеялся также Замойский и Рустем-бей, говоря, что я разыгрываю Дон-Кихота в пользу казны; отчасти, они были правы. Халиль заключил контракт на поставку провианта для войска за цену вдвое больше, по сравнении с той, за какую бралось [678] поставлять его румынское правительство, и давал такую плохую меру и провиант такого качества, что войско зачастую терпело недостаток находясь в местности, где всего было в изобилии; зато интенданты, паши и полковые командиры разъежали в колясках и кабриолетах; я один ездил верхом, но зато войско, состоявшее под моей командою, было до сыта накормлено и терпело недостаток, как и все прочие, только в одежде и обуви.

Французские дипломаты на Востоке не понимали желаний и стремлений своего императора, радевшего о славе Франции и о флаге других наций. Политика Наполеона не была, да и не могла быть иною, но она была извращена и дурно истолкована происками Австрии и Англии и неспособностью французских дипломатов, так что Турция и Франция одинаково работали на пользу Англии и Австрии.

Несколько дней спустя явилось австрийское войско, под командою генерала Коронини, учителя Иосифа Бонапарта. Мне было поручено сердар-экремом составить, вместе с генералом Поповичем (славянином по фамилии и по убеждениям, — что было в то время всего удивительнее для австрийского подданного), церемониал вступления войск в город. Когда я сказал, что сердар-экрем выедет на встречу войска, со штабом и конвоем, за четверть мили от города, генерал Попович заметил:

— Тогда генералу Коронини придется встретить Омер-пашу, как старшего в чине; он проедет перед фронтом и мы будем склонять перед ним знамена, из-под которых он дезертировал.

Я пожал плечами; так должно быть, иначе быть не может.

— Коронини будет вне себя от ярости, ну пусть побесится; все же славянин будет иметь над ним верх (Намек на славянское происхождение Омер-паши. В. Т.).

Мы сердечно пожали друг другу руку.

Коронини был смертельно бледен, принимая Омер-пашу; сердар-экрем сиял от удовольствия; но все таки видимо ему было как-то не по себе; он заговорил по-немецки. Коронини отвечал ему односложно, но по-французски. Когда он проезжал перед фронтом, его рыжая чистокровная арабская лошадь, почувствовав всю важность своего положения, стала гарцевать и приплясывать перед склонившимися знаменами, словно попирая копытом это австрийское знамя и выражая ему свое пренебрежение. Австрийское войско, во главе которого ехал Михаил Латач (Омер-паша) рядом с Коронини, проходило перед фронтом турецкого войска, которое приветствовало своего начальника и вместе с ним австрийского генерала.

Затем австрийское и турецкое войско прошли церемониальным [679] маршем мимо сердар-экрема; возле него стоял генерал Коронини верхом, неподвижный как статуя, бледный, нахмурив брови и плотно сжав губы. Он ничего не спрашивал, ни на что не обращал внимания, стараясь своим молчанием скрыть мучительное чувство, которое должен был испытывать австриец, вынужденный отдавать честь дезертиру Михаилу Латачу, который держал себя по отношению к нему надменно.

Омер-паша, кажется, этого не понимал или делал вид, что не понимает, ибо, когда вся церемония была окончена, он сказал мне и князю Стурдзе:

— Генерал Коронини должно быть плохо выспался эху ночь, оттого ему и было так не по себе; вернувшись домой он тотчас лег в постель.

— Он видел, вероятно, вашу светлость во сне, — отвечал я; — наверно вы еще раз ему приснитесь, ежели он уснет.

Я объяснил ему, что я хотел этим сказать, и передал мой разговор с генералом Поповичем.

Это было ему очень приятно, так как он не любил австрийцев, хотя я побаивался их, по старой памяти. В нем проснулось сердце славянина, и он сказал мне, что нам необходимо быть тесно сплоченными и не поддаваться немцам, так как мы славяне, а не немцы. Он совсем было разошелся на эту тему, но в тот момент в комнату вошли неожиданно Замойский и Рустем-бей; порыв славянина смолк и он начал превозносить австрийское войско.

LХІ.

Обед у генерала Коронини. — Приезд Дервиш-паши — Замойский и его политика. — Претенденты на звание господаря Румынии. — Решение Порты относительно назначения князя Стирбея господарем. — Переход в Браилов. — Прием, оказанный нам Ефремом Обреновичем. — Пропавшие полки кавалерии. — Грандиозная охота. — Вступление в Браилов: польские жиды и жидовки.

На другой день по прибытии австрийцев, генерал Попович, назначенный командующим австрийским войском на время его пребывания в городе, сообщил мне о желании генерала Коронини, чтобы караулы в городе и у застав были заняты австрийцами. Я отвечал, что нахожу это неудобным, так как это имело бы вид, что тут хозяева австрийцы, а войско турецкого султана — гости, коих стерегут австрийцы. По моему мнению было бы лучше занять караулы[680] румынами, которые имеют на то полное право, как хозяева страны, тем более, что они вполне заслуживают доверия, неоднократно доказав свою преданность Турции и ее союзникам и свою готовность воевать за нее. Генерал Попович признал справедливость моих слов, но сообщил мне, что генерал Коронини уже говорил об этом с сердар-экремом и дал ему это поручение повидавшись с главнокомандующим. Я отправился немедленно к сердар-экрему, представил ему все доводы, сказав, что ежели он исполнит желание австрийского генерала, то это будет оскорблением не только нашему войску, коего он состоит начальником, но и самому султану, коего он является представителем; если это случится, то во избежание всяких недоразумений и разногласий, которые могут повлечь за собою массу неприятностей, я прошу назначить комендантом города другое лицо, а мне дать иное поручение.

Сердар-экрем, видимо, был сконфужен. Сказав несколько ничего не значащих фраз он сознался, что подкупленный любезностью генерала Коронини, он обещал ему, в присутствии Замойского и Рустем-бея, предоставить караулы австрийцам, не для того, чтобы стеречь нас, а для пользы службы, чтобы они имели, где содержать арестованных; впрочем, он уверял, что не решил еще ничего окончательно, а только сказал генералу «посмотрим», приказав Рустем-бею переговорить со мною, и не понимает почему он этого не сделал. Одним словом, было видно, что он связал себя обещанием и при всем своем желании не знал как выпутаться из него. Мне стало жаль его, вместе с тем я чувствовал, что не следует поддаваться австрийцам и ставить себя в зависимость от них. По моему настоянию, сердар-экрем написал генералу Коронини, что караулы могут быть заняты австрийцами только в течение 48 часов, и что мне, как коменданту города, приказано войти в соглашение с генералом Поповичем относительно распределения службы между войсками. Такого содержания письмо было отправлено генералу Корорини при мне.

Я переговорил с румынскими властями и с каймакамом, и по соглашению с ними, на городской площади, против театра, была сооружена в двое суток деревянная гауптвахта, которая была занята румынским войском. В дневном приказе по полку я объявил, что эта гауптвахта есть городская гауптвахта, а те караульни, которые находятся на других улицах, будут заняты австрийцами, которые будут помещать туда своих арестованных. Я заявил генералу Поповичу, что настаиваю на том, чтобы у застав караулы были заняты румынским войском. Что касается патрулей и других служебных обязанностей, то ежели генерал Коронини не полагается на усердие [681] и бдительность румын, то казаки, как люди умеющие говорить на славянских и иных европейских языках, будут нести эти обязанности наравне с австрийцами; мною сделано уже об этом представление, одобренное Омер-пашею, и я от него не отступлю.

Генерал Коронини питал какую-то особенную боязнь и антипатию к эмигрантам вообще и ко всему, что имело к ним какое-либо отношение; услыхав об этом от генерала Поповича, я решил воспользоваться этим, чтобы учинять ему всякие неприятности. Так например в казармах близ Котроченского дворца помещалась пехота и артиллерия, состоявшая под командою Измаил-паши; эти казармы очень понравились генералу Коронини и он приказал поставить туда, как бы временно, батарею австрийской артиллерии; а затем и вторую батарею, намереваясь таким образом постепенно вытеснить из этих казарм турок. Измаил-паша жаловался мне на это; тогда я приказал поставить в эти же казармы два эскадрона казаков, рядом с австрийской артиллерией, которая и суток не пробыла в соседстве с ними и была переведена в другое место.

Омер-паша сообщил мне, что генерал Коронини чрезвычайно озабочен обедом, который он хотел дать турецкому войску в ответь за обед, коим оно угощало австрийцев; но его крайне смущало при этом, как он высказал откровенно Омер-паше, присутствие в турецком войске массы польских и венгерских эмигрантов и он просил дать ему дружеский советь, как ему поступить в этом случае? Меня насмешила наивность командующего австрийским войском; ведь Омер-паша сам был эмигрант и даже более того, он был дезертир австрийского войска. Я предложил дать ему дружеский совет не приглашать вовсе поляков, так как ни я и никто другой, конечно, не примете его приглашения; исключение нас из числа приглашенных можете показаться обидным только сердар-экрему, как начальнику войска, но отнюдь не нам; мы относимся с этому совершенно равнодушно. Омер-паша или правитель его канцелярии передал Коронини весь наш разговор, и австрийский генерал прислал мне на другой же день приглашение на обед; я надписал на пригласительном билете, что я поляк и эмигранте, хотя и служу в войске султана, и поэтому приглашения его принять не могу.

Весть об исключения нас из списка приглашенных разнеслась по городу; Халим-паша, полюбивший меня, принял это горячо к сердцу и не поехал на обед, точно также как и некоторые другие офицеры турецкой кавалерии, бывшие под моей командою. Кроме военных комиссаров и английских журналистов, из иностранцев, т. е. не турок, на обеде присутствовали только сердар-экрем и [682] Рустем-бей (Вольский), из коих один был дезертир, а другой высланный эмигранте.

Я привожу эти, сами по себе незначительные факты в доказательство того, как велика была недобросовестность союзной Австрии, представителем которой являлся такой человек, как генерал Коронини, и какая разница была в его поступках по отношению к нам в сравнении с тем, как относились к нам русские.

Австрийцы требовали для своего войска: перин, матрацов, подушек, кофе с молоком и даже пестуней-румынок, которые бы ухаживали за противными австрийцами; они смеялись над местными жителями и преследовали их за то, что они выказывали преданность турецкому правительству и были готовы служить нам. Смело могу сказать, что я один заступался за румын и воевал за них с австрийцами и турками; имея в виду их собственную пользу и интересы Польши и Турции, я хотел поднять их значение, окружить их почетом и уважением и пробудить в них сознание своих собственных сил и достоинства; могу сказать по совести и по прошествии многих лет, что румыны всех сословий заслуживают по большей части, уважения и что им предстоит великая будущность, если прекратятся австро-венгерские интриги и влияние немцев, ежели они сблизятся со славянами и будут готовы действовать в то время, когда Россия найдет, что ей настало время выступить с ее славянской политикой. Тогда Румыния может составить самостоятельное государство или федерацию с прочими славянскими народами, а до тех пор румынам следует ограждаться от немцев и венгерцев, отстаивать свои права и служить верою и правдою султану, своему ленному монарху.

Мои отношения к Владиславу Замойскому были с виду весьма дружественные, он просиживал у меня целые дни и вообще проводил со мною время, несмотря на то, что жил довольно далеко, в доме князя Карла Гики, ревностного сторонника Австрии. Мне сообщали из Стамбула и из Парижа, из самых верных источников, что Замойский, перед отъездом из Парижа, передал лорду Пальмерстону посланную князю Адаму копию с заявления украинского и бессарабского комитетов; это было причиною, что Высокая Порта должна была оставить это важное дело без последствий; об нем уже знали в Англии и Австрии, и эти державы зорко следили за тем, чтобы оно не было приведено в исполнение; в Польшу были посланы, от имени князя Адама и от монастыря смертвыхвстанцев, циркулярные послания, воспрещавшие полякам принимать участие в войне и ехать в Турцию для поступления в легионы или в другие войска, в которых служили поляки; им повелевалось сидеть смирно и ожидать на месте, [683] пока красные штаны, т. е. французы, не появятся в Кракове, Варшаве, Вильне и Киеве.

Разумеется, нельзя было предположить, что эти циркулярные послания и в особенности упоминание о красных штанах покажутся полякам достаточно убедительными, но все же иные могли последовать совету и не поехать в Турцию, не желая подвергать опасности свою жизнь и имущество; другіе могли поступить так вследствие отсутствия политического смысла — недостатка, столь глубоко укоренившегося в поляках, что он стал как бы их второю натурою.

Демократы, привыкшие к уличным беспорядкам и к эмиссарской деятельности, которая, не угрожая ни малейшей опасностью, давала возможность нажить копейку, страшно испугались настоящей войны, разъехались из Стамбула и более не возвращались. Они были этот раз совершенно согласны с Отелем Ламбер, что следует обождать красных штанов, и со своей стороны разослали циркулярный послания, написанные в том же духе: одним словом, красные штаны должны были явиться для Польши и для поляков тем, чем было знамя пророка для ислама и для мусульман, т. е. призывом к священной войне за веру и отчизну, с тою лишь разницею, что знамя пророка призывало мусульман к войне, а красные штаны сами должны были завоевать Польше и полякам свободу и спокойствие, так что полякам не пришлось бы проливать кровь. Как же было не ждать красных штанов? Поляки их и ожидали.

Несмотря на это, я надеялся, что когда военные действия были перенесены в Румынию и приближались к Пруту и к границе Польши, то Замойский пойдет со мною рука об руку, и что я буду иметь в нем помощь и поддержку. Я ошибся! Так например, однажды я прочел ему письмо, полученное от Матюрина-Цора, первого драгомана французского посольства, который был со мною в самых дружеских отношениях и всегда был расположен к Турции и к Польше. Он писал, что Наполеон III, по-прежнему, желает соединить польскую справу с Восточным вопросом и что-нибудь сделать для поляков в эту войну, но осуществлению этих планов много мешает Англия; впрочем, дело можно еще поправить, если поляки захотят начать повстание; поэтому он убеждал меня придать этот смысл стремлению поляков поступать в ряды нашего войска, говоря, что мы этим дадим императору возможность устроить так, чтобы эта война послужила к благу Польши. Содержание этого письма было сообщено мною еще ранее Решид-паше, и в Стамбуле, на средства турецкого правительства, были отпечатаны прокламации к полякам, которые вез к нам, как мне писали, Дервиш-паша, дивизионный генерал, ехавший в качестве политического комиссара в Румынию. [684] Решид-паша писал мне, между прочим, что если будут какие-либо признаки, что в Польше готовится восстание, то он войдет в соглашение с Наполеоном III и употребить все свое старание к тому, чтобы целью войны было поставлено, между прочим, восстановление Польши в ее прежних границах, возвращение Крыма и Кавказа в ленное владычество Порты и превращение Черного моря в турецкое море.

При чтении этого письма на лице Замойского ясно выразилось неудовольствие; он молча возвратил мне письмо; несколько минуть мы просидели молча; наконец он сказал, что только Австрия может объявить войну России с пользою для себя и с надеждою на успех, ибо она может дать в основу будущей Польши вполне организованную Галицию с сильной регулярной армией; поэтому мы должны заискивать у нее, чтобы получить из ее рук Польшу.

Я спросил, не для того ли и он сражался вместе с венгерцами против Австрии, чтобы снискать ее расположение?

Он отвечал: «я знал, что это не более, как шутка, ибо без Австрии венгерцы не могут сохранить своей самостоятельности; это было похоже на домашнюю ссору между мужем и женою; не имея возможности быть на стороне жены, чтобы не лишиться популярности, я состоял при муже, чтобы видеть, чем кончится эта потеха».

Несколько дней спустя Замойский пришел ко мне рано утром с Балшем, молдаванином; они прочли мне длинную записку, в которой предлагалось присоединить к Румынии Бессарабию до Днестра и передать ленные права над Молдавией и Валахией Австрии взамен уступки ею Польше Галиции; княжества должны были сохранить все права и привилегии, какими они пользовались в настоящее время, с правом избирать самим господаря или чтобы он назначался австрийским правительством так, как назначается в настоящее время бан Кроатии.

Окончив чтение записки, Балш сказал: «почему бы нам не избрать господарем графа Владислава Замойского? Его предок, Ян Замойский, мог бы быть господарем; он сам не захотел этого, но имел на то право по своей жене, Гризельде Баторовне. Признав Замойского господарем, Австрия дала бы этим новое доказательство своего доброжелательства к Турции, а посадив на польский престол одного из эрцгерцогов, она низвела бы Россию в число азиатских держав и раз на всегда обеспечила бы цивилизованные государства Европы от варварских нападений славян».

Замойский ничего не говорил, только улыбался, а я подумал, что румынская казна или правительственная касса годилась бы для увеличения железного фонда.

В то время, как Балш старался, таким образом, провести [685] Замойского в господари, а Замойский мечтал восстановить Польшу при помощи Австрии, румынский публицист Элоадес выводил род Омер-паши из Баната румынского и доказывал, что Латач переделано из Latus, как звали одного из предводителей легионов Трояна, поселившегося в Дакии, что Латусы были люди военные и много лет сражались в других странах, ища случая отличиться на войне.

Таким образом, явилось два претендента на звание господаря Молдавии и Валахии. Замойский метил на казенный фонд, желая приобщить его к железной кассе, а Омер-паша просто добивался титула правящего князя.

Спор о Латачах или Латусах стал известен всему Бухаресту, и так как румыны относились к Омер-паше не особенно дружелюбно, то они постарались представить этот вопрос в смешном виде.

Приехал наконец и политический комиссар, дивизионный генерал Дервиш-паша, получивший воспитание в Англии; он хорошо говорил по-французски, был прекрасно образован, даже можно сказать был человек ученый и в высшей степени справедливый. С ним приехал Хуршид-эффенди (впоследствии паша и мушир) и Дауд-эффенди, армянин, впоследствии также паша и министр общественных работ, который, наделив Турцию Гиршем, с его железной дорогой, не захотел извлечь из нее выгоды, а уехал добровольно со своими миллионами в Валахию, где и поселился.

Оригинальна была наша деятельность в Румынии; трудно было подыскать для нее какое нибудь название, которое объяснило бы, для чего мы и австрийцы явились в Бухарест, для чего мы там оставались и какую пользу мы приносили военным действиям и дипломатии союзных держав? Русские войска самым спокойным образом уходили в Крым, а мы не только не старались помешать им в этом, но не знали, да и не старались узнать, что они делают. Казалось, будто мы не имели иной цели, как объедать румын и наблюдать за тем, чтобы в Румынии не началось каких-либо волнений, которые могли бы отразиться в Польше и обеспокоить Россию. Молдавию занимали австрийские войска, но они вступали туда по своему обыкновению не спеша, черепашьим шагом; наше войско ни шагу не двигалось из Бухареста; в Добрудже находилась дивизия генерала Ушакова, главная квартира которого была в Измаиле; в Браилове находились еще донцы.

Мои прокламации были разбросаны в Бессарабии, на Украйне, в Подольской и даже в Волынской губернии, но охотники не появлялись; приехало только несколько евреев из Бердичева и один шляхтич из Подольской губернии, Выховский. Поляки, поступившие в наш полк, — таких было, впрочем, немного, — принадлежали к эмигрантам [686] 1831 или 1848 года, поселившимся в Румынии. Приехало также несколько охотников из Парижа. С помощью Градовича я учредил бюро, в котором собирались сведения о движения русской армии и о том, что делалось в Польше и Бессарабии. На основании этих сведений я составлял возможно обстоятельные рапорты, которые я представлял сердар-экрему и посылал в Стамбул.

Румынская знать, по старинному обычаю поднесла сердар-экрему в подарок две тысячи дукатов, Дервиш-паше тысячу дукатов и тысячу мне. Я отклонил самым вежливым образом этот подарок, сердечно поблагодарив за него румын; когда же сердар-экрем стал настаивать, чтобы я принял его, то я сказал, что приму эти деньги лишь в том случае, ежели румыны согласятся снабдить на эту сумму казаков обувью, бельем и мундирами. Сердар-экрем изъявил свое согласие также как и румыны, и для распределения денег составили комиссию, в которую я назначил, с своей стороны, майора Воронича и адъютанта майора Дмитрия Кречулеско. Я велел тотчас напечатать во всех румынских газетах об этом пожертвовании румын в пользу христианского войска султана и о том, что я принял этот дар. Они истратили на мундиры и белье гораздо более тысячи дукатов, да кроме того, князь Кантакузин, каймакам господаря, пожертвовал для казацкого полка десять лошадей. Таким образом, казаки были обмундированы с ног до головы; им были заказаны даже новые шапки, и они снова выглядели красавцами — а не такими оборванцами, какими они вступили в Бухарест.

Наше мирное пребывание в Бухаресте было прервано известием, что князь Стирбей, с соизволения Высокой Порты, назначен румынским господарем и уже выехал из Вены к месту своего назначения. Сердар-экрем наверно ранее знал об этом назначении, но не сделал со своей стороны ничего, чтобы помешать ему; теперь же, когда это было дело решеное, ему вдруг захотелось во что бы то ни стало устранить это назначение. Начали собирать подписи на адрес, в котором говорилось о нежелании румын иметь князя Стирбея своим господарем, начали подготовлять враждебный ему манифестации; все это стряпалось в канцелярии сердар-экрема, что было как нельзя лучше известно генералу Коронини; мне донес об этом префект полиции, который был сторонником князя Стирбея. Я познакомился с этим князем еще в Стамбуле и мы были с ним в самых хороших отношениях. Признательный сердар-экрему за его доброжелательное отношение ко мне, я предупредил его о том, что генералу Коронини известно о подготовляемых враждебных манифестациях, который могут доставить ему неприятность, так как теперь ужо немыслимо отменить назначение князя Стирбея; ежели сердар-экрем полагает, [687] что приезд князя и его пребывание в Бухаресте могут быть опасны для спокойствия края, то лучше задержать его в Журжево. Мое расуждение не понравилось сердар-экрему; Замойский, присутствовавший при нашем разговоре, сказал, что сердар-экрем, который меня очень любит и уважает, надеялся, что я сумею устранить неприязненные манифестации, которые заставит князя Стирбея уехать из Румынии.

Я представил всю затруднительность своего положения, как поляка, которому особенно неудобно иметь столкновение с муширом султана, и заявил, что во внимание к моим неусыпным трудам и моей преданности к султану, мне не следовало бы поручать столь щекотливого дела, и что его лучше всего возложить на Мазгар-пашу, которого, как англичанина, всегда защитит и выгородит лорд Редклифф, тем более, что я не сумею исполнить подобного поручения; в интересах самого сердар-экрема лучше бы вовсе не затевать этого дела.

В тот самый момент было получено известие, что Ахмет-паша, посланный с пятью полками кавалерии и артиллерии для занятия Браилова, подвергся нападению донцов, отступил и, проходя со своим войском по степям, растерял его; четыре полка пропали без вести. Сердар-экрем был чрезвычайно рассержен и взволнован этим происшествием. Я сказал ему, что отправлюсь, с его разрешения, с казаками на розыски пропавших полков и займу Браилов; это будет самая лучшая награда за все мои услуги.

Сердар-экрем согласился на это и назначил комендантом города Мазгар-пашу, а командующим войском Измаил-пашу. Я сдал им немедленно должность, а сам отправился в казармы, где стояли казаки, и выступил с ними на рассвете. Замойский проводил меня в казармы и лично убедился каков был дух этих молодцов-казаков и с какой искренней радостью они приветствовали своего начальника.

Мы встретили пропавшую кавалерию в некотором расстоянии от Манассии; полковые командиры говорили в свое оправдание, что они не могли найти в степи проводников, и не знали как ориентироваться, так как местность им совершенно незнакома. Я спросил, разве у них не было географических карт? Они расхохотались.

— Какую бы они нам принесли пользу? Они могут быть полезны европейцам, а у нас во всем полку не найдется человека, который умел бы обращаться с этими марафетами (штучками) — нас этому не учат.

Я спросил полковника Саулейман-бея:

Да ведь у вас есть молодые офицеры, окончившие военные училища? [688]

— Есть, но они не знакомы с географическими картами; этому в школах не обучают.

Впоследствии, присутствуя на экзаменах в военных училищах в Стамбуле и Адрианополе, я убедился, что ученики рисовали красками только зверей, птиц и цветы; мне ни разу не случалось видеть, чтобы их учили исполнять топографические рисунки. Неудивительно, что офицеры, получившие подобное образование, могли заблудиться в степи со своим полком. В старину, на Востоке всадники ориентировались по звездам, знали употребление компаса, нынче это считается варварством, несовместимым с танджиматом; они от него отстали, а до изучения топографии не дошли и поэтому более годятся в зоологи, орнитологи и ботаники нежели в кавалеристы. Но их нельзя в этом винить.

Другой полковник, Измет-бей, уверял меня, что он спрашивал у всех, где конаки Омер или Халим-паши и где мой конак, но никто не мог этого сказать ему, поэтому он и не нашел дороги.

Четвертый из пропавших полков, по спискам именовавшийся четвертым полком конной гвардии, попался нам на встречу довольно близко к Браилову. При этом полку находился бригадный генерал Юсуф-паша; ни генерал, ни полковник ни за что не хотели вернуться в Бухарест с проводниками доробанцами. Они заявили решительно, чтобы я с казаками отвел их к сердар-экрему или взял бы их с собой, так как они не хотят вторично блуждать по степи и попасть в руки русских! Я не мог вернуться, поэтому взял с собою этот полк и донес о том главнокомандующему.

Такова была наша регулярная кавалерия во время войны с Россией; неудивительно, что сердар-экрем называл казаков глазом, ухом и разумом войска; на без рыбьи и рак рыба, на безлюдье и Фома дворянин.

По пути в Браилов, не помню в окрестностях какой деревни, где у нас была дневка, мы устроили великолепную охоту, напоминавшую времена Тамерлана; человек до четырехсот отборной кавалерии, все превосходные стрелки, с тридцатью румынами и 80-ю борзыми, набранными в окрестностях, рассыпались в таком высоком бурьяне, что в нем мог скрыться всадник верхом на коне; степь, поросшая бурьяном прерывалась нивами и полями, местность была ровная, как пол, нигде не виднелось деревца. Мы охотились без всякого порядка, стреляли куда попало; лисицы, зайцы, волки убегали в разные стороны. Добычей охотников оказалось 600 штук разных зверей, начиная от волков и диких кошек и кончая куропатками.

Эта охота произвела огромное впечатление на румын, никогда не видевших подобного войска. Один местный чиновник, пан [689] Кальбиниано, откомандированный ко мне для особых поручений, написал стихи, в которых, описывая эту охоту, он говорил, что казаки — потомки того славного Сверговского, который с тремя тысячами удальцов оборонялся целых два года в степях Молдавии против мусульман. При мне состояло несколько офицеров румын, улан и доробанцей; они так были воодушевлены этим стихотворением, что некоторые из них записались в казаки, в том числе: младший брат Иоанна Гики и многие другие; даже из простонародья многие записывались в казаки, — и надобно сказать, что все они служили верою и правдою.

В румынах пробуждался военный дух. Этот народ, который считается обыкновенно трусливым, изнеженным, был готов сесть на коня и воевать в то время, как единственными представителями поляков, в нашем войске, были какие-то Ицки, Мойши и Абрамки — бердичевские евреи и один единственный шляхтич Выховский, а господа шляхтичи и демократы сидели по домам, как зайцы в своих норках, ожидая, чтобы красные штаны топнули ногою и крикнули, вставайте же.

Казалось бы, какое значение могла иметь описанная охота? между тем она расшевелила турецкую кавалерию, в ней заговорила татарская кровь, турки начали брататься с казаками, называли их своими учителями, а паша просил меня назначить одного из офицеров с несколькими часами для обучения их кавалерии казацкому строю.

Когда мы подходили к Браилову, местные власти, духовенство, воспитанники школ обоего пола с хоругвями и песнями вышли нам на встречу. Все жители высыпали на улицу, желая взглянуть на христианское войско, составленное из казаков, болгар, поляков и румын, о котором рассказывали так много чудесного. Отдельно шла большая группа жидов с пейсами, в лапсердаках, туфлях, ермолках и шапках, отороченных мехом, точь-в-точь как у нас в Бердичеве. Быть может не одна лисица, украшавшая эти шапки была поймана на моих галчинских полях и при помощи моих славных борзых; мне сделалось грустно при виде этих жидов. В окнах стояли жидовки с цветами в руках; они забросали нас цветами, крича: наше войско, наши, дай Бог вам счастья, дай Бог счастливо вернуться в Бердичев. Трудно было не полюбить этих жидов; невольно приходило на ум: как жаль, что Господь не вложил в сердце поляков таких чувств и такого политического разума, какой выказывали евреи, родившиеся на польской земле! Если бы Господь оказал эту милость полякам, быть может Польша существовала бы поныне.

Перевод В. В. Тимощук.

(Продолжение следует).

(пер. В. В. Тимощук)
Текст воспроизведен по изданию: Записки Михаила Чайковского (Мехмед-Садык-паши) // Русская старина, № 12. 1898

© текст - Тимощук В. В. 1898
© сетевая версия - Тhietmar. 2013
© OCR - Тамара. 2013
© Русская старина. 1898