ЗАПИСКИ МИХАИЛА ЧАЙКОВСКОГО

(МЕХМЕТ-САДЫК ПАШИ)

(См. "Русскую Старину", июль, 1898 г.)

XLVI.

Сношения с черкесами. — Добруджа. — Польские монеты Владислава Замойского. — Приключение с Равским и его возвращение во Францию. — Буткевич в Ботушанах. — Происки польской демократии. — Появление поляков в Стамбуле. — Решид-паша и власти.

Установив сношения со славянами, я решил также завязать их с черкесами и чеченцами, чтобы придать князю Адаму Чарторыйскому более веса в глазах Англии, которая интересовалась этими азиатскими народами гораздо более, нежели славянами. Англия доказывала это всякий раз, когда дела польской справы касались английского кабинета: черкесы и азиатские народы, обитавшие между Черным и Каспийским морями, были в ее руках орудием, которым она тревожила и пугала Россию. Я не хотел иметь ничего общего с англичанами и поэтому всячески сторонился от английской дипломатии, но мне очень хотелось разузнать правду о Кавказе и показать английским дипломатам, что я могу сделать гораздо больше, нежели ее агенты, щедро ею оплачиваемые.

Я слышал от Станислава Краевского и от многих других лиц, что, несмотря на разглагольствование «Times?a» и других газет, английские агенты не заезжали в глубь страны далее как на [436] расстояние полутора часов езды от моря и останавливались близ Анапы, у шапсугов.

Я познакомился с жившим в Константинополе шапсугом Ахмет-агою, с которым я вошел в соглашение и чрез него познакомился с Мехметом-агою — шапсугом, пользовавшимся уважением среди своего племени.

Он хорошо говорил по-русски; я сказал ему без обиняков, что хочу послать агента к Шамилю с письмом от моего имени и получить от него ответ, в котором бы говорилось, что я вошел с ним в деловые сношения. Мехмет согласился взять на себя эту роли, но выразил желание иметь удостоверение от Высокой Порты, что все это делается с ее ведома.

Я отправился к Мехмет-Али-паше с Людвигом Зверковским и сообщил ему о своем плане; Зверковский заявил, что он готов ехать на Кавказ. С Мехмет-Али-пашею было чрезвычайно легко вести дело; не состоя на службе он не подвергался никакой ответственности. Он обещал взяться за это дело и несколько дней спустя пригласили меня к себе и дал Зверковскому на дорогу 25 тысяч пиастров и хорошо нагруженный корабль.

Зверковский, который поехал на Кавказ под именем Каракрак-бея, накупил товаров, полотен, ситцев, всевозможных уборов, имевших на Кавказе ценность денег и ценившихся даже дороже денег, а я дали ему письмо к Шамилю, предлагая шейху от имени князя Адама Чарторыйского действовать совместно на Кавказе и в Европе. Снаряженный таким образом, Зверковский приехал благополучно в Джубу, откуда отправился к Шамилю.

В Добрудже наши дела шли прекрасно. Равский действовал ловко и энергично, но несмотря на это его постигла неудача. Из Парижа был прислан в распоряжение агентства Антон Илинский. Согласно полученному приказанию я послал его в Добруджу, дав ему в спутники Ахмета-Тефик-бея или Пулавского, который знал турецкий язык и был знаком с местностью.

Илинский не сказал мне, что Владислав Замойский, благословляя его на путь в Добруджу, дал ему с собою целый мешок медалей с портретом князя Адама, которые были выбиты в Англии и должны были заменить казакам и татарам польские монеты. Новые агенты были встречены в Кюстенджи Равским. Переговорив с ним они дали ему эти медали для раздачи народу, чтобы этим облегчить агентству первые шаги на новом поприще, а сами веселились в Кюстенджи и только несколько дней спустя отправились в Тульчу, где должны были основаться. [437]

Тем временем Равский добросовестно раздавал медали; народ брал их охотно, но евреи не хотели их брать даже в уплату за водку. Вдруг разнеслась весть о появлении в крае фальшивых монет; Равский и Краевский, которые не отпирались от того, что они раздавали медали, впрочем бесплатно, были арестованы и по производстве следствия Равский были выслан в Стамбул, а Краевский — к жене в Кавгаджию. Вернувшись в Стамбул совершенно измученный и сконфуженный, Равский уехал во Францию, а оттуда отправился в Галицию.

Отделавшись таким образом от Равского, новые агенты начали по своему хозяйничать в Добрудже. Чтобы отделаться от Будзинского, они придумали иной способ. Однажды в его квартиру явилась целая толпа бурлаков и пьяных, крича:

— Батька, атаман, пора, идем на москаля.

Местные власти не обратили на этот случай особенного внимания; им было не в диво, что отож-биры, как звали бурлаков, гуляют и шумят, но в Тульче находился агент русского правительства; он взглянул на эту манифестацию иначе, потребовал, чтобы местные власти арестовали Будзинского и бывших с ним поляков. Прежде нежели мудир собрался послать кавасов, Дубровчиц и Радишевич успели предупредить Будзинского, посадить его на австрийскую лодку и перевезти в Галац. Ахмет Пулавский бежал в Кюстенджи, а Илинский, переодетый монахом, — в Филици. К несчастью он подвыпил в дороге и был арестован в какой-то корчме, закован в кандалы и отправлен в Рущук, где просидели три месяца в заточения. Только благодаря моим стараниям его перевели в Стамбул, где он были выпущен наконец на свободу благодаря заступничеству Мехмет-Али паши. В благодарность за то, что его освободили, он принял магометанство, переменив свое имя на имя Магомета-Искин-дер-Иллаги бея; его определили майором в артиллерию, назначив ему жалованье и паек и отдали его в мое распоряжение.

Я нарочно послал Илинского, в то время уже Скиндер-бея в Добруджу, чтобы показать местным жителям и властям, что мы одержали верх и имеем вес в глазах правительства; это произвело весьма выгодное дли нас впечатление.

Михаил Будзинский спрятался у боярина Гики, в окрестностях Галаца, и вместе с ним посетил Яссы и Бухарест. Товарищество польских демократов имело своих агентов в этих городах, где оно вело довольно деятельную пропаганду между румынами эксплуатируя в то же время местных жителей, которых они пугали эмиссарами, если они не откупятся; бедный люд беспрекословно платил эмиссарам все, что от него требовали. Появление Будзинского и [438] ласковый прием, оказанный ему румынами, с коими я был знаком еще в Париже, встревожил демократов. Один из них, по фамилии Филонович, занимавший какую-то должность при г-же Потоцкой, самый деятельный из агентов демократии и самый счастливый сборщик податей, сделал чрез третье лицо донос на Будзинского русскому консулу, описав ему в ярких красках случай бывший в Тульче и связав его пребывание и поездку в Румынию с этим происшествием — Будзинскому пришлось бежать; он был поставлен доносом в такое неприятное и опасное положение, что удрал в Стамбул на парусном судне в одном нижнем белье, а оттуда поспешно выехал во Францию.

Агентство в Добрудже было в плохих руках. Присланные из Парижа Сефельс-де-Сольденгоф и Хорват Еленский, люди прекрасно образованные и весьма даровитые, не были однако достаточны знакомы с обычаями и нравами Востока и с местным языком, чтобы занимать это место. Поэтому я был в крайне затруднительном положения, когда из Боснии вернулся Юлиан Корсак с Тагир-пашею.

Описывая характер босняков Корсак говорил: это ни дать ни взять наша польская шляхта: у них происходит такие же неурядицы, каждый точно также хочет действовать по своему, никого не слушая. Это такие же неудачники как наши поляки, а многие из них такие же гуляки и пьяницы как наши шляхтичи. Когда дело дойдет до драки, так только держись, самому черту от них не поздоровится, а когда им придет фантазия бежать, так ни один заяц не сравнится с ними, и лучшая борзая их не догонит; когда они затеют бунт, их ничем не удержишь, а когда их хотят наставить на путь истинный, толку не будет. У них бесполезно вести пропаганду, составлять для них списки, правила; все это не про них писано, достаточно крикнуть: братья, на коней! Босняков, как поляков, можно подбить на всякое безрассудное дело, они не спросят: куда их ведут и для чего? Но еще не родился тот человек, который мог бы наставить их на хорошее дело. Я хорошо понял их и изучил; поэтому смело могу сказать, что лучше и выгоднее иметь дело с ксендзом Филиппом Пашаличем, нежели со всеми босняками вместе взятыми.

Юлиан Корсак был прав; поэтому я и привожу его слова. Взяв с собою Корсака и Буткевича я отправился в Кюстенджи, а оттуда в Тульчу. Первого я оставил главным агентом в Добрудже, а Буткевича, снабдив рекомендательными письмами в Валахию и Молдавию, отправил в этот край с поручением разузнать, что предпринимает демократия в южной Галиции. Мне сообщили из Парижа, [439] что там что-то затевается, и указывали на Ботушаны как на революционный центр.

Первое донесете Буткевича было чрезвычайно интересно; он доносил, что в Ботушанах собираются эмиссары товарищества демократов с намерением пробраться в Галицию, не только для пропаганды, но и для подстрекательства народа к революции, причем они хотят не только отделаться от иноземной власти, но и от польской шляхты. Некоторые из этих эмиссаров проникли до Черниовиц, но большая часть находилась в Мультанах. С другой стороны, Филанович, один из главных агентов этих эмиссаров, должен был войти в сношение с офицерами штаба русского корпуса или дивизии, квартировавшей в Кишиневе и его окрестностях. Филанович, прибывший в Ботушаны, сообщил на одной из бесед в присутствия Буткевича, что он уже вошел в сношение с генералом, командующим дивизией, и с полковником, начальником его штаба. Это было очевидное доказательство происков демократов как в Валахии и Молдавия так и в Галиции; пятый корпус русского войска стягивался к Днестру и Пруту.

В это самое время прибыл из Лондона Решид-паша, назначенный министром иностранных дел, а Риза-паша вернулся снова к управлению военным министерством. Лица; вошедшие в состав нового министерства, были на подбор люди с положением, знатного происхождения; о самом Решид-паше смело можно было сказать, что вряд ли на свете нашелся бы еще человек, у которого сердце согласовалось бы так с разумом как у него.

В тот год в Стамбуле стали появляться поляки. Прежде других появился князь Роман Сангушко, который, оставив службу на Кавказе, приехал нарочно в Стамбул, чтобы видеть деятельность польского агентства. Я сердечно приветствовал этого благородного человека, который не раз уже доказал свою любовь к отечеству и свою честность. Вслед за ним прибыл Камилл Пиотровский из Дрылова, мой знакомый, сосед и даже родственник; он вез больную жену в Италию. Затем приехали Юлиан Дзедушицкий, богатый галицийский помещик, имевший конские заводы, доставшиеся ему по наследству от Вацлава Ржевусского и которые пользовались громкою известностью.

Наконец, приехали два чудака: Ланданский, сын презуса Виленского суда, повстанец 1831 г., который был впоследствии инженером во Франции, женился на француженке, с которой года четыре жили до брака и которую его приятель-литвин увез на другой же день после свадьбы в Чили; бедный Ланданский сошел с ума, и так как литвин, похитивший его жену, был демократ, то он ездил [440] из города в город, с места на место, преследуя демократов. С этой целью он приехал в Стамбул и гонялся по улицам этого города с палкою за польской голытьбою, которая причисляла себя к демократии, быть может только потому, что она была голытьбою. Турки над ним смеялись. Так как он были ревностным католиком, то лазаристы отвезли его на остров Сонторин, где ему дали место звонаря; он позванивал в колокола и попивал вино, называемое ночным, потому что виноград, из которого оно приготовлялось, сбирали ночью.

Со вступлением в должность Решида-паши в Оттоманской империи снова начались реформы; к сожалению между Риза и Решид пашами не могло существовать согласия; тот и другой хотели властвовать и безраздельно пользоваться доверием монарха; это порождало между ними страшное соперничество, которое мешало реформам и не дало Турции возможности достигнуть той степени совершенства, о которой мечтал Решид-паша. Это соперничество поддерживалось Англией, которая до появления во французском посольстве такого тонкого дипломата, каков был де-Буркене, имела огромное влияние на политику Оттоманской империи и руководила ею по своему усмотрению. Сер Стратфорд Каннинг, впоследствии лорд Радклифф, ненавидел Риза-пашу, который был расположен к французскому посланнику, ибо де-Буркене не повелевал им, не притеснял его, но давал ему дельные советы. Риза-паша не выносил грубое и невежливое обращение лорда Радклиффа, которого называли в шутку турецким султаном в миниатюре, и не терпел английских драгоманов, которые во все вмешивались и изо всего хотели извлекать пользу. Решид-паша были европеец, был ловок и лучше понял характер лорда Радклиффа; он видел, что это была бодливая, но не особенно страшная корова. Он ловко умел внушить строптивому англичанину чрез посторонних лиц свои мысли и желании, который тот принимали за свои собственный и энергично поддерживал; тогда Решид-паша делать вид, что он не соглашается с желанием лорда Радклиффа; тот настаивал, турецкий министр мало помалу уступал и наконец со всем соглашался. Англичанин тешился как малый ребенок, что дело вышло так, как он хотел, не зная, что Решид паша руководил им как умная нянька руководить капризным ребенком. Оба были довольны; все делалось по желанию Решида, но он не мог поверить Риза-паше свою тайну — не мог объяснить ему, каким образом он водил за нос английского посланника. Посланник же, возмущенный несговорчивостью Риза-паши, постоянно возбуждали недоразумения и ссоры между этими двумя турецкими сановниками. [441]

XLVII.

Несколько слов о событиях в Румынии — Хлопоты староверов. — Организация старообрядческой церкви в Турции. — Резня в Галиции. — Вступление турок в Румынию. — Омер Луфти-паша. — Отъезд Людовика Зверковского на Кавказ. — Письмо к Шамилю. — Его ответ п письмо султана Давиеля. — Несчастный случай с Каракрак беем. — Его возвращение в Стамбул.

С возвращением молодых румын на родину из Парижа, Лондона и других столиц Европы, где они кончали курс наук, начались различные манифестации в демократическом духе, которые чрезвычайно тревожили местные власти и даже соседние правительства, Россию и Австрию. Румынская молодежь бросилась в демократическую пропаганду с увлечением и пылом, свойственным новичкам, входила в сношения с демократами всего света, хотела уничтожить все старое и устроить все по новому. Весь цвет румынского общества принимал участие в этих манифестациях, которые я не описываю подробно, так как они не имели ни малейшего отношения к польскому агентству князя Адама, с которым румыны сблизились уже тогда, когда им пришлось эмигрировать в Стамбул.

Во главе тех лиц, по инициативе которых начались сношения между румынами и нашим агентством, стояли: Иван Гика, бесспорно, самый даровитейший из румын, с коим я познакомился еще в Париже, три Голесские, Рудольф и два Александра, Дмитрий Кречулеско и многие другие.

В Румынии не было настоящего восстания, там происходили только одни манифестации, да появился отряд человек в сорок поляков и демократов, которые заняли монастырь в окрестностях Скулян. Предводителями этого отряда были Филонович и Лаго, которые уверяли, что у них есть единомышленники среди офицеров русского войска, стоящего в Бессарабии, и что им удастся склонить на свою сторону войско. Эта ребяческая и бестолковая выходка заставила двинуть русское войско за Прут; вооруженный отряд поляков обратился в бегство; никто из них не были пойман.

В то время, как наше внимание было обращено на события, происходившие на Дунае, в Стамбуле приехал Гончаров с двумя монахами-староверами, Павлом и Олимпом. По указу императора Николая, старообрядческие монастыри были закрыты, молодые священники и монахи были сосланы на Кавказ, остались одни старые попы, новых было запрещено посвящать и староверчеству угрожала гибель за недостатком священников. Белокрыница и три — четыре деревни около [442] нее издавна были населены староверами, выходцами из России (Белокрыницкий монастырь находился в Австрии и с давних пор был главным местом, где поставлялись раскольничьи епископы и священники), число которых увеличилось за последнее время, но в этом поселении точно так же, как в Добрудже, не было епископа, имеющего право посвящать в священнический сан. Тогда староверы обратились к князю Меттерниху с просьбою дать им епископа, приложив к своему прошению изрядную сумму денег. Князь Меттерних отвечал, что он не может этого сделать точно так же, как не может признать епископа, которого они сами себе поставят; если же они найдут епископа, который, будучи посвящен греческим патриархом, согласится перейти в старообрядчество, таковой епископ будет признан австрийским правительством и будет пользоваться правами и преимуществами, подобающими его сану. Вследствие этого помянутые монахи с Гончаровым приехали ко мне, прося им помочь и не отказать в совете.

С помощью ксендза Филиппа Пашалыча был найден епископ, высланный не задолго перед тем из России за пьянство; он был из арнаутов, говорил по-славянски и жил в то время в Константинополе, получая самую ничтожную пенсию. Он сразу согласился на наше предложение, получив за это две тысячи пиастров, из коих половину оставил своим родным, а сам отправился в Белокрыницу. Князь Меттерних, получивший по этому случаю еще изрядную сумму денег, велел признавать его официально, но Будкевич, бывший в то время в Белокрынице, недоверчивый, как все литвины, советовал нам посвятить как можно более священников, отправив их в Россию, и также посвятить нескольких епископов, которые останутся в Добрудже и Белокрынице, уверяя, что князь Меттерних выдаст нашего епископа по первому требованию России. Последовав его совету, мы посвятили нескольких епископов для Добруджи и большое число священников для России.

Как Буткевич предсказывал, так и случилось. По первому требованию России епископ был вызван в Вену и должен был поселиться в Австрии, где он жил спокойно. Белокрыницкие епископы не были признаны Австрией, но епископы, посланные в Добруджу, были признаны Высокой Портой, благодаря стараниям нашего агентства; староверы имели таким образом свое собственное высшее духовенство и дальнейшее существование их было обеспечено.

Решид-паша прекрасно понимал силу старообрядчества и выгоду, которую можно было из него извлечь. [443]

Успех этого дела сблизил наше агентство со всеми староверами, проживавшими в Добрудже и в Галиции, и вследствие этого все казаки, жившие в Турция, подчинились непосредственно нашему влиянию и были готовы откликнуться на наш зов, ибо староверы готовы на всякие жертвы ради своей веры. На содержание старообрядческой церкви со всех сторон стекались щедрые пожертвования; из Москвы было прислано русскими кредитными бумажками семьдесят пять тысяч рублей серебром на имя Аллеона, турецкого банкира, для передачи их в распоряжение Гончарова. В Добрудже, во Славе, были сооружены огромные здания для митрополической церкви, для помещения епископа, семинарии и монастыря.

Вскоре после этого произошла резня в Галиции, которая была новым поцелуем Иуды со стороны немцев, но поляки, подобно Христу, все простили, все забыли, и, кажется, были готовы подставить другую щеку для подобного же поцелуя. Я не буду описывать всех ужасов этого кровопролития, но считаю долгом напомнить, что славянская Россия не только оберегла свои польские провинции от подобных ужасов, но не допустила их и в русской части Галиции. Славянская Россия защитила отрекшихся от славянства поляков от немцев, которые собирались истребить их в благодарность за многочисленные услуги, оказанные им поляками.

Вскоре после этого Румыния была занята русскими и турецкими войсками. Фуад-эфенди были назначен турецким комиссаром, а Омер-Луфти-паша — начальником оккупационного войска. Это был кроат, по имени Михаил Латач, служивший прежде фельдфебелем в пограничном Отокарском полку; имев неприятности с местными властями, он бежал в Боснию, приняли мусульманскую веру и в 1827 г. вместе с боснийскими башибузуками сражался против России. По окончании войны он отправился в Стамбул и поступили в придворный штат к садр-азаму Хозрев-паше со званием ибрик-тара. Хозрев отлично знал, что все иноземцы, принимавшие магометанство, служили всегда с отличием в турецком войске, потому он окружали себя греками, грузинами, славянами, которые переходили в магометанство; некоторых он посылал за границу для довершения их образования, других употреблял сообразно с их способностями на службе в войске или в военном министерстве. Это была несомненно одна из величайших услуг, оказанных им турецкому правительству, ибо он ввел таким образом в турецкую армию новый элемент, полный энергии и дарований, который много облегчил впоследствии Риза-паше сформирование превосходного и храброго турецкого войска.

Людовик Зверковский отплыл из Стамбула зимою, когда на море [444] свирепствовали сильнейшие бури; это было единственное время года, когда черкесы могли переплывать на своих ладьях к берегам своего отечества, ибо за прибрежной полосою Россией был учрежден столь строгий надзор, что в остальное время года ни одна лодка не могла пристать к кавказскому берегу не будучи замечена.

Всю весну и лето мы не имели от него никаких известий, но в начале осени Ахмет-ага, агент черкесов в Стамбуле, привел ко мне абадзеха, который были в Мекке и видел Зверковского в Джубе. Он уже возвращался из своего путешествия, но был тяжело ранен и хотя жизнь его была вне опасности, но он не мог особенно скоро прибыть в Стамбул, куда, по словам абадзеха, он думали направиться.

С первым пароходом, отплывшим на Кавказ, я отправил Зверковскому новый запас товаров, чтобы у него хватило всего нужного, и написал ему письмо, убеждая не оставаться долее на Кавказе, а ехать в Стамбул лечиться.

Зверковский возвратился до наступления зимы и рассказал о своей экспедиции следующее: когда он прибыл в Джубу, Мехмед-бей созвал главных беев-шапсугов, ногайцев и абадзехов. Он представил им Каракрак-бея, прочел им и сообщили содержание всех писем Мехмет-Али-паши, который имели силу и значение фирманов Высокой Порты. Каракрак-бей был ими принять со всевозможными знаками почета и уважении и участвовал во всех их совещаниях: братья Засы-Оглу употребили все свое влияние, чтобы облегчить ему дорогу к Шамилю и свидание с шейхом. Хаджи Шумов выражал опасение, как бы Шамили не появился у черкес, не захватил бы над ними власть и не стал бы управлять ими так же деспотично, как он правил чеченцами, лезгинами и другими кавказскими племенами. Этот черкесский бей, славившийся своим умом, говорил о Шамиле: «пусть шейх Шамиль себе воюет, мы также будем воевать, но пусть он не думает нами управлять; быть под его властью тяжелее, нежели под властью турок в то время, когда они владели Анапою. С турками можно было нажить деньги, а с Шамилем не снесешь и головы. Если бы дело дошло до этого, то лучше подчиниться власти могущественного и сильного русского царя, который требует от нас только повиновения, но не посягает на наше имущество в охраняет жизнь своих подданных».

Почти все черкесы разделяли его мнение, так как многие из них имели сношения с русскими властями, получали от них пенсии и подарки. Впрочем любовь к свободе или, лучше сказать, к анархии была в крови этих людей.

Хаджи-Измаил, со своей стороны, был против того, чтобы [445] черкесы входили в какие-либо сношения с англичанами из боязни, чтобы они не воспретили им торговлю невольниками, которая доставляла жителям большой доход.

Поэтому было условлено, чтобы Каракрак-бей, явись к Шамилю, высказал ему совершенно точно и определенное желание Высокой Порты, а именно, чтобы Шамиль вел войну в Дагестане, а черкесы на Лабе и Кубани, и чтобы эти два войска никогда не соединялись и не действовали вместе. С таким поручением Каракрак-бей отправился в сопровождении двенадцати всадников. Они переправились благополучно чрез горы и добрались уже до последнего ночлега на границе Осетия, как вдруг ночью послышались выстрелы и громкие стоны в той избе, где ночевали Каракрак-бей; вошедшие туда его люди увидели, что он был весь изранен и обливался кровью. Всадники тот час помчались во все стороны догонять убийцу, но никого не нашли; четверо из них пропали, однако, бесследно. Сопровождавший Каракрак-бея черкес Засы-Оглу советовал послать с письмами к Шамилю двух человек и ожидать от него ответа. Так и сделали. Посланные вернулись с ответами шейха Мехмету-Али-паше и мне. В письме к Мехмету-паше он говорил, что признает власть султана своего монарха и калифа. Превознося по восточному обычаю могущество и власть султана и выразив свою преданность и покорность ему, Шамиль писал, что он имеет достаточно войска, чтобы бороться с врагами веры и народа, что он ни в чем не нуждается, но готов повиноваться всем приказаниям султана и с нетерпением их ожидает. В письме, адресованном мне, Шамиль писал, что ему известна храбрость польского народа, что он рад заключить с ним союз и просит меня довести до сведения моего начальника, что отныне он будет смотреть на всех поляков, которые приедут к нему, как на своих детей, что они будут причислены к его мюридам. К этим письмам, написанным по-турецки, по арабскими и персидскими буквами, так что их мог разобрать только самый образованный турок, было приложено письмо ко мне на русском языке от Даниеля султана Элисуйского, который объяснял обстоятельно все желания Шамиля и предлагал полякам заключить союз и действовать впредь общими силами. Он уверял, что Шамили всегда будет верным и надежным союзником, и говорил, что поблизости от них живет довольно много поляков, которые могли бы образовать войско и быть полезны только под начальством поляка и что они ждут этого начальника. [446]

XLIII.

Посылка Гордона на Кавказ. — Кибризли-Мехмет-паша. — Волнение в сербском воеводстве. — Предложение сербов. — Посылка агентов в Сербию. — Поручение, возложенное на Терлецкого в Галиции.

В моем донесения о результат экспедиции Людвига Зверковского на Кавказ, я высказал мнение, что я не предвижу ни в настоящем ни в будущем никакой пользы для польской справы от сношений поляков с черкесами и даже с самим Шамилем. Они не могли принести пользы и Турции, как государству, ибо черкесы не хотели признавать власти турок, которых они хорошо узнали в то время, когда турки владели Анапою. Черкесы говорили, что они предпочитают туркам русских и хотели бы иметь с турками только религиозные отношения, да продавать им невольников и приобретать от них все нужные предметы, оружие и амуницию; они не только не хотели заключать союза с Шамилем, но не хотели даже действовать с ним вместе и высказывали желание, чтобы каждый из них воевали самостоятельно, на свой страх. Шамиль, доносил я, относится, вероятно, к султану точно так же, как черкесы, ибо иначе он давно уже признал бы его верховную власть не ожидая нашего посредничества. Наконец, черкесы точно так же, как чеченцы, жители гор, которые гораздо более привязаны к своей родине, нежели жители равнин; они готовы совершать набеги и разбои в соседних русских поселениях, но их никогда нельзя будет убедить двинуться на Россию, подобно Батыю, чтобы подать руку помощи полякам, которые могли бы напасть на нее одновременно с другой стороны. Поэтому гораздо лучше искать поддержки в Бухаре, Хиве и у степных киргизов. В конце моего рапорта я высказал твердое убеждение, что на Кавказе можно действовать только совместно с черноморскими, азовскими и линейными казаками, что на первых можно подействовать историческими воспоминаниями о бывшей Сече, а на линейных казаков — политическими идеями и старообрядчеством, так как между ними, говорят, много староверов и поляков, сосланных рядовыми на Кавказ. Я утверждал, что если в нашу программу не входит план совместных действий с казаками, то не для чего и посылать агента на Кавказ; лучше просто на просто войти в сношение с черкесами, живущими в Турции и с теми, которые торгуют невольниками.

Те же мысли я высказывал турецким сановникам, с которыми мне приходилось иметь сношение по этому делу; они меня прекрасно понимали, несмотря на то, что у них существовали предвзятые мнения, основанные на религиозных взглядах и на традициях прошлого [447] хотя и номинального господства над черкесами. Они признавали справедливость моих слов и были готовы помочь мне в осуществлении моих планов относительно казаков.

В Париже взглянули, однако, на мое представление совершенно иначе. Я получил ответ не от князя Адама, а от Владислава Замойского, смысл которого были следующий: нам не следует под страхом впасть в самый тяжкий смертельный грех, входить в какие-либо сношения с черноморскими или с азовскими казаками, которые в силу религиозных и исторических традиций суть враги католичества и Польши. Если бы они даже подняли оружие в защиту Польши, это могло бы только погубить ее, так как они не захотели бы принять католическую веру, а стремились бы обратить поляков в православие и оторвать их от Запада и западной цивилизации. Поэтому следует непременно поддерживать сношения с Кавказом и поощрять горцев к нападению на русские владения. В этом, по словам Замойского, заключалось единственное средство, чтобы выманивать деньги у Англии и Турции для увеличения железного фонда; а чем более этот фонд увеличится, говорил он, тем более он будет способствовать упрочению власти и значении князя Адама и тем более увеличится его влияние на дела Польши, несмотря на все происки его противников.

Вскоре после получения мною этого в высшей степени непрактичного письма, как все то, что выходило из-под пера Владислава Замойского, из Парижа приехал Гордон с инструкцией, от начала до конца написанной Замойским и подписанной князем Адамом. Инструкция эта повелевала: отнюдь не входить ни в какие деловые или дружеские сношения с черноморскими, азовскими и линейными казаками, постоянно воевать с ними и не иметь ничего общего; где бы ни поселились поляки-католики, стараться сформировывать из них отдельные отряды; посылать к ним ксендзов, чтобы они не забыли веру и обычаи своих предков; выхлопотать у черкесов и у Шамиля разрешение строить костелы, к которым могли бы принадлежать поляки и, если таковых окажется в каком-либо приходе несколько тысяч человек, посылать в этот приход эпископа. Гордону было также предписано войти в сношение с Шамилем, с султаном Даниелем и с английскими властями в Индии через Персию и Герат, или по крайней мере с английским посланником в Персии и с английскими консулами в России и в других соседних странах.

По смыслу этой инструкции нам пришлось бы действовать на Кавказе на пользу римско-католической церкви и Англии, а не служить Турции и польской справе.

Гордон был уроженец Киевской губернии, потомок тех выходцев из Шотландии, которые со времен короля Сигизмунда III [448] начальствовали артиллерией казацкого войска, так как по правилам Запорожской Сечи начальником артиллерии не мог быть казак или поляк, а только иностранец.

Мехмет-Али-паши дал денег для отправки Гордона на Кавказ, точно так же, как и на экспедицию Каракрак-бея. Три судна, нагруженные порохом, оружием, амуницией и разным товаром, вышли в море одновременно; на них были две пушки и более десяти человек черкес, возвращавшихся на родину. На одном из этих судов ехал Гордон, под именем Бендерли-бея.

Шесть месяцев сражался он на Кавказе, командуя тремя тысячами всадников, совершили две экспедиции на Кубань и слава о его подвигах разнеслась так далеко, что различные племена горцев присылали к нему гонцов с просьбою принять над ними начальство.

Бендерли-бей был не особенно доволен черкесами, которые отправляли всех Поляков, попадавшихся к ним в плен или приходивших к ним добровольно, к абазинцам, жившим близ Сухум-Кале и принявшим подданство России, а те отсылали их тотчас для продажи на персидские, египетские и турецкие рынки. Они оставляли Бендерли-бею только самых старых и немощных. Он получил разрешение устроить домовую церковь и поместить при ней ксендзов, польских дервишей, как называли их горцы, которые совершали бы богослужение. Как видите, все дело обратилось в злую шутку, но по крайней мере все делалось сообразно с инструкцией Вл. Замойского.

Бендерли-бей устроил две домовые церкви, одну у убыхов, другую у орданов (Название местности и племен, обитающих на Кавказе, часто приводятся Чайковским такие, которые неизвестны в этнографических описаниях и не обозначены на картах); набралось более шестидесяти польских дервишей, которые напрасно ожидали приезда обещанного епископа из Рима; впрочем они дождались, наконец, церковных облачений и прочей церковной утвари, присланной в дар обществом польских дам, которые прислали вместе с тем множество молитвенников, брошюр Яна Воронича о монархии и династии, брошюр майора Быстроновского о стратегической линии в Польше и два мешка медалей с выбитым на них изображением князя Адама Чарторыйского — подарок Вл. Замойского и еще подарок от неизвестного: благословение костелу по-латыни и несколько экземпляров песен ксендза Праневича. — Все это было препровождено Гордону.

Бендерли-бей обдумывали план большой экспедиции на Кубань, в которой должно было принять участие по меньшей мере двадцать [449] тысяч всадников, как вдруг однажды ночью он был убит своей комнате выстрелом из пистолета. Убийца скрылся.

Так окончилась вторая экспедиция на Кавказ. Обе описанные экспедиции окончились неудачно потому, что они были предприняты без ясно определенной цели и без основательного плана действия; нельзя злоупотреблять святым именем народного дела для затей, предпринимаемых с целью наживы спекулятором, который при этом набивает себе карман. Точно также потерпели фиаско и все последующий экспедиции, снаряжавшиеся на Кавказ.

В то время, как начались волнения в Австрии, русские и турецкие войска вступили в Румынию. Описывать подробно эти событии не входит в цель моего рассказа, поэтому я коснусь их настолько, насколько они имели отношение к агентству князя Адама в Стамбуле.

За несколько месяцев до начата этих волнении, Владислав Замойский, путешествовавший с англичанами в Египте и Сирии, приехал в Стамбул одновременно с Кибризли-Мехмет-пашою, моим давнишним знакомым, с которым я встречался еще в Париже. Этот паша возвращался из Иерусалима, где он имел столкновение с русским консулом, г. Базилем, за что и был уволен от занимаемой им должности; поэтому он был озлоблен против России. Встретив сочувствие в Замойском, с коим они ехали вместе на пароходе из Акки, он начал строить вместе с ним разные планы против России. Когда он вернулся в Стамбул, Решид-паша назначил его губернатором в Белград и комендантом турецких крепостей, расположенных по берегу Дуная. Это назначение давало ему возможность предпринять кое-какие меры для осуществления своих планов. Кибризли взял с собою Людовика Зверковского и Ахмета Пулавского, чтобы иметь их под рукою на всякий случай.

Замойский приехал в Стамбул в то время, когда над сыновьями султана Абдул-Меджида совершали обряд обрезания; я употребил все старания к тому, чтобы устроить ему по истине царскую встречу. По приказанию Капудана-паши, ему были показаны все суда, которые маневрировали перед ним, как перед каким-либо Кобургом или перед сыном королевы Виктории; сам Мехмед-Али прибыл на адмиральском судне, где угощал его обедом. По приказанию сераскира Риза-паши для него был произведен парад войскам, по окончании коего Риза-паша пригласил нас на официальный обед, на котором присутствовали все полковые командиры. Почти все министры дали обеды в честь Замойского.

Этот прием возбудил подозрительность Австрии, и по настоянию Штюрмера, представитель России обратился к Порте с запросом о том, что означает подобный прием? Это встревожило в свою очередь [450] английское и французское посольства, даже более нежели Высокую Порту. — Посланники этих держав обратились к Замойскому; он отвечал что если их тревожить его присутствие в Стамбуле во время празднеств, то он готов уехать на это время в Бруссу. Посланники велели своим драгоманам сообщить об этом Решид и Риза пашам. Риза-паша сказал первый: поблагодарите пана Замойского за его желание избавить нас от всяких затруднений, но мы просим его остаться и делать все, что ему заблагорассудится; мы не обратимся за помощью к посольствам дружественных нам держав, так как мы еще достаточно сильны, чтобы защитить своих приятелей от несправедливых требований.

Владислав Замойский пробыл в Стамбуле до окончания празднеств, он сам ничего не говорил мне о цели своего приезда, но я слышал, что он приезжал разузнать, как смотрит Высокая Порта на экспедицию в Италию и можно ли, в случае надобности, надеяться на помощь со стороны Турции. Если бы Замойский действовал искреннее, он мог бы исполнить свое поручение с большим успехом, но он по своему обыкновению хотел выманить у министров всевозможные обещания, а сам как можно менее высказывал свои желание, и поэтому вел переговоры крайне осторожно; а известно кай трудно что-либо узнать и выведать у турок, всегда сдержанных и осторожных, которые следуют пословице: слово серебро, а молчание золото.

Замойский провел несколько дней в Адамполе; я видел, что ему очень не нравились боснийские францисканцы, которые, по старинному обычаю, являлись в церковь с пистолетами и ятаганом за поясом. снимали оружие, надевали церковное облачение и, отслужив обедню, снова надевали оружие. Ему также не нравилось, что они служили по-славянски, а не по-латыни. Он не высказал мне своего неудовольствие; но, как он сам сознался несколько лет спустя, это послужило поводом к тому, что он изменил условие, заключенное с лазаристами, подчинил им местную церковь и установил десятинный сбор на надобности костела и на религиозную пропаганду, чтобы ограничить свободу поселенцев и держать их в покорности и повиновении костелу и тем самым сделать их примерными подданными султана.

По отъезде Замойского, было получено известие, что сербы, проживавшие в Австрии, в так называемом сербском воеводстве, напали, под предводительством Стратемировича, в Вейскирхене на австрийских улан и на венгерских гусар, объявили войну австрийцам и венгерцам и провозгласили независимость своей провинции, [451] призывая вместе с тем всех славян к оружию против швабов и мадьяр.

Я получил от Людовика Зверковского письмо, в котором он сообщал мне, что сербское правительство просит нас прислать способного дивизионного генерала, несколько бригадных генералов, полковников и штабных офицеров, которые могли бы стать во главе славянского войска; что оно ассигновало с этой целью 120 тысяч франков, которые можно получить из банка братьев Mollet, для чего прилагается на них ассигновка; он писал также, что если бы поляки, проживающие в Галиции захотели примкнуть к этому движению и образовать отдельный польский легион, то Сербии, т. е. сербское правительство обещает дать средства на сформирование этого легиона, платить полякам жалованье и вообще доставлять средства на содержание легиона.

Это предложение поразило меня своею неожиданностью и чрезвычайно меня обрадовало, так как я видел в этом плоды нашей политики; я еще не успели придти в себя от радости, как в мою комнату вошел молодой человек, одетый в национальный боснийский костюм с кривой саблей на боку; он представился мне, назвав себя графом Нугентом, и передали мне письмо от Заха, в котором тот рекомендовал его, как горячего славянского патриота, который желает завязать с нами сношения. Перекинувшись со мною несколькими словами, который сразу внушили нам доверие друг к другу, он дал мне письмо бана Елачича, в котором тот, отзываясь весьма сочувственно о моей деятельности на Востоке, писал, что его доверенное лицо и приятель, граф Нугент, передаст мне лично, чего именно славяне ждут от поляков и, в особенности от приверженцев князя Адама Чарторыйского.

Граф Нугент сказал мне, что он приехал, чтобы заручиться нашим содействием сербам, кроатам и прочим славянам в их борьбе со швабами и мадьярами и обеспечить нашему общему делу помощь со стороны турецких властей и самого султана, а также и Франции, где в то время была провозглашена республика. По словам графа Нугента, бан Елачич хотели выхлопотать чрез князя Адама у французского правительства в ссуду некоторую сумму денег на содержание в течение месяца кроатского войска и на вооружение ста тысяч солдат; с этим поручением был отправлен в Париж князь Берлич, приятель бана, даровитейший из кроатов. Граф Нугент говорил, что бан Елачич не питает никаких несбыточных фантазий относительно судьбы южных славян, но полагает, что освободившись от власти швабов и мадьяр, им будет лучше всего организовать федеративный союз, под главенством султана, как [452] потомка сербских королей по женской линии. Выслушав все это я отправился к Решид-паше, а затем к Риза-паше и передал им слышанное, ничего не утаив. Они выслушали меня внимательно и видимо отнеслись к этому плану сочувственно, но оба просили дать им до утра время на размышление. Когда я явился на следующий день к Решнд-паше, то он сказал мне, что с этими вестями надобно бы послать в Париж доверенное лицо; а чтобы показать князю Адаму, что Турция относится к этому проекту сочувственно, что он не может изложить письменно, он принимает на турецкую службу Сеф-фельса-де-Сольденгофа, моего секретаря, чиновником при турецком посольстве; Решид-паша выразил желание, чтобы Сеффельс тотчас отправился в Париж с бумагами и моими донесениями. На следующий день он действительно выехал из Стамбула в качестве чиновника состоящего при оттоманском посольстве в Париже; ему было при мне отдано приказание сноситься во всех делах с князем Адамом и быть посредником между ним и посольством. Я никогда не забуду того, что говорил при этом Решид-паша, а именно, что между агентством князя Адама и турецким правительством непременно должно существовать единомыслие, ибо нас соединяют одни и те же интересы и одна цель, т. е. образование при помощи славян сильного и могущественного оттоманского государства и независимой Польши; никогда не забуду приятной улыбки, с которой он произнес последние слова.

Граф Нугент и Юл. Корсак выехал на почтовых в Белград. Последний вез мои инструкции Заху и Зверковскому и письмо к Кибризли-Мехмету паше, при содействии которого граф Нугент мог войти в сношение с представителем султана на Дунае и на Саве. Вслед за ними я отправил Викентия Будзинского, бывшего моего товарища по полку в 1831 г., человека весьма способного и горячего патриота, готового на всякие жертвы и вместе с ним Искиндер-бея (Илинского) и Вроновского, бывшего офицера польской артиллерии, поручив им до получения ответа от князя Адама, кое-что разведать в Кроатии и в сербском воеводстве.

Предвидя всевозможные случайности, я послал нескольких агентов в Белград, сознавая как было бы полезно для нашего дела, если бы мы могли действовать там самостоятельно.

В это время прибыл в Стамбул с Кавказа молодой галичанин Терлецкий, отставной поручик русского войска. Замешанный в происках каких-то эмиссаров на Волыни или только заподозренный в этих происках в 1836 г., он был сослан рядовым на Кавказ, где снискал расположение князя и княгини Воронцовых, был к ним приближен, произведен в офицеры, оставлен при штабе, князя наместника и неоднократно посылался им к Шамилю для [453] переговоров. Он прекрасно владел татарским языком и мог разговаривать с Шамилем без переводчика. В одну из своих поездок к шейху, он сказал ему, что он поляк, что он подал в отставку и хочет вернуться на родину. Шамиль, к которому он уже приезжал не раз, относился к нему как к старому знакомому.

Шейх спросил, не знает ли он меня? Терлецкий отвечал, что лично он со мною не знаком, но знает мое имя как автора сочинений, пользующихся известностью в Польше. Тогда Шамиль дал ему адресованное мне письмо и подарок для меня, состоявший из полного туземного одеяния с шашкой, пистолетами, патронами и конской сбруей. Все это Терлецкий привез мне. Я не мог нарадоваться прелестному подарку; одежда была сделана из такой нежной, тонкой ткани, что весь костюм мог поместиться в папахе. Роскошная и чрезвычайно оригинальная конская сбруя подарена мною князю Витольду Чарторыйскому для музея князей Чарторыйских. Видя в Терлецком человека в высшей степени умного и готового послужить своему отечеству, мне пришло на мысли предложить ему отправиться в Галицию с тем, чтобы привлечь поляков этой местности к общеславянскому движению. Я составить для него обстоятельную записку, в которой изложил все, что делалось в славянских землях, дал ему письма к князю Льву Сапки и князю Владиславу Сангушко, коих я знал лично, и к какому-то пану Пржыбыльскому, которого я лично не знал, но о котором слышал, что он считался душою и руководителем польского комитета или польских комитетов, и к Михаилу Грудзинскому, превосходному кавалеристу, моему товарищу детства, с которым я служить вместе в польском войске.

Терлецкий уехал. Республика, провозглашенная в это время во Франции, произвела сильное брожение умов во всех странах; люди мечтали о свободе и независимости, правительства принимали самые энергичные меры, чтобы удержать власть в своих руках. Де-Буркене еще занимал свой пост, заявив себя приверженцем республики, но уже носились слухи, что он будет сменен и что на его место назначается военный генерал. Поляки радовались, полагая, что это предвещает в скором времени войну. Что касается меня, то я был огорчен сменою де-Буркене, так как он пользовался большим влиянием на Востоке.

Вскоре мною был получен ответ из Парижа. Владислав Замойский писал, что князь Адам и поляки не могут входить ни в какие сношении со славянами, ибо они уже связаны договорами с итальянцами, исповедующими католическую веру и точно также борющимися за независимость.

Князь Адам, со своей стороны писал, что он весьма огорчен [454] тем, что не имеет возможности принять таких прекрасных предложений потому, что Вл. Замойский и генерал Хржановский заключили уже договоры с итальянцами, а поляки не в силах заключить два союза и взяться за столь серьезные два дела; он уже беседовали по этому поводу с Ламартином, который сказал ему откровенно, что он не хочет иметь никакого дела с теми народами и отдельными личностями, которые бунтуют против русского и австрийского правительств, так как он хочет, во что бы то ни стало заключить с ними союз. Поэтому князь Адам отвечал на предложения князя Берлича отказом; меня же он просил вести дело так, чтобы не отдалить от нас славян, ибо то, что не удалось сделать сегодня, может быть сделано завтра.

Почти одновременно я получил письмо от Терлецкого; он писал мне, что галичане не хотят и слышать о славянах, а те лица, которым я адресовал письма, едва ли понимают, что такое славяне. Михаил Грудзинский писал, что он жалеет меня, бедняка, что я напрасно взялся учить поляков политическому уму-разуму.

«Что ты им толкуешь о славянам, писал он, когда они попивают венгерское, напевая:

Wegier, polak dwa bratanki
I do konia i do szklanki (Венгерец и поляк — братья на коне и за рюмкой вина)
.

«Беги к мадьярам и к швабам, брось славян и еретиков. Пожалей себя. Брось политику, сделайся турком, заведи гарем и живи спокойно как я; ни во что не вмешивайся и не пускайся с поляками в политику, если не хочешь, чтобы они тебя свели с ума».

Эти письма до того огорчили меня, что я заболелъ тифомъ и остался жив только благодаря энергичному лечению почтенного Станислава Дроздовского.

XLIX.

События в славянских землях и в Венгрии. — Викентий Будзинский в Карлове. — Адрес сербов из сербского воеводства. — Славяне ополчаются на защиту Габсбургов. — Беспорядки в Венгрии. — Граф Андраши в Стамбуле. — Иван Гика.

Восстание славян против швабов и мадьяр не разгоралось, а затихало. Эпископ Райчиц и генерал Стратемирович, стоявшие во [455] главе этого движения, посматривали на Сербию, на князя Александра и на бана Елачича, а те выжидали денег и оружия.

Получив ответы из Парижа, я не мог и не имел права скрывать их, мне не позволяла этого совесть; с болью в сердце я послал точные копии с полученных мною писем Заху и Зверковскому. Ознакомившись с их содержанием, сербское правительство стало действовать сдержаннее; Кибризли-Мехмет-паша, посоветовавшись с Зверковским, послал Викентии Будзинского к архиепископу сербского воеводства Райчицу, а Вроновского в Загреб к бану Елачичу в качестве разведчиков; но горячась по обыкновению как француз, он заявил решительно, что начатое дело необходимо поддержать и вести далее, и что если нам никто не хочет оказать поддержки, то надобно действовали своими собственными силами; Турция могущественна, а султан наш велик, мы не нуждаемся ни в чьей помощи.

Викентий Будзинский, человек сам по себе пылкий и энергичный, знакомый к тому же с разными протестами, манифестациями и адресами, как всякий польский эмигрант, живший во Франции в царствование Людовика-Филиппа. Приехав в Карлово, где застали архиепископа и Стратемировича, так ловко сумел убедить их и увлечь своими речами, что они составили все вместе адрес султану и Высокой Порте, в котором говорилось, что сербы воеводства, свергнув власть Габсбургов, добровольно постановили слиться со своими родными братьями — сербами княжества сербского, подчиниться верховной власти султана Абдула-Меджида и его преемников и составить одно неразрывное целое с Оттоманским государством. Поэтому они просят взглянуть благосклонно на их желание, которое есть вместе с тем желание всех сербов, и просят правительство султана принять меры к упрочению и организации в воеводстве надлежащей власти. Этот адрес тотчас был разослан по воеводству и несколько дней спустя он уже был покрыт 190 подписями самых знатных сербов разных городов и гмин и вручен Викентию Будзинскому. Последний вместе с письмом от архиепископа и Стратемировича к Кибризли-паше, в котором они просили его повергнуть их просьбу к стопам султана и поддержать ее своим ходатайством, прибыл в Белград с двумя сановниками воеводства: Ивановичем и Радным.

Кибризли-паша был так доволен этим адресом, что читал его всем сербским сановникам и даже консулам, а затем послал его со своим адъютантом в Стамбул. Адъютант доставил мне пакет с адресом и письмо от Кибризли, который в самых радужных красках мечтали уже о нападении с поляками на Вену и о том, что некому будет защитить эту столицу Габсбургов — горнило политических интриг престарелого Меттерниха. [456]

Вроновский же доносил, что бан Елачич нуждается в деньгах и оружии, и что если он их не получить в течение месяца, то волей- неволей должен будет остаться верноподданным Габсбургов и ждать более счастливых времен, ибо он не намерен подвергать ни сам себя, ни свой народ злополучным приключениям. Вроновский был зачислен в кроатскую артиллерию и остался с Елачичем.

Получив эти известия я был весьма огорчен тем, что вместо энергических действий, которые в случае удачи всегда освящаются признанием их законности, люди пустились в манифестации и адресы. которые зачастую губят наилучшее дело. Я отправился к Решнд-паше где услышал еще более грустные вести; он был недоволен Кибризли и требовал, чтобы тот был удален. Русское посольство, само собою разумеется, поддерживало австрийское правительство, но все же не так горячо и энергично как лорд Редклиф, который был возмущен при одной мысли, что турки могут войти в сношение с славянами и пожалуй даже соединиться с ними. Решид-паше удалось его успокоить только тем, что Кибризли будет отозван из воеводства и послан в Англию, где он объяснит свои поступки лорду Пальмерстону, который быть может оценить их справедливее нежели лорд Редклиф.

Решид-паша был весьма огорчен тем, что дело приняло подобный оборот, но он не мог поступить иначе. Турция была в дружеских отношениях с Австрией и в силу договоров, заключенных с этой державою, не могла терпеть подобных поступков; не будь у Австрии в это время внутренних затруднений, быть может интернунций заговорил бы иначе, но неурядицы внутри государства и война с Италией умеряли его тон и смягчали предъявляемые им требования. Может быть русское посольство мысленно и одобряло отношение сербов в прочих славян к австрийскому правительству, но видя, что это может потрясти государственные основы, и желая поддержать так называемое statu quo Европы, оно должно было принять сторону Австрии; русское войско вступило в Румынию одновременно с турецкими войсками: Балта-лиманский договор был на руку Порте, оправдывая в глазах революционеров и мятежников ее нейтралитет это избавило ее от беспорядков внутри государства и дало ей возможность спокойно заняться реформами и реорганизовать свое войско для будущей войны.

Во французское посольство прибыл генерал Опик (Aupik) с многочисленным штабом. Республика, провозглашенная во Франции не была еще признана ни одним правительством официально, но ни одно государство не прервало дипломатических сношений, существовавших с монархической Францией. Решид-паша желал, чтобы Турция первая признала французскую республику, но не решался взять на себя эту [457] инициативу боясь лорда Редклифа, который был ярым и непримиримым врагом Франции и всего французского. — Посоветывавшись с г. Цором, который, будучи первым драгоманом и советником французского посольства, был вместе с тем любимцем Решида, как его бывший наставник, мы решили, чтобы граф де-Рекюло, первый секретарь нового посольства приехал ко мне как к своему доброму знакомому и со мною вместе отправился к Риза-паше; так и сделали. — Риза-паша тотчас согласился взять на себя это дело, поехал к султану и издал от его имени указ о признании французской республики Высокой Портой и о принятии ее посла с подобающими почестями. Мне не стоило ни малейшего труда склонить к этому Риза-пашу, однако французское посольство и французское правительство поставило мне это в большую заслугу.

В Париже оно выразило свою признательность по этому поводу князю Адаму; я получил таковую же благодарность чрез французское посольство с пожалованием мне ордена Почетного Легиона, от которого я уже однажды отказался в царствование Людовика-Филиппа. Я отказался от него и этот раз, но просил дать этот знак отличия Антону Аллеону, который трудился вместе со мною на политическом поприще; просьба моя была уважена.

Надобно сказать, что я с молодых лет смотрел на всякий иностранный орден, как на вещь совершенно не подходящую и неуместную на груди польского шляхтича; к этому присоединялось опасение, как бы получение иностранного ордена не уменьшило ко мне доверии турецкого правительства, которое могло сказать: он получил награду от Франции, следовательно он ей служить.

Генерал Опик был человек высокообразованный, вполне достойный и храбрый на поле битвы, но совершенно не сведущий в дипломатии, поэтому он доверил ведение всех дел Цору, человеку прекрасному и весьма способному, которого высоко ценили де-Буркене и которому вполне доверяли турки.

Свита вновь назначенного французского посланника состояла из следующих лиц: полковника Маргаделя, подполковника Дессена, инженер-капитана Сабатье и капитана артиллерии ле-Франсэ, — все это были личности вполне достойные. Дипломаты, составлявшие французское посольство, также были люди весьма дельные; причислив к ним четырех офицеров, откомандированных инструкторами в турецкие войсковые школы: Маньяна, Можино, дю-Прейля и д’Англора, смело можно сказать, что никогда еще Франция не имела нигде более достойных представителей.

Я чрезвычайно сокрушался о том, что наше дело тормозилось вследствие непрактичности Вл. Замойского и его чрезмерных забот о [458] католицизме, как вдруг я получил от него письмо, в котором он умоляли меня подыскать в Стамбуле хоть несколько десятков охотников для легиона, который он организовал, говоря, что в нем к сожалению вовсе нет поляков, да и иностранцев с трудом удается завербовать в него. Он писал трогательно, убедительно и при этом каялся, признавая себя виноватым в том, что он не присоединился к славянскому движению, но уже было поздно, ибо венгерцы восстали против австрийского правительства и воевали со славянами, следовательно славяне должны остаться верны австрийскому правительству. Он Иезуитски намекал на то, что можно еще поправить дело и привлечь славян в польский легион, формируемый в Италии, в качестве охотников, что это поможет установить связь между славянами и поляками, а следовательно и Западом.

Я посмеялся над этой Иезуитской уловкой, но делать было нечего.

Я поручил Хорвату и Ахмету Порцинскому заняться сбором охотников. В два дня их навербовали 84 человека и кроме трехъ поляков это были все бердичевские жиды. Их остригли, обрили, одели в итальянский мундир и они стали походить на военных. Австрийская канцелярия старалась помешать набору этих рекрут, а турецкие кавасы нам помогали, и победа осталась за нами. Мне хотелось придать отправлению этого отряда как можно более торжественный характер.

Итальянским или, лучше сказать, пьемонтским или сардинским посланником был в то время барон Тессо, известный ориенталист, но большой трус, в особенности по отношению к австрийцам. Мне хотелось, чтобы он проводил охотников, когда они будут отплывать на пароходе, и сказал бы им несколько напутственных слов, чтобы ободрить их. Но его никак нельзя было уговорить: он говорил, что боится интернунция и что еще неизвестно чем кончится эта война. Я отправился к генералу Опику, и тот, по военному, приказал г. Дессену привести к нему барона Тессо в полной парадной форме. Когда барон приехал и стал говорить нежненьким голоском, генерал Опик сердито сказал, что надобно почтить людей, которые идут проливать за нас кровь, что если они не боятся смерти, то нам стыдно бояться приветствовать своих солдат, чтобы не скомпрометировать себя. Полковник Моргандель повез барона Тессо на пароход; солдаты стали во фронт; барон хотел говорить, но от страха и волнении не мог произнести ни слова.

Охотники эти, видимо, пришлись по вкусу Замойскому; быть может он надеялся обратить их в католическую веру, ибо недели дне спустя приехал вербовать рекрут, князь Витольд Чарторыйский, старший сын князя Адама.

Удивительная фантазия Владислава Замойского послать Ягеллона, [459] наследника князя Адама, вербовать евреев для того, чтобы они воевали за итальянцев. Бедная Польша! как у меня болело сердце, видя, что так помыкали ягеллонами и польским именем! Князь Витольд был юноша весьма сердечный и благожелательный; своей добротой и щедростью он напоминал князя Адама. Но ему повредили с самого начала, поручив его воспитание генералу Хржановскому, человеку который ни во что не верил, у которого не было ничего святого, — ни религии, ни отечества; нерешительный, неспособный ни к какому энергичному поступку, Хржановский пользовался своим образованием только для того, чтобы все осмеивать, во всем сомневаться и критиковать самые блогородные порывы других людей.

Я решительно восстал против исполнения князем Витольдом этого поручения и возложил его на майора Пршилусского и поручика Сендецкого, а чтобы молодой князь был совершенно не причастен этому делу, я оставил его у себя и он жил вместе со мною в Ортакиое.

Мне было известно, что сардинское посольство добивалось разрешения иметь своего консула в Белграде, но встретив к тому препятствие со стороны Австрии, а быть может и Россия, оно отложило хлопоты по этому вопросу до более удобного момента и не возобновляло своей просьбы.

Отправившись к Решид-паше, я рассказал ему о поручении, данном князем Витольду, о том, что я решительно не допустил его вмешиваться в это дело и просил пашу, если возможно, сделать в виде личного для меня одолжения, чтобы разрешение на учреждение помянутого консульства было дано чрез князя Витольда, и чтобы ему именно было поручено передать о том бумагу королю. Я хотел придать таким образом миссии князя Витольда иной характер и обставить дело так, чтобы им был положен первый камень к политическому союзу славян с итальянцами, что вполне приличествовало сыну главы польской справы, известному своими услугами славянству.

Я достиг чего желал. Князь Витольд был принят не хуже а, пожалуй, даже лучше Замойского, ибо когда он приехал на обед к Мехмету-Али-паше, то на дворе были выстроены под ружьем две роты пехотных солдат, а у дверей его встретил сам Мехмет-Али со всей своей свитой: прием чисто королевский! Князя Витольда не звали в Турции иначе как Kral zade — королевский потомок. Князь Витольд возвратился в Италию с разрешением на учреждение консульства, а вслед за ним на другом пароходе отплыли Пршилусский и Сендецкий со 124 охотниками, исключительно евреями. Иудеи почуяли войну и шли по стопам маккавеев. По моему мнению, только таких охотников и могла выслать в Италию Польша. [460]

Жиды с генералом Хржановским не спасли Пьемонта и Италии и Замойскому пришлось быть может не раз пожалеть о сделанной им политической ошибке.

Из Италии поляки, коих там было не малое количество, разъехались кто в Стамбул, кто в Венгрию, где уже служили в то время под мадьярским знаменем генералы Бем, Дембинский, Высоцкий и масса поляков.

Они сражались со швабами и с кроатами, побивали и славян. Князь Адам более не вмешивался в политику, не принимал открыто ничью сторону. Кибризли-Мехмета-паши уже не было в Белграде; сербы, т. е. сербский народ, душою и сердцем был за славян против мадьяр; они никогда не видели австрийского императора, а одного только бана Елачича, который, по их мнению, воевал как бы то ни было от имени этого монарха, но воевал однако в пользу славян. Так, по крайней мере, смотрели на эту войну сербы в сербском княжестве. Сербское правительство и князь Александр, обманутые в своих надеждах на поляков, должны были плыть по течению, подчиняясь желанию народа, ибо иначе они не могли бы удержаться у власти, но они решили извлечь выгоду из этого положения.

Сербское правительство вошло в соглашение с Австрией относительно посылки из княжества вспомогательного корпуса, численность! до 10 тысяч человек, для которого Австрия обязалась доставить оружие, обмундировку, амуницию и военные снаряды, а также платить солдатам жалованье и давать продовольствие; сверх того, она должна была уплатить Сербии известную сумму денег за посылку этого корпуса: командиром его был назначен воевода Кничаний; деятельность корпуса ограничивалась обороною границ сербского воеводства.

Высокая Порта не дала официально своего разрешения на сформирование этого корпуса, но и не протестовала против этого. В течение войны этот вспомогательный корпус выходил три раза на поле битвы по требованию Австрии и три раза должен был удаляться, вследствие представления Высокой Порты о соблюдении нейтралитета; представления эти делались всякий раз по настоянию самого сербского правительства. Уходя с поля битвы, корпус уносил с собою оружие, военные снаряды и обмундировку; а идя на войну, получал все вновь. Сербское правительство объяснило это тем, что сербы народ дикий, нецивилизованный, не умеют ничего беречь, все портят; таким образом этот корпус доставил Сербии массу военных снарядов. В конце концов сербское правительство захватило австрийские соляные склады в счет суммы, которую австрийское правительство обязалось уплатить ему, и тем покончило с ним счеты.

Польские агенты проживали в Белграде, ожидая приказаний князя [461] Адама. Зверковский доносили официально, что сербское правительство хлопочет о соглашении славян с мадьярами, но все напрасно, и что все его старания разбиваются о мадьярский патриотизм Перчела и о дипломатические соображения графа Батиани. То же подтверждал и Зах частным образом. Агенты доносили мне, что с Дембинским, Высоцким и Балгашиным нечего и разговаривать; Зверковский выражался о них по своему, энергично, что они также много понимают о славянах и о славянстве, как свиньи в апельсинах. Один Бем понимал как следует этот вопрос и готов был вести переговоры чрез польских агентов, но он говорил Зверковскому: я преклоняюсь пред князем Адамом, уважаю его и, как преданный поляк, готов сделать все, что он прикажет, но я не желаю иметь никакого дела с Владиславом Замойским, пусть Чайковский сам ведет со мною переговоры, без участия Замойского, я готов с ним обо всем толковать.

Я тотчас написал письмо генералу Бему, которое решил послать с Викентием Будзинским и Искиндер-беем (Илинским); в этом письме я высказал ему мнение, что я считаю союз с сербами непременным условием дальнейшей нашей деятельности и основою наших отношений к славянам и полагаю, что только этот союз может обеспечить нам помощь со стороны Высокой Порты. Странные получались результаты от политики Владислава Замойского: мы служили, действовали, были постоянно заняты, наши труды и старания венчались успехом, но все это приносило пользу не нам, а иноземцам. Мы работали для итальянцев, мадьяр и англичан, но не для Польши; и сами своими собственными руками добровольно отказывались от того, что могло быть полезно нашему отечеству.

Дело было в таком положении, когда приехал Замойский, направлявшийся в Венгрию; зачем и для чего? этого нельзя было понять ни из его слов, ни из его поступков. Он ехал в Венгрию, потому что там было много поляков, но не под их знамя, так как оно было самое демократичное. Польским легионом командовал один из предводителей демократии, генерал Высоцкий; генерал Бем и слышать не хотел о Замойском, а польский Ксенофонт не думал ни о князе Адаме, ни ни о его племяннике, а только мечтал об отступлении. Замойский отправился с майором Быстрановским, чтобы взглянуть на польское войско — напрасное любопытство, которое могло только помешать деятельности поляков и скомпрометировать их перед славянами.

Он ехал секретно, под вымышленным именем, но это всем было известно и все посещали его. Вдруг Замойский, взяв с собою [462] толмачом Саиха, поспешно отправился вместе с Душинским в вену.

Душинский, живший в то время в Стамбуле, был наставником молодого Радзивилла; он был человек нервный, боязливый, но довольно хорошо образованный. Хотя он были уроженцем Украйны, но не привык к верховой езде и дорогою вскоре до того измучился, что ему нечего было и думать ехать далее; так как вдобавок он не знал ни одного восточного языка, то Саих решили отправить его обратно ко мне и поручили почтальону довести его, а чтобы он не свалился с лошади, Саих привязал его к седлу. Почтарь, довольный тем, что получил на чай и что ему было обещано вознаграждение и от меня, вообразил, что он везет преступника, скрутил Душинского как вора веревками, привязали его к вьюку и отправился с ним в путь дорог. Душинский от боли ревел как баран, а почтарь посвистывал и погонял лошадей и доставил его ко мне полумертвым. Благодаря Бога он выздоровел. Я отправил его в Белград на пароходе в распоряжение Замойского.

В Стамбул приехал граф Андраши. Это был человек высоко образованный, весьма обходительный, ярый патриот, но судивший обо всем весьма трезво и практично. Первою его заботою было достать и препроводить в Венгрию оружие. Он советовался со мною, как бы это сделать, и просил помочь ему в этом деле; я все ему устроил, нашел в Стамбуле целый склад оружия и уговорился с казаками, чтобы они доставили его за Дунай в Оршово, которое было занято генералом Бемом.

Видно пришло время обратиться и к полякам, по пословице: jak bieda to do Zyda. Граф Андраши передал мне два письма: одно от Кошута, другое от графа Батиани. Они просили меня принять пост и звание венгерского посланника при Высокой Порте. Я внутренне посмеялся над этим предложением, тем более, что на особом листе была определена довольно порядочная сумма денег на содержание посольства и иные расходы, но все это было ассигновано к выдаче банковыми билетами Кошута. Я тотчас ответил письменно, что как поляк я могу принять столь лестное назначение не иначе как с условием, чтобы венгерский парламент и правительство высказали официально протест против раздела Польши, совершенного с согласия венгерского правительства и скрепленного подписью Марии-Терезии как королевы венгерской; кроме того, я выразил желание, чтобы Венгрия, как верная союзница Турции, отдала Высокой Порте, в знак искреннего желания мадьяр сохранить ненарушимо союз с Оттоманской империей, то знамя Боснии, Сербии и Болгарии, хранящееся в сокровищнице венгерского королевства, на котором все короли, венчаясь [463] короною св. Стефана, дают присягу в том, что они возвратят эти христианские земли венгерской монархии, отвоевав их у мусульман. Я доказывал, что это единственное средство обеспечит нам помощь Порты и дать ей ручательство в верности и вместе с тем единственное средство начать войну в более широких размерах. Это письмо, в котором я приводил, в подтверждение моих слов, всевозможные доводы, было послано Кошуту и графу Батиани; никакого ответа на него не воспоследовало.

Граф Андраши продолжал хлопотать по делу, за которым он приехал, а я помогал ему по мере сил. Граф был одарен способностями, прекрасно образован, был отличный офицер, но роль революционера ему совершенно не подходила. Он не только не понимал политических убеждений и желаний Кошута, но не понимали даже либеральных стремлений графа Батиани. Не сочувствуя союзу венгерцев со славянами, он имел достаточно такта не показывать этого, как то делали Перчели и Гергей. Андраши не только симпатизировали немцам, но уже в то время находил, что мадьярам трудно обойтись без них; из генералов он уважал одного Бема, как мастера своего дела, а Гергея боготворил как тип истого венгерца. Андраши служил при нем адъютантом и говорил о нем с таким же восторгом, как древние славяне отзывались о королевиче Марке, а поляки о генерале Дверницком.

В откровенной беседе граф не раз высказывал мне, что он уехал из Венгрии только для того, чтобы не быть свидетелем неурядицы, существовавшей в правительстве и войске. Он рассчитывал сдать мне посольство и уехать в Лондон или в Париж; так как его надежды не сбылись, то он должен был остаться на своем посту до конца, но он был уверен, что это продлится не долго.

Граф Андраши мечтал прежде всего о сближении с румынами, в чем его поддерживали Иван Гика, даровитейший и горячий патриот, руководивший народным движением в Румынии; затем он старался снискать благорасположение английского посольства. В этих взглядах он вполне сходился с Иваном Гикою. Я полагаю, что именно в это время между этими двумя видными деятелями возникла на почве политического единомыслия та дружба, которая может довести этих противников славянства со временем к заключению союза против славян; тогда они образуют передовую стражу немцев в их стремлении на восток.

В Венгрии продолжалось еще восстание, но мятежники не имели ни определенного плана действий, ни определенных политических стремлений, они сражались только ради того, чтобы сражаться, чтобы поддержать восстание, цели которого они сами не понимали, потому что [464] в нем отсутствовала политическая правда; восстание против правительства, не опиравшееся на союз со славянами, не имело под собою почвы.

В Венгрии происходило то же самое, что в Польше в 1831 г.: мятежники расхаживали взад и вперед, топтались на месте, а когда явилось более многочисленное и сильное русское войско, не трудно было предугадать, что победа будет на стороне Габсбургов и что мятежная затея венгерцев лопнет, как мыльный пузырь.

В Стамбул приехало несколько человек поляков, между прочим, Владислав Косцельский, молодой офицер прусского войска из Познани, Ласский — из Италии, дельный офицер, служивший некогда в польском войске начальником штаба в корпусе генерала Фомы Лубиенского; Якубовский — капитан русской службы, Харьковского улабского полка и многие другие. Некоторые из них отправились в Венгрию, другие приняли магометанство и по моей просьбе были зачислены в турецкое войско — это были первый пример, чтобы поляки, сражавшиеся за свободу и независимость, поступали на турецкую службу в войско магометанского халифа и пади-шаха. Более сорока человек поляков было принято на турецкую службу; их товарищи — турки отнеслись к ним весьма доброжелательно.

Русское правительство отнеслось к этому факту довольно равнодушно. Титов (Русский посланник в Константинополе), человек честный и прямой, не мешал полякам устраиваться на турецкой службе, но австрийский интернунций, которому не удалось повлиять на Высокую Порту, обратился к содействию католической пропаганды: ксендзы и сестры милосердия убеждали поляков не принимать магометанства, помогали им деньгами и склоняли их к дезертирству. Некоторые поляки, уже поступив в турецкое войско, поддались их увещаниям.

Перевод В. В. Тимощук

(Продолжение следует)

(пер. В. В. Тимощук)
Текст воспроизведен по изданию: Записки Михаила Чайковского (Мехмед-Садык-паши) // Русская старина, № 9. 1898

© текст - Тимощук В. В. 1898
© сетевая версия - Тhietmar. 2013
© OCR - Тамара. 2013
© Русская старина. 1898