ЕВГЕНИЙ ВЮРТЕМБЕРГСКИЙ

ЗАПИСКИ

ТУРЕЦКИЙ ПОХОД 1828 ГОДА И СОБЫТИЯ, ЗА НИМ СЛЕДОВАВШИЕ.

Записки принца Виртембергского. 1

Одна гвардейская бригада, под начальством генерала Головина, была переправлена на холмы Галата-Бурну (Galata-Burnu) с тем, чтобы образовать там обсервационный пост и обеспечить от всяких случайностей ту часть осадного войска, которая была обращена к Камчику. Желание узнать в то же время что нибудь об неприятеле было весьма естественно, а для этого, как известно, приходилось делать рекогносцировки. Но о том, как можно и должно производить рекогносцировки в Турции, никто не имел понятия. Высылать отряды на разведки — значит прямо выдавать их головою неприятелю, ибо этот последний имеет всегда за собою несомненное преимущество в знании местности; в Турции нельзя выведать ничего у неприятеля иначе как во главе армии, следующей за ним по пятам.

У нас же этого не подогревали и поэтому флигель-адъютант З…..ий был послан, с двумя эскадронами конных егерей Северского полка и четырьмя орудиями конной артиллерии, к генералу Головину, чтобы собрать необходимые сведения. Так как дорога к Галата-Бурну тянется на несколько миль лесом, то было решено: «дать З…..у баталиона два пеших егерей, взяв во внимание, что лес составляет элемент этого рода войска». На эту меру я также мог бы возражать и посоветовал бы оставить их дома, а послать лучше конных егерей, так как они, в случае [782] опасности, скорее могут убежать. Но я не имел никакого голоса и совете. Теперь говорят, будто полку гвардейских егерей было приказано следовать за флигель-адъютантом и что командир его, генерал Гартунг, обещал соображаться с распоряжениями З…..го. Это дружеское согласие между конными и пешими егерями было скреплено перед отправлением войска братским поцелуем и пиршеством, и затем оба полка углубились в темные дебри леса.

З…..ий шел впереди с кавалерией и орудием, и после долгого перехода почти совершенно потерял надежду увидеть неприятеля по сю сторону Камчика, как вдруг у деревни Гаджи-Гассан-Лар он наткнулся на отряд турок, возводивших укрепление к которые, завидев его, побросали рабочие инструменты и оружие и обратились в бегство, как будто перед ними появился нечистый дух. Если бы З…..ий немедленно преследовал их со своими двумя эскадронами, то, быть может, все неприятельское войско, стоявшее вблизи, обратилось бы в бегство, объятое паническим страхом; это не раз уже бывало с турками; но З…..ий также совершенно растерялся и, по моему мнению, его отнюдь нельзя упрекать за это, так как он ожидал встретиться с двух-тысячным корпусом неприятеля, но расчет этот оказался немного ошибочным и к приведенной цифре без ошибки можно было прибавить еще один нулик.

Подошли пешие егеря и произошло небольшое совещание. Заметив, что турки собираются в одну массу, наши послали им вслед несколько пуль; тогда противники рассыпались подобно рою пчел и начали защищаться; рассеявшись, по своему обыкновению, вокруг нашего маленького отряда, они свободно летали на своих легоньких лошадках в самом густом кустарнике и обстреливали егерей со всех сторон из пистолетов, карабинов и длинноствольных ружей, и, маневрируя таким образом, могли убедиться в численности неприятеля, с которым им приходилось иметь дело.

На совете, когда русские весьма естественно решили отступать — так как цель рекогносцировки была достигнута и они видели даже более нежели желали — план отступления был составлен снова по тому правилу тактического искусства, что «пешее войско должно составлять ариергард». Ничто не могло быть естественнее этого решения, так как пехотные солдаты, разумеется, не могли так скоро уйти оттуда как З…..ий с его двумя эскадронами и четырьмя пушками. Он возвратился в лагерь с известием, что «остальные следуют сзади». Долго ждали пехотинцев и все напрасно. Наконец, мало по малу, собралось около четырех сот беглецов, [783] которые принесли известие, что товарищи их, вероятно, никогда уже не вернутся. Этот несчастный полк, шедший позади, преследуемый несметными массами неприятеля и, быть может, осыпанный картечью турецкой артиллерии, сражался единодушно до последней возможности, но под конец всякий думал лишь о своем собственном спасении; таким образом, некоторые отряды очутились на проселках, где они попались туркам, поджидавшим их тут. Немногие, однако, были уведены в плен, так как впоследствии мы насчитали в этом месте до тысячи обезображенных трупов. Тут легли почти все офицеры и в том числе генерал Гартунг.

Это печальное известие побудило Государя послать в Галата-Бурну более войска; защита этого поста была теперь поручена генералу Бистрому, которому были даны полки: Лейб-Гренадерокий, Финляндский, Павловский, 19-й егерский, один баталион Могилевского полка, 4 эскадрона Северских конных егерей и 6 эскадронов Бугских улан.

Турки, с своей стороны, оставили свой лагерь при Гаджи-Гассан-Ларе, выстроились под командою Омер-Врионе против генерала Бистрома, на холме Куртепэ, и, по своему обыкновению, принялись рыть окопы.

Мы получили эти известия под Шумлою с прибавлением, что «если графу Витгенштейну угодно еще отослать 19-ю дивизию в Девно, то это было бы теперь весьма желательно; но при этом прежнюю позицию не следует оставлять без защиты».

Соображаясь с этими обстоятельствами, фельдмаршал удержал третью бригаду 19-й дивизии и отправил меня с одною только второю дивизией и 12-ю пушками; таким образом, я двинулся приблизительно с 1,700 человек к Девно и хотел на пути соединиться с князем Мадатовым. Он объявил, что неприятеля не видно на расстоянии двух дневных переходов, но что он получил от графа Дибича строгое приказание не оставлять своего поста.

Близь девненской мельницы я встретил Кременчугский полк; ему также было приказано не двигаться с места. В Девно не было ни Украинского, ни Одесского полка с пятью эскадронами, бывшими под начальством Деллингсгаузена, ни 20-го егерского полка Симаиского. О первых говорили, что генерал-адъютант Сухозанет дал им другое назначение, а относительно последнего полка носились слухи, что он только что пробился в лесу сквозь 3,000-й турецкий корпус, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Во всей этой путанице для меня было ясно одно, что для графа Дибича присутствие мое на этом решительном пункте было весьма [784] нежелательно, и так как он не мог тотчас удалить пени оттуда, то все его стратегические маневры были направлены скорее против меня, нежели против турок, в которых он, быть может, расчитывал найти себе союзников.

С первого же привала за Шумлою я послал Молоствова к императору и, вместе с донесением о моем движении и о вышеупомянутом поручении, полученном фельдмаршалом, изложил свою просьбу снабдить меня достаточными средствами для выполнения предстоящего мне предприятия.

Молоствов возвратился в Девно и подтвердил своим недовольным лицом вышеприведенное мнение; но в официальных бумагах графа Дибича говорилось, что «Государь предписывает мне вместе с генералом Бистромом отбросить за Камчик турецкий корпус, идущий на освобождение Варны. С этою целью я должен войти в соглашение с генерал-адъютантом Сухозанетом, которому приказано двинуться с десятью эскадронами кавалергардов (garde-cavallerie) из Гебедчи (Guebedschi) в Гаджи-Гассан-Лар, и с генералами Деллингсгаузеном и Симанским; — другими войсками в настоящее время нельзя располагать».

На полупути из Девно к Гассан-Лару я получил донесение от генерала Сухозанета, которым он извещал меня, что он овладел этим постом, отбросил оттуда неприятеля и взял в плен одного пашу. В то же время мне давали понять, что если я хочу принять участие в этом деле, то мне следует поспешить. Поэтому мы по возможности ускорили ваш марш и 16-го (28-го) сентября, в пять часов вечера, я был в Акенджи (Akendji), в расстоянии полверсты по сю сторону от Гаджи-Гассан-Лара. Тут я встретил первыми полковника гвардейского уланского полка, князя Багратиона, и командира этого полка генерала Алферьева и от души поздравил их.

— С чем?

— «Разумеется, с пленным пашою».

— С пашою? — Вы шутите! — возразил Багратион, почти обиженный неуместною шуткою.

— Без сомнения, — продолжал Алферьев, — Сухозанет подцепил вчера кухонного пашу со всеми его атрибутами; в то же время наш полк загнал обратно в лагерь человек двести турецких кавалеристов.

Это первое известие показалось мне уже подозрительным. Я и велел тотчас попросить ко мне генерала Сухозанета, но он уехал на рекогносцировку и, как говорили, возвратится очень поздно. [785]

Около полуночи приехал по его поручению один капитан из главного штаба и сообщил мне вкратце то, что уже знаем, именно что неприятель укрепился приблизительно в одиннадцати верстах по ту сторону от Гаджи-Гассан-Лара, между нами и генералом Бистромом, а генерал Сухозанет собрал в лагере при Гаджи-Гассаи-Ларе полки Украинский, Одесский, 20-й егерский полк, кавалерийскую бригаду генерал-маиора Ностица (гвардейские уланы и драгуны), два эскадрона гвардейских казаков под начальством генерала Ефремова, пять эскадронов Бугских улан и конных пионеров под начальством полковника Бартоломея и 26 орудий, так что, если причислять к этому шедшую со мною бригаду генерала Дурново (состоявшую из полков Азовского и Днепровского), то весь корпус, назначенный на следующий день в атаку, состоял из 10-ти баталионов, 14-ти эскадронов и 38-ми пушек.

17-го (29-го) числа, в два часа ночи, возвратился сам генерал Сухозанет, сообщил мне о своем намерении произвести в тот же день нападение и уверял, что вчерашняя рекогносцировка привела его к тому убеждению, что в турецком лагере находится не более 6,000 человек; генерал Бистром также был предуведомлен о готовящемся предприятии, чтобы с своей стороны принять надлежащие меры. Хотя я заметил, что, по моему мнению, не следовало бы производить нападения не определив заранее диспозицию войска по достаточном исследовании местности, и что поэтому лучше отложить его до послезавтра, но генерал Сухозанет отвечал мне, что он не может принять моего мнения, так как имеет прямые инструкции от государя, войска стоят уже на-готове и им сделаны все надлежащие распоряжения. К этому от присовокупил, что только накануне узнал о моем прибытии и что экспедиция эта была поручена из Варны ему одному; поэтому он не считает себя ответственным за все сделанные до сих пор мною самовольные распоряжения.

При подобных обстоятельствах, я счел долгом сообразоваться с его действиями, и 17-го (29-го) числа, в семь часов утра, вступил в Гаджи-Гассан-Лар с бригадою, следовавшею за мною.

Тут встретили меня генералы: барон Деллингсгаузен, Глазенап, Ностиц, Ефремов, Симанский, Алферьев и полковник Бартоломей, командовавший форпостами, с самыми серьезными предостережениями и, в подтверждение своих слов, привели ко мне несколько болгарских посланцов, хорошо знакомых с местностью. Генерал Нагель, полковник Молоствов и генерал Дурново, переговорившие уже с посланцами об этом [786] обстоятельстве, прошептали мне, что «тут готовится мне, вероятно, западня и поэтому они умоляют меня обратить внимание на слова честных людей».

Деллингсгаузен присовокупил, что мне не следует искать встречи с неприятелем в лесистой местности прежде нежели я хорошо наследую ее, в особенности потому, что он и его товарищи считают сведения, которые я получил о силе и позиции неприятеля, совершенно несоответствующими тому, что они частью сами видели вчера, частью слышали из верных источников.

Болгарские посланцы привели с собою нескольких крестьян, убежавших накануне из неприятельского лагеря, который они помогали укреплять. Они сказали нам, что «турки, числом до 50,000 человек, стоят в большом лагере на горе, укрепленном со всех сторон; небольшая часть их помещается в других, меньших лагерях; кавалерия их стоит на биваках в окрестных долинах и частью возле большого лагеря, по дороге в Бургас; у неприятеля было до сих пор 16 пушек, но в прошлую ночь они поджидали еще несколько орудий; отряд, вышедший из Шумлы, уже несколько дней тому назад соединился с Омер-Врионе и армия подкрепляется ежедневно новыми отрядами из-за Балкан; теперь же сам великий визирь стоит не более как с 2,000 человек в Дервиш-Янларе (Derwisch-Janlar) по ту сторону Камчика, поджидая новых отрядов из Константинополя, а все остальное войско, бывшее до сих пор в его распоряжении, он послал к Омер-Врионе, которому поручено освободить Варну».

В то же время полковник Бартоломей донес мне, что «по обращенному к нам фронту большого турецкого лагеря можно насчитать, по крайней мере, до 12,000 человек войска; прочие линии, находящиеся за горою, напротив того, незаметны, но известно, что накануне неприятель выставил против генерала Бистрома более 15,000 человек и при том линия его лагеря, обращенная к нам, не была оставлена без защиты; наконец, не далее как накануне, по дороге из Бургаса прибыло более 4,000 человек кавалеристов; поэтому турецкую армию без преувеличения можно считать в 40,000 человек» (цифра эта вполне согласовалась с результатом всех прочих донесений).

Из собственного моего обозрения неоконченных еще, а частью едва намеченных укреплений бывшего турецкого лагеря в Гаджи-Гассан-Ларе, где мы теперь стояли, оказалось, что он занимал такое большое протяжение, которое также приводило к заключению, что лагерь этот предназначался для значительной армии. Едва [787] начав строить тут укрепления, турки оставили их, променяв эту позицию на другую, в Куртепэ, ближе к Варне. Очевидно, неприятель был вполне уверен в своих боевых силах, когда он обращал теперь так мало внимания на безопасность своих путей сообщения, которым присутствие наше сильно угрожало.

Некоторые чисто-военные соображения, вытекавшие из самой постановки войска, обратили на себя мое внимание еще более, нежели все эти донесения о несметной численности неприятельской армии, а именно: с нашей стороны к неприятельской позиции можно было подойти не иначе как через густой лес, почти непроходимые кустарники и узкие лощины, по единственной дороге, которая идет из Правод и Девно в Варну через Акенджи и Гаджи-Гассан-Лар, пересекая турецкий лагерь при Куртепэ. Справа приходилось сначала окольными путями выйти на дорогу в Бургас, чтобы подойти к неприятелю с этой стороны, лежащей ближе к морю.

На пути от нас к турецкому лагерю не было ничего кроме леса и, по собственным словам генерала Сухозанета, подтверждаемым генералом Деллингсгаузеном, на всем этом протяжении есть одно только обнаженное место, на возвышенном пункте, где бы можно поставить несколько пушек, но оно находится так далеко от неприятеля, что пушечные ядра едва долетали бы до него оттуда. К тому же, и это единственное несколько свободное местечко, пригодное для обозрения турецких укреплений, было чрезвычайно стеснено кустарником, и немного далее начинался снова густой лес и кустарник, закрывавший окончательно весь вид; наконец, только у самого неприятельского лагеря, под выстрелами его, открывался холм, очищенный с помощью топора от кустарника и на котором стоял некогда генерал Головин, а теперь расположились турки. Весьма возможно, что существовал какой нибудь окольный путь, по которому можно было подойти к лагерю, во мы его не знали, а видели перед собою одну только эту дорогу, прерываемую лощинами. Вправо, на большой дороге в Бургас, открывалось также более чистое место, пригодное, по видимому, для нападения, но, чтобы добраться туда, приходилось изменить направление и оставить наши теперешние пути сообщения. Предприятие это при наших слабых силах казалось весьма рискованным, но все же было предпочтительнее опасного движения по дороге в Праводы, где, если бы нападение, как следовало ожидать, было отражено турками, то они весьма легко могли пробраться на бургасскую дорогу и, завернув направо, свободно зашли бы нам с тыла; этому движению весьма способствовали соседние леса и лощины. Можно было [788] сказать наверно, что, в случае подобного вынужденного отступления, нас когда ожидать только участь гвардейских егерей. К тому же, в этом деле следовало оставить надежду на всякое превосходство тактических сведений, ибо мы находились среди необозримых лесов, в положении слепого, которому, если бы он обладал даже геркулесовскою силой, всякий ребенок мог устроить западню.

Если бы мы, во избежание этих опасностей, разделились на обсервационные отряды, стараясь этим прикрыть наши фланги, то в этом случае у нас не хватило бы сил для главного предприятия; вообще самым фактом вашего нападения, угрожавшего безопасности путей сообщения турок, мы вынуждали их драться на жизнь и смерть и, следовательно, должны были делать свои приготовления соображаясь с ожидаемым отпором. Для этого нужно было прежде всего исследовать местность и составить план нападения вместе с генералом Бистромом, а на это потребовалось бы не менее двух дней.

Таким образом, проект генерала Сухозанета оказывался сумасбродною выходкой или следствием умышленной измены (?!).......... Предприятие это казалось ужасным не только по той несомненной опасности, которою оно грозило нам, но оно совершенно противоречило также и самым простым военным понятиям и самым общеизвестным правилам военного искусства. Хотя в тактическом отношении турки далеко уступают своим европейским противникам и известное упорное сопротивление их крепостей бывает скорее последствием неумелости их противников, нежели их собственных качеств, но все-таки они стоят выше тех рогатых четвероногих, которые приходят в ярость при виде красного значка и которых ни один матадор не решился бы схватят за рога.

Я позволю себе сравнение, что при встрече с быком я прежде всего постарался бы напугать его, ударив бичом, и затем был бы почти вполне уверен, что изумленный зверь посторонится, подставив моему удару свой бок.

В таком же точно положении было дело с турками. Нападать на них в самой недоступной и легко защищаемой местности значило: хватать быка за рога.

Выслать, напротив того, несколько отрядов на их единственную коммуникационную линию, угрожая этим подорвать окончательно всякий подвоз провианта и припасов, и двинуть в то же время прочив них войска, воздвигая вблизи батареи — было бы все равно, что бить быка бичом. Туркам пришлось бы тогда выйти из своего убежища и мы, вероятно, побили бы их без особого труда и потери. [789] Но даже в том случае, если бы они оставались в своем лагере, мы могли надеяться штурмовать его с успехом, если бы для этого принят надлежащие меры.

С этою целью я предложил:

«1-е. Отложить нападение до 21-го сентября (2-го окт.).

«2-е. Употребить это время на обсуждение с генералом Бистромом необходимых к принятию мер и подчинить его для этого непосредственно мне.

«3-е. Уполномочить меня располагать по своему усмотрению князем Мадатовым и Кременчугским полком (князь Мадатов легко мог быть отозван из Шумлы в Праводы).

«4-е. Прислать ко мне первую пехотную бригаду гвардейских войск, стоявшую между Варною и Каварною».

Совершив рекогносцировку местности, я намеревался воспользоваться затем одним слабым местом турецкого лагеря, чтобы там, со своей стороны, расчистить лес и поставить орудия. Весьма вероятно, что неприятельская армия отступила би тогда в Бургас, повернув к нам флангом, и этим доставила бы нам самый удобный случай к успешному нападению.

Генерал Сухозанет, которому я высказал мое удивление по поводу разногласия его донесений с донесениями прочих генералов, вызвался лично передать императору сделанные мною предложения и поспешил с письменным от меня донесением в главную квартиру. Вслед за тем я отправился на Миссисипларскую высоту, находившуюся от нас вправо, откуда я мог обозреть всю местность до дороги в Бургас, шедшей недалеко от морского берега, и турецкий лагерь, лежавший перед нами. Наблюдения мои подтвердили слова полковника Бартоломея; в то же время я убедился, что турки укреплялись уже на том открытом пункте, который накануне служил нам для рекогносцировки.

В моем отряде били очень недовольны посылкою генерала Сухозанета в Варну, и все говорили, что я ничего хуже этого не мог для себя сделать. Генерал Нагель был того мнения, что Дибич найдет, вероятию, в Сухозанете лучшего союзника, нежели в нем. Я знал, что Сухозанета в армии не любили и что генерал Вольф под Браиловым, в гневе на него, обрек себя на смерть. Хотя по одной этой причине я не мог быть расположен к нему, однако во время бывшего в Петербурге мятежа (14-го декабря) я имел случай узнать его и с хорошей стороны, и не хотел осуждать его единственно по наслышке.

Весь этот день я провел в наблюдениях и убедился в [790] возможности подойти к туркам в одном пункте, лежавшем вправо близь дороги в Бургас, если бы это дозволили только мои силы, растянутые на слишком большом расстоянии. На Миссисипларской высоте я произвел смотр гвардейской кавалерии, думая этим зрелищем внушить туркам уважение к нашим боевым силам. Кроме того, я приказал развести на ночь довольно большие бивачные огни, для того, чем неприятель еще более убедился в том, что за нами следует по пятам все русское войско. Таким образом, все необходимые меры были приняты и я. с самыми блестящими надеждами на будущий успех отступил к вечеру на узкую лесную дорогу, идущую от Миссисиплара к Гаджи-Гассан-Лару, и толковал с начальником моей артиллерии о том, каким обрядом избрать на следующее утро для артиллерии такой путь, который привел бы их к пункту на бургасской дороге, избранному для постановки орудий. Объяснения мои то и дело прерывались пугливыми движениями моей лошади, которая поминутно бросалась в сторону, так как дорога, по коей мы возвращались теперь в лагерь, служила могилою нашим несчастным егерям, полусгнившие трупы которых представлялись нашим взорам в самых ужасающих группах. Большинство из них было обезглавлено, однако турки на этот раз удовольствовались тем, что собрали их в одну кучу и не увезли их, по своему обыкновению, в виде трофеев. Говорили, будто им обещали теперь плату лишь за живых пленных, что, конечно, делает честь их начальству. Кстати сказать, мы поймем храбрость и истинно благородные качества турок лишь тогда, когда отнесем их слабости к результатам их несовершенной организации. По моему мнению, цивилизация и к ним внесет скоро луч света, однако не следует думать, что, с введением европейского мундира и европейского военного педантизма, для турецкой империи настанет новая эра просвещения.

Этого не случится даже в чисто-военном отношении! — Азиаты, подобно всем прочим народам, имеют свои особенности, в которых проявляется их вольный, неукротимый нрав; дисциплина и образование были до сих пор почти совершенно незнакомы им и в этом отношении им предстоит прогресс; но мелочной военный педантизм отнюдь несвойствен их натуре.

Настоящий знаток поймет меня.

В Гаджи-Гассан-Ларе я застал флигель-адъютанта графа Мантейфеля, привезшего мне от государя приказание к нападению; об отправлении генерала Сухозанета он еще ничего не знал. Тогда я написал графу Дибичу новое донесение, изложив ему все [791] результаты моих сегодняшних наблюдений, и заключил рапорт словами: «Поэтому я могу почитать себя счастливим, что оставил такое предприятие, которое могло привести лишь к самым печальным результатам. Ключ к настоящему походу находится, без сомнения, в турецком лагере, раскинутом перед нами, но слишком поспешное и бесполезное нападение может дать нашим делам самый дурной оборот». Едва докончил я свой рапорт, как до меня донеслись чудные звуки знакомой песни с акомпаниментом духовых инструментов. «Откуда вы это взяли?» — закричал я со слезами на глазах музыкантам Украинского полка. — Это была пародия на тему: «Schoene Minka», которую я в 1810 г. посвятил Куринскому полку (Kurinskischer Regiment), возвращавшемуся тогда из Корфу и который был обязан своим превосходным хором одному регенту-италианцу. Эта песня, которая в немецком тексте озаглавлена: «Надежда», была исполнена здесь несколько иначе, нежели 18 лет тому назад, но она вызвала во мне тогдашнее настроение духа и воскресила в моем уме не одно дорогое воспоминание. По странному стечению обстоятельств, я услыхал снова эту песню в первый раз когда имя Мантейфеля напомнило мне того генерала, моего друга и товарища по оружию, который так часто слушал ее в моей палатке и впоследствии был сражен при Лейпциге….. еще многое другое вспомнилось мне тогда, о чем не место говорить на этих страницах.

Все это навеяло на меня некоторую грусть. Комаровский смотрел на меня, не понимая причины происшедшей во мне перемены.

Вообще весь этот вечер был из числа тех, которые, по своим странным явлениям, наводят поэтов на неясные предсказания о грядущих несчастиях. Сидя под чудными сводами величественных дубов, на сочной, еще свежей траве, мы не наслаждались осеннею прохладою, но следили за багровым оттенком заходящего солнца, а трогательные звуки певцов переносили нас в область мечтаний, за черту всего земного; но вдруг глухие отдаленные раскаты отбоя, долетевшие из турецкого лагеря, возвратили нас к действительности.

— Жаль однако, — воскликнул генерал Нагель, — что нас покинул маркиз, так как ему, вероятно, скорее удалось бы развеселить ваше высочество, нежели украинским музыкантам!

Надобно сказать, что после дела при Мараше свита моя значительно уменьшилась и даже любопытный француз совершенно потерял охоту к ночным нападениям. В это время мой двоюродный брат Александр заболел и был вынужден оставить армию. [792]

Государь приказал Эрнесту сопровождать брата. За ними последовал верный Беттихер и некоторые другие офицеры, а маркиз объявил, что он до того привязался к моим двоюродным братьям, что не может расстаться с ними. И со мною ему было трудно расставаться, но юность имеет так много привлекательного в сравнении с зрелыми летами, что неудивительно — почему двадцатилетние юноши одержали в сердце француза верх над сорокалетним мужчиною. Все было уже готово к их отъезду, как вдруг бессовестным туркам вздумалось захватить один транспорт близь и Енибазара. Беттихер и маркиз наперерыв стали кричать, что было бы непростительно отпустить принцев без порядочного конвои, а последний, в своем рвении к их безопасности, объявил, что он скорее сам останется под Шумлою, нежели возьмет на себя ответственность, что в его присутствии не случится ничего дурного с королевскими принцами. Слова эти были не более как шуткою с его стороны, ибо когда мои двоюродные братья уехали, не заботясь вовсе о конвое, то он счел за стыд оставить их, car pour le cas de besoin il se fiait a sa lame (ибо в случае нужды он полагался на свою шпагу).

Здесь я должен проститься с этим интересным болтуном и замечу еще раз, что, не смотря на свое, невидимому, ухорское поведение, он был не более как фанфарон, который, ради красного словца, не жалел даже своей собственной репутации. Перед возвращением во Францию он останавливался на некоторое время в Берлине, и генерал Вементини, известный сторонник легетимистов, писал мне: «Я с удовольствием познакомился с молодым воином, который так открыто становится наг вашу сторону и о других высокопоставленных лицах говорит правду не стесняясь». Я отвечал ему старинным изречением: «Спаси меня Господи от друзей» (Gott bewahre mich vor meinen Freunden), вспомнив при этом басню о медведе, который убивает пустынника, желая согнать с его лба муху.

Думая о маркизе, я заснул в довольно веселом настроении духа, но за то пробуждение мое на следующий день было не особенно приятное. Передо мною стоял адъютант графа Воронцова со следующею официальною депешею от графа Дибича:

«Император желает, чтобы вы непременно произвели нападение, и я прошу обозначить в точности — когда именно ваша колонна может прибыть на высоту, занятую неприятельским лагерем». В то же время адъютант сообщил, что за ним следует генерал Сухазанет, который лично передаст мне остальное. [793]

Генерал прибыл на рассвете и донес мне, что «его представления остались без успеха и что послать гвардейскую бригаду в Варну считают невозможным, точно также как и удалить князя Мадатова из Привод; в мое распоряжение предоставляется один только Кременчугский полк. С моей стороны считали необходимым произвести нападение сегодня же, так как можно было ожидать, что из Шумлы подойдет до 14,000 человек и, кроме того, верховный визирь подвигался с 6,000-м отрядом на соединение с неприятельским корпусом, стоявшим уже при Куртепэ».

Я высказал генералу Сухозанету свое удивление по поводу противоречия, существовавшего между мнением начальства под Варною и тем известием, с каким его послали отсюда: именно, что все эти войска, которые считаются начальством далеко, стоят уже в турецком лагере, за исключением одного только визиря с его 2,000 человек.

Генерал отвечал, что он тщетно делал все возможные возражения, и теперь мне остается одно — попытать самому счастия у императора, который находится столь близко, что я могу еще успеть ходатайствовать об отмене наступления.

Повинуясь долгу чести и совести, возлагавшему на меня спасение тех жертв, которые должны были здесь пасть, я забыл на минуту всякие другие соображения и, не обращая внимания на бледные лица моих подчиненных, желавших, по видимому, удержать меня от подобного решения, не слушая даже того, что говорили мне самые приближенные люди, я решил уже скакать к императору, как вдруг, к счастию — во-время, мне пришло на мысль: «Что, если какая нибудь случайность задержит меня на пути и, находясь между императором и оставленными мною войсками, я пропущу решительную минуту, когда, по условию, генерал Сухозанет двинется с колонною против неприятеля и мне следует присоединиться к нему по дороге, лежащей ближе всего к неприятельской позиции? Если битва в этом случае начнется без меня, то какая судьба постигнет вверенные мне войска и какой ответственности подвергнусь я сам?»

Воспользовавшись этим минутным раздумьем, мой верный спутник Молоствов высказал мне свои сомнения. Он был того мнения, что если взять во внимание известные ему расстояния, то мне невозможно будет доехать до императора во-время, поэтому, подобно всем прочим, он видел в предложении генерала Сухозанета лишь новую западню, поставленную мне на дороге. [794]

И так, я отменил свое решение и коротко отвечал графу Дибичу: «Согласно повелению императора, моя колонна ровно в два часа по полудни будет стоять готовая к бою на дороге в Праводы, под пушечными выстрелами неприятеля».

В то же время я отправил и графа Мантейфеля. «Никто как Бог!» — почти в один голос воскликнули Ностиц и Нагель. «То же самое думают и турки, — возразил я улыбаясь, — однако, по крайней мере по отношению к нам, я знаю нечто еще более великое, а именно неподражаемую глупость Дибича».

— «Передайте — продолжал я, обращаясь к графу Мантейфелю, — что он может ожидать всего от храбрости, верности и преданности наших войск, но что самый заурядный военный критик не мог бы ничего обещать от этого неосторожного предприятия».

Действительно (было очевидно), что нас обрекают смерти, — и хотя, не смотря на это, самоотвержение моих подчиненных не имело границ, тем более приходилось пожалеть, что столь многие из них должны были пасть жертвою самых низких интриг (Дибича и Сухозанета).

Ошибка императора в этом деле была понятна и проистекала от недостаточного знания (подробностей) дела; к тому же, даже самое простое соображение, что, будучи на месте действий, я мог составить себе более правильное понятие о них, нежели он на своем корабле, и то исчезало перед доводами графа Дибича, успевшего внушить к себе полное доверие. За то поступки начальника императорского главного штаба выходили положительно из границ возможного невежества (?!) в военном деле; они были, как впоследствии оказалось, прямым последствием предумышленного преступления (!?), что я здесь и намерен вполне обнаружить.

Когда я в кругу моего войска встретился снова с генералом Сухозанетом, то он объявил мне, что имеет секретные поручения от императора ко мне. Поэтому, к величайшему неудовольствию всех присутствовавших, я удалил их.

Генерал Сухозанет сообщил мне, что «его величество назначил его начальником моего главного штаба и поручил ему помогать мне своими советами».

— Где ваше полномочие? [795]

Он хотел-было вынуть из кармана какую-то бумагу, но, одумавшись — положил ее обратно, сказав: «Доставило моего слова».

— «Ничуть, — возразил я. — Начальником моего штаба, по приказанию императора, состоит генерал Нагель; вам же, как зачинщику предпринимаемого отчаянного дела, принадлежит при атом почетное место. Вы поведете на приступ колонну и, вспомните мое слово, сегодня будете во главе ее, а завтра будете обличены мною». С этими словами я повернулся к нему спиною, но затем прибавил еще: «не подумайте, однако, чтобы я не сопутствовал вам в опасности!»

Инструкцию, которую генерал Сухозанет не сообщил мне, или лучше сказать, которую я при тогдашнем своем настроении духа вовсе не желал знать, он передал генералу Нагелю и я узнал ее содержание лишь после битвы.

В ней говорилось, что «генералу Сухозанету предписывается отправиться ко мне в качестве генерал-адъютанта императора 2 и в случае моей смерти, чего Боже упаси 3, или в случае если бы я был ранен, он примет вместо меня командование войском».

Этот приказ, подписанный графом Дибичем, вполне соответствовал его прочим ожиданиям.

События, случившиеся под Варною, и быстрота, с какою турки из Куртенэ напали 16-го (28-го) числа на генерала Бистрома, внушили императору некоторые опасения, и Дибич разделял, быть может, с его величеством желание — как можно скорее удалить неприятельское осадное войско, но, спеша принять для этого надлежащие меры, он думал в то же время дать мне опасное поручение и, с другой стороны, хотел самым выгодным для себя образом воспользоваться моею горячностью.

Если бы я погиб в этом деле, как он легко мог ожидать, то этим самый опасный соперник его был бы устранен и смолк навсегда; если бы я был отбит, то он имел бы право сказать: «Видите, ваше величество! Дибич был прав: принц Евгений не дорос еще до такого предприятия!» Если бы дело удалось мне, в вследствие какой нибудь счастливой случайности, которую в [795] обществе сочли бы за чудо, то хитрый любимец мог бы сказать своему монарху: «Рассмотрите все возражения, которые представлял мне корпусной командир, слывший некогда столь храбрым, а теперь сделавшийся черезчур осторожным. Следовательно, мне одному принадлежит вся честь этого предприятия, которое, быть может, и не удалось бы, если бы я не предупредил всякие случайности приставив к нему генерала Сухозанета».

Дибич не только думал все это (так как меня весьма основательно могут спросить — откуда я все это взял), но даже говорил, считая себя теперь достаточно в силе, чтобы не стесняться. Я же, со своей стороны, только сопоставил здесь все высказанные им соображения, которые были переданы мне впоследствии, и, если взять во внимание все его интриги, то подобные заключения с моей стороны по крайней мере покажутся совершенно естественны.

Теперь же Дибич отправился прежде всего к генералу Бистрому и мы скоро услышим о том, что он там делал.

С моей стороны было сделано следующее распоряжение.

«Генерал Сухозанет ведет пехотную колонну и артиллерию по дороге в Праводы, через лес, до того пункта, где он третьего дня производил рекогносцировку, прогоняет оттуда турок, работающих над укреплениями, и останавливается.

«Генерал Ностиц ведет кавалерию на Миссисипларскую высоту и после первого выстрела из орудия, произведенного генералом Сухозанетом, рысью догоняет пехоту и следует за нею.

«Я сам, во время движения войск через лес, буду находиться при генерале Ностице, на высоте, для наблюдения за неприятелем, но перед началом битвы стану во главе пехоты.

«Все дальнейшие распоряжения будут вытекать прямо из обстоятельств» 4.

Что касается численности наших войск, то упомянутые выше 10 баталионов и 14 эскадронов заключали в себе 5,000 пехотинцев и 1,600 кавалеристов. Но из этого числа был оставлен отряд для прикрытия лагеря и багажа в Гаджи-Гассан-Ларе, в так что весь мой корпус состоял из 6,000 человек и в том числе из 4,500 пехотинцев. [797]

18-го (30-го) сентября, ровно в два часа пополудни, голова колонны пришла к назначенному пункту, и турки после нескольких пушечных выстрелов оставили свои неоконченные укрепления, которые были тотчас заняты Украинским пехотным и 20-м егерским полками.

В ту же самую минуту я прибыл к войску, но и неприятель не заставил себя долго ждать.

Мы очутились вскоре под огнем турецкой пехоты, приближавшейся с трех сторон; между прочим, мы увидели тут несколько довольно больших колонн регулярного войска. Они оставили лагерь при известии о нашем приближении, с тем, чтобы, по известной привычке мусульман, встретить нас впереди окопов. На всем пространстве, на котором мы стояли, едва могли вполне развернуться два баталиона; со всех сторон нас окружал лес и поэтому пехотные полки наши и орудия были тесно скучены, так что нам приходилось как можно скорее перейти в наступление, чтобы хотя несколько вздохнуть вольнее. Турки были отбиты со всех сторон, но, по самой особенности той местности, мы не знали точно куда идем, так как каждый баталион, войдя в лес, совершенно терялся из вида и, для того, чтобы узнать где он находится, приходилось посылать на разведки. Таким образом исчез, например, с самого начала первый баталион Днепровского полка и мы приметили его впоследствии далеко от нас вправо, у самого турецкого лагеря, где он один отважился вступить в бой.

Отбитые первый раз, турецкие стрелки снова вернулись и стали осыпать нас целым градом пуль со всех сторон, из кустов, почти с тыла наших отрядов, ушедших вперед. Свежие баталионы отразили и это нападение, но оно повторялось так часто и турки окружили нас вдоль лощин влево в таком большом количестве, что если бы и мы со своей стороны продолжали наступать, то нам пришлось бы рассеяться по всему лесу. Все невыгоды нашего положения я предвидел еще ранее, но если взять во внимание те критические обстоятельства, которые нам готовила судьба, то об этой первой сцене драмы едва-ли стоило бы упоминать, хотя она и была богата эффектными положениями и новичку в турецкой, войне завязка ее могла показаться чрезвычайно запутанною.

И тут я скоро нашел исход. Собрав весь наш маленький отряд в одну кучку, я приказал расположить вокруг все наши 38 пушек; вскоре целые залпы картечи полетели в лес и в [798] две минуты турок как не бывало, так что если бы легкая раю, полученная мною в руку, не напоминала мне о их недавнем присутствии, то я счел бы все это происшествие за мистификацию. Но вокруг меня многие жаловались и стонали, и добрый Лопухин между прочим был ранен в колено 5. «Послушай, — сказал я теперь моему верному егерю Шперу, — ты жестоко ошибаешься думая, что я имею теперь время рассуждать с тобою о порубках в наших лесах; знай же, что турки не на столько вежливы, чтобы щадить людей, не принимавших участие в битве».

— В таком случае, — отвечал Шпер, — считайте и меня в числе ратников.

Относительно дальнейших мер мне представлялся выбор между двумя решениями. Во первых, я мог сомкнутою массою броситься на встречу неприятелю, или, во вторых, прекратив в этот день битву, возобновить ее на следующий, сделав то, что я прежде намеревался, т. е. расчистить кустарник в некоторых местах и построить там батареи.

В первом случае я должен был прикрыть взятые мною 38 орудий, которые я не мог отослать обратно без конвоя, так как турки, нападавшие на нас, не соблаговолили сказать нам куда они направились, и, следовательно, мне приходилось оставить при артиллерии четыре баталиона, которые в случае крайности составили бы небольшой резерв. Один баталион, как я уже сказал, затерялся в лесу; также не возвратились до сих пор и два эскадрона гвардейских казаков, которых я послал за ним, и отряд драгун.

Я думаю, что таким образом мог бы разойтись весь мой корпус и ни один человек не нашел бы обратно дорогу. Кавалерия, стоявшая за пехотою, точно также не могла быть в деле как и артиллерия; следовательно, мне оставалось всего пять баталионов, т. е. около 2,500 человек, с которыми я должен был пройти с версту по узкому ущелью, отделявшему нас от неприятеля, и подойти к его укреплениям, где засело до 40,000 человек турок. В конце перехода наше войско встретило бы довольно сильную батарею; справа поджидал нас, вероятно, порядочный отряд кавалерии и даже по пути несколько тысяч стрелков могли напасть на нашу колонну слева и уничтожить нас до последнего. [799]

Я не ставлю себе в заслугу того, что я отказался от подобного предприятия; но впоследствии некоторые видели в этом недостаток решимости с моей стороны; на это я припомню только к чему привела решимость генерала Ридигера при Киотэ, маиора Герцига при Мараше и генерала Гартунга при Гаджи-Гассан-Ларе, и наконец генерала Остроменко при Кулевчах, на главах Забалканского героя, что, впрочем, было позднее. Я не ищу незаслуженной репутации, но не заслуживаю также упрека, будто я когда либо подал повод считать меня тупоумным.

Посмотрим, однако, что побудило меня уклониться от второго предприятия, требуемого обстоятельствами.

С одной стороны, меня удержала пальба, доносившаяся со стороны генерала Бистрома и давшая мне знать, что он сражается, и затем прибытие флигель-адъютанта графа Кушелева, о котором я уже упоминал; он привез мне письмо от графа Дибича, оригинал которого хранится до сих пор в моих бумагах и содержание коего было следующее:

«Его величество убежден, что неприятельское войско состоит не более как из 12-ти или 15,000 человек и что нападение со стороны вашего королевского высочества, энергично поддержанное генералом Бистромом, увенчается успехом. Так как высоты представляют удобное место для постановки ваших орудий 6 и ими можно будет угрожать неприятелю, то храбрая пехота корпуса вашего высочества не захочет уступить своим товарищам в Азии».

Сам император написал мне карандашом по французски следующее:

«Браво, любезный Евгений! Наконец-то ты на настоящем месте! Да хранит тебя Бог! Исполни свой долг. Ты ведешь храбрецов! которые также исполнят его. Бистром поддержит тебя в том случае, если неприятель нападет в большом количестве; если же это ему не удастся, то мы сделаем со своей стороны все, чтобы облегчить тебе твой труд. Скажи всем от моего имени (по русски), что я поручаю храбрецам геройский подвиг и что с нами будет Бог!». 7 [800]

Последние слова были прочитаны войскам и вызвали такое одушевление, что все просились вперед. «Мы я двинемся немедленно, — воскликнул я, — только с осторожностью».

Что мне оставалось делать? Я должен был исполнить данное мне приказание и мне следовало только избрать тот образ действий, который бы менее всего подвергал нашу жизнь опасности.

(Продолжение следует).


Комментарии

1. См. «Русскую Старину» изд. 1880 г., том XXVII, 79–94; 527–544.

2. Что бы это значило?

3. Т. е., чего мы от души желаем. Автор.

4. Таков был точный смысл сделанной мною диспозиции. Словесных приказаний я теперь не упомню. Авт.

5. К сожалению, он умер от полученных ран.

6. Откуда почерпнул он эту истину?

7. Записка эта, подправленная чернилами, хранится с моими прочими письмами. Авт.

Текст воспроизведен по изданию: Турецкий поход 1828 года и события за ним следовавшие. Записки принца Виртембергского // Русская старина, № 4. 1880

© текст - Семевский М. И. 1880
© сетевая версия - Трофимов С. 2018
© OCR - Андреев-Попович И. 2018
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1880