ЖУРНАЛЬНАЯ ЗАПИСКА

ПРОИСШЕСТВИЯМ

ВО ВРЕМЯ ЭКСПЕДИЦИИ ЕГО СИЯТЕЛЬСТВА, КНЯЗЯ ЮРИЯ ВОЛОДИМИРОВИЧА ДОЛГОРУКОГО, ОТ АРМИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА И ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПОЛКУ МАЙОРА, В ЧЕРНОЙ ГОРЕ, ДЛЯ УЧИНЕНИЯ ОТТУДА В АЛБАНИИ И БОСНИИ НЕПРИЯТЕЛЮ ДИВЕРСИИ.

1-го Сентября, по успокоении междоусобного Спичанских жителей несогласия, хотя и запрещено было Черногорцам строгими приказаниями, дабы они не принимали никакой стороны единоверных Спичан и не делали бы вновь никаких наглостей, однакож Черногорцы, по обыкновенному праву и вольности [66] их, не смотря на запрещение, продолжали грабительство, a cиe и подало причину к смертельному убийству с обеих сторон и к жалобам, по исследовании которых оказалось, что родственники того самого Михалки, который сначала зачинщиком был междоусобия Спичан, согласясь с Черногорцами, учинили грабительство. Почему Его Сиятельство приказал помянутого Михалка удержать навсегда в Цетине, а всем родственникам его запретил ходить в село Спич, и сим способом прекращены реченные жалобы.

2-го, Турецкие подданные, жители села Суторани, будучи присланы от всего их общества, просили Его Сиятельство о защищении их от Турецкого нападения. Его Сиятельство, обнадежив просителей помощию и протекциею Российского Двора, приказал им, соединясь с другими соседями, села Зубцов и прочих уездов Турецких жителями, всеми силами обороняться против неприятеля, а между тем в Черную Гору подать известие.

3-го, получены письма из Анконы от Драшковича, а из Венеции от маркиза Маруци, с приложенными при них печатными ведомостями о разбитии Турков Российскими войсками под Хотином и Бендерами. Помянутые известия сообщены Его Сиятельством патриарху Василию и митрополиту Савве.

4-го. От Бердянского воеводы Ильи Дрекаловича получено письмо, которым он, уведомляя Его Сиятельство о приеме посланных к нему денег на искупление пленных Бердян, представляет свою и ближних своих соседов готовность к начатию действий против неприятеля, как скоро ему о том повелено будет. [67]

5-го, Турецкие подданные, жители села Саочан, учиня присягу на верность Российскому Двору и будучи обнадеживаны от Его Сиятельства защищением и помощию против Турков, приносили жалобу на сердара Черницкой нагии, Моисея Пламенца, о учиненном им грабительстве и побоях, почему и послано в ту нагию письменное приказание о присылке всех виноватых в Цетину для ответа.

6-го. Отправлено к Бердянскому воеводе Илье Дрекаловичу ответное письмо о склонении других народов к соединению; притом поручено ему переслать к Иону Марку, воеводе Фантских и Миридатских народов, другое письмо, писанное к нему от Его Сиятельства о соединении оружия против Турков. Помянутые Фантские и Миридатские народы живут в ближнем соседстве от города Скутары в Албании; число их простирается до 12 000. Состоят в самовластном реченного Иона Марка владении; все вообще из древних времен придерживаются Римского исповедания; говорят Албанским языком, совсем отменным от Сербского, имеют частую войну по просьбе одного паши против другого, и почти дикие народы, весьма храбрые остатки древних Албанцов, а называются ныне Фанты и Миридаты. Того ж числа отпет благодарный молебен за дарованную Российской армии над неприятелем победу; служение сего молебна имел митрополит Савва, с двумя священниками и одним диаконом, весьма нескладно и без всякой по архиерейскому чину блогопристойности и облачения, без мантии, шапки, apxиeрейского посоха и светильников, но в обыкновенном своем платьи и камилавке, а в двое сложенной омофор положен был просто на плечах и делал целое облачение. [68]

7-го. Три человека Далматцов, дезертировав из Венециянской службы, пришли в Цетину с ружьями.

8-го числа, яко в день праздника Рождества пресвятые Богородицы и храма митрополии Черногорской в Цетинском монастыре, митрополит Савва имел соборное служение литургии, которую он, по причине глубокой его старости, служить позабыл, а прочие священники и диаконы, кои немного помоложе, еще не научились.

9-го. Зарецкой нагии сердарь, уведомляя письмом Его Сиятельство о дуели, каковую Катунской и Зарецкой нагии жители на другой день иметь согласились, просил, дабы таковая дуель запрещена была, по причине худых из оной следствий, каковы обыкновенно в Черногорском самовольстве с великим кровопролитием бывают сопряжены. Почему Его Сиятельство, для отвращения такой опасности, того ж числа приказал послать в обе нагии письменные приказания, дабы никто не дерзал итти на определенное для дуели место, под опасением смертные казни преступнику. Cии приказания получены заблоговременно и обнародованы в своих местах, а по оным и исполнение обещано было. Черногорские дуели тож самое значат, что в других местах междоусобное убийство. По большой части бывает причиною оным необузданное самовольство и наглость, а повреждение чести и в чем оное состоит, Черногорцам совсем неизвестно, и назвать кого либо вором, разбойником и негодным человеком, не делает здесь никакой досады, ибо воровства, убийства, и другие пороки по природе Черногорцам столь сильно свойственны, что почти никого исключить не можно. Партия, желающая драки на саблях, обыкновенно посылает противной стороне столько яблоков, [69] сколько бойцов иметь желает, a cиe значит вызов на дуель; когда ж соперники живут в разных селах, или нагиях, то определяется место на рубежах, кои разделяют их земли. За бойцами обеих сторон следуют целые деревни смотрителей боя, кои увидев победу, одной стороне делаются секундантами, то есть, стремятся убить из ружья победителей, a cиe подает причину междоусобному обеих сторон убийству, так, что по нещадном кровопролитии, кончится такое бесчеловечное сражение тридцатью и больше убитых секундантов, а при всем том сего еще недовольно, ибо каждая сторона прилежно наблюдает число убитых из своих селян и старается убить вдвое из соперников. Каждое убийство обыкновенно платится двумя головами, а чем больше, тем честнее. Таким образом, стараясь о большем числе голов, обе стороны продолжают междоусобное убийство чрез несколько лет, не разбирая невинных по древнему праву, по той драгоценной вольности, которая сим варварским бесчеловечием до пятитысячного числа целое общество храбрых Черногорцов умалила.

10-го. По отправлении письменных запрещений, хотя и казалось, что обе партии соперников оставили намерение желаемой драки, но как Черногорской дерзости и самовольству никакое послушание незнакомо, сколько бы oнoe им самим ни полезно было, то упрямые бойцы, в провожании многих с обеих нaгий помощников, сошлись по утру у самых ворот Цетинского монастыря, хотя cиe место и не было определено для боя. Громкий шум, в виду кричащего народа, принудил отправить туда несколько Славонцов, а как скоро усмотрены обнаженные сабли у бойцов, то маиор Розенберг бросился в [70] средину оных, и вырвав палаш из рук у зачинщика, а потом и у других в народной куче шумящих Черногорцов схватя, удержал бои. Таким образом отвращены были печальные следствия Черногорской дуели, которая многого стоила бы кровопролития, и зачинщики оной приведены в монастырь и посажены под арест. Наглость, с какою поступлено при сем случае Черногорцами, в противность запрещения, принудила Его Сиятельство определить несколько князей и гловарев обеих нагий и произвесть суд, дабы наказание столь дерзских преступников примером служить могло впредь, для пресечения столь вредной драки, которая очевидный подает способ к совершенному искоренению целого общества междоусобным кровопролитием и убийством. Пять человек было выбрано из начальников обеих нагий в судьи; три офицера Российские назначены депутатами, подполковник от артиллерии Алексей Лецкой, капитан Миловский, да граф Воинович; президентом суда согласился быть митрополит Савва и в комнате его назначено заседание. По обстоятельному следствию и учиненным допросам оказалось, что воровство и грабление причиною были сего дерзостного поступка и упрямства против запрещения. И как главные зачинщики драки в наглости своей повинились, то общими всего суда голосами приговорены они были к смертной казни, которая однакож зависела от конфирмации Его Сиятельства, и сентенция таковая, по исследовании притом воровства и грабительства, при докладе на другой день поднесена быть имела.

11-го, семь человек посажено было под арест, и из общих допросов их оказалось, что означенной дуели причиною была одна овца, которую [71] Зарецкой нагии житель украл у Катунца; хозяин овцы искал суда и приказано ему возвратить, но вор уже продал ее другому, а тот денег принять не хотел; обиженный, не получа своей овцы, взял у вора две и звал его к суду, но тот не пошел, и несколько дней спустя, согласясь с тремя братьями своими, завел обманом на Зарецкую границу одного невинного Катунца и родственников того, у кого овца украдена, и все братья, яко сообщники, били их и ограбили ружье и нож, а как отнятие оружия почитается в Черной Горе несносным бесчестием, так, что целое село, или уезд, принимает охотно в отмщении участие, хотя бы оное с кровопролитием и смертию многих сопряжено было, то cиe самое и подало причину к междоусобной драке. Когда таким образом все исследовано было и по мере преступлений рассуждаемо было в суде наказание, то члены, видя, что такой суд никакого не приносил им прибытка, без которого Черногорские начальники ничего судить не обыкли, не согласились в приговоре, а того ж самого мнения был и сам президент, защищая преступников в надежде награждения. Сим нecoглacиeм кончилось заседание, а тайным ночью побегом судьи Зарецкого кончился и весь криминальный суд.

12-го, Катунской нагии сердарь, прозываемый Вукотич, знатный в Черной Горе грабитель и нахальник, который будучи женат на одной жене, женился и на своей невестке по смерти сына (раждаемые от обеих жен дети, по Черногорскому понятию, почитаются законными), сей сердарь варварское присвоил себе право насильно у родителей отнимать дочерей и продавать Туркам в серали, и такое бесчеловечие доказал он уже четырьмя примерами. [72] Помянутый Вукотич явился у Его Сиятельства с рапортом, что порученная ему коммиссия о разобрании приносимой жалобы за грабительство исполнена, и что каждому обиженному истцу собственное его возвращено без убытка.

13-го. Черницкой нагии сердарь Пламенец, с одним князем той же нагии, явились на Цетине для ответа по приносимым на них от Саочан жалобам в побоях и отнятии оружия, и хотя сих начальников наглая продерзость и заслуживала наказаниe, однакож Его Сиятельство, желая более милостию, нежели штрафом укротить зверские Черногорцов нравы, приказал обиженным возвратить отнятое, а впредь не делать никаких наглостей.

14-го, Черногорский уроженец, восмнадцати лет мальчик, из числа тех, кои в монастырской церкви вместо пономарей прислуживают, желая войти в поварню, в которой обыкновенно для стола Его Сиятельства готовится кушанье, и будучи недопущен стоящим у дверей караульным солдатом, покусился туда насильно ворваться, но как солдат отбил его от дверей палкою, то Черногорец, имея при себе нож, ранил солдата в брюхо; скоропостижность, с какою в ту ж минуту солдат наклонился, попрепятствовала смертельному удару ножем и тем самым сохранила его жизнь, и хотя сия наглость жестокому подлежала штрафу, однакож по духовному митрополита Саввы рассмотрению такая Черногорская бравость оставлена без всякого наказания.

15-го, содержавшиеся под арестом Черногорцы, по причине воровства, грабительства и дуели, прощены от Его Сиятельства, с тем, дабы каждый обиженный получил собственное свое, а дуели пресечены были. [73]

16-го. От Никшицкого воеводы, протопопа Дмитрия Ивановича, получено, чрез нарочно присланного оттуда князя, письмо, которым он, уведомляя о намерении Турков учинить нападение на Черную Гору, просил Его Сиятельство, именем всего Никшицкого и других окрестных сел общества, о защищении и помощи против неприятелей.

17-го ответствовано на вышепомянутое письмо, с таким объявлением, дабы живущие в Никшицах и ближних селах христиане, согласясь единодушно, все, в случае неприятельского нападения, оборонялись, не допущая, дабы Турки крепкими овладели проходами, и что из Черной Горы учинено им будет вспоможение. При сем случае отправлено от Его Сиятельства особливое письмо к Бердянскому воеводе Дрекаловичу, того ж содержания, дабы он, во время приуготовления Турков к нападению на Черную Гору, учинил с своей стороны диверсию неприятелю.

Того ж числа отправлены письма к графу Алексею Григорьевичу Орлову и к маркизу Маруци. Пакет с сими письмами послан к одному из Катарских жителей, надежному человеку, который обещал отвезти сам в Венецию, доставить письма маркизу Маруци и принесть на оные ответы.

18-го, один из числа дезертировавших из Катары солдат, будучи изобличен в некоторых сомнительных порошках, кои он, имея при себе, сообщил другому с намерением худого умысла, взят под арест для обстоятельного о сем деле исследования. Простирающиеся по берегам Катарского залива Венециянские владения из древних времен населены Славонским, Греческого и Римского исповеданий народом. Различие закона и взаимная по [74] суеверию ненависть, а притом образ тиранского владения, производят частые между правителями и подданными несогласия, принятие оружия и убийство, а владельцы с своей стороны, употребляя обман и клятвопреступление, мстят подданным своим граблением, огнем и мечем, раззоряя целые деревни; уласкав сперва клятвою общего прощения, отбирают потом оружиe, многих вешают и убивают лестью, а других рассылают на галеры; сверх того, для удержания впредь бунтов, берут от них же аманатов, а наконец, ласкательствуя прельщением, обещают возвратить отнятое и наградить раззорение, но как сии обещания льстивы только и тщетны, то владельцы, опасаясь подданных своих, раздраженных клятвопреступлением, не имеют с ними никакого сообщения и запирают от них города и крепости. При таком нестройном состоянии дел во всех Венециянских владениях, весьма близкое Турецких земель соседство столь страшно кажется владетелям, что они в угодность Туркам охотно исполняют все их требования, с немалым самим себе убытком. Раззоренные в прошлом году села Побор, Бранчи и Майна достаточным служат сему примером. Приезд в Черную Гору Российского генерала, с несколькими офицерами, умножил внутреннее Катарских правителей беспокойство и трусость, и хотя обнародованный от Eгo Сиятельства по причине Спичанского междоусобия манифест, и письменные, как к Катарскому губернатору, так и к Антиварскому епископу весьма благосклонные отзывы достаточны были уверить их о непорочности поступков его, и следовательно, заслуживали с их стороны хотя индиффирентную учтивость и ответ, однакож тщетно было и поныне ожидание оного, а [75] напротив того, как словесные, так и письменные с неоднократным подтверждением получены известия, с таким объявлением, дабы с покупаемыми в Катаро сестными и питейными припасами поступаемо было с крайнею осторожностию, по причине тайного умысла о истреблении отравою жизни Его Сиятельства и находящихся при нем офицеров. Таковые слухи не заслуживали сперва никакого вероятия, тем больше, что ни к какому огорчению или подозрению ни малейшей причины подано не было, и потому грешно казалось и подумать, дабы столь гнусное, и не точию во всем христианстве, но и между варварами мерзостное и недозволенное употреблено было средство к произведению в действо столь подлого и безбожного предприятия на неповинную жизнь многих человек, и потому не столько в предосторожность, сколько по благопристойности и единственно для того, дабы лишние люди не ходили в поварню, учрежден был при оной караул из солдат дезертиров, а впрочем все известия, яко невероятные, оставлены без уважения и совсем преданы забвению. Но как вышеозначенный дезертир Италиянец пред несколькими днями явился на Цетине, желая вступить в службу, то познакомился он с слугою одного из Российских офицеров и старался тесную свести с ним дружбу, тем больше, что слуга оный был Италиянец же родом. Ежечасное свидание и обхождение, каковое между собою имели сии новые приятели, подало случай солдату приметить в слуге неудовольствие против его господина, и потому сожалея о своем друге, советовал он ему отмстить обиду сердитому хозяину, а именно: поднесть в питье или в кушаньи один порошок, который он при ceбе имеет. Слуга, будучи чувствительно [76] тронут злостию такого совета, еще более потому, что все офицеры имеют общий стол с Его Сиятельством, однакож на предложение притворно согласился, а солдат, в глубокой доверенности, дал ему с порошком бумагу, которая потом и объявлена. По взятии под арест солдата, выбросил он из карманов еще несколько порошков и рассыпал оные на землю, дабы тем меньше изобличен быть мог в своем злоумышлении.

Таким образом Провидение, защищая непорочность, отвратило смертоносный вред и открыло изготовленное уже к тому безбожное орудие.

19-го. Речанской нагии Черногорцы, пришед на Цетину, принесли одну голову, которую они, по сказкам их, отсекли Турку, сошедшись с ним на границе, а по уверению Черницких жителей отрублена оная одному из живущих в Зете христиан.

20-го, Черногорский губернатор, имея жительство свое в селе называемом Негош, расстоянием четыре часа от Цетинского монастыря, просил Его Сиятельство о посещении его дома, по причине случившейся в тот день его губернатора свадьбы, куда приглашен был и митрополит Савва. В рассуждении весьма беспокойной и трудной дороги, по которой во всей Черной Горе с великою нуждою едва пешему пройтить можно, отправился Его Сиятельство по утру в 8-м часу, с тремя офицерами, в провожании нескольких Славонцов и Черногорцов. В половине дороги сделал Его Сиятельству встречу сам жених губернатор и проводил до Негоша, куда и прибыли в полдень. Спустя несколько времени привезена была из другого села невеста, называемая по здешнему новица, в провожании нескольких человек из родственников обеих сторон; помянутая [77] новица, имея всегда закрытое лицо, с распущенным покрывалом приведена была в приходскую церковь, где неискусный поп, по невежеству своему, едва мог прочесть в книге форму свадебного церемонияла, и более наблюдая обычай земли, нежели церковный обряд, венчал жениха с невестою не открывая завешенного ее лица, которого еще и сам жених не мог видеть. По окончании церковной церемонии пошли новобрачные, в провожании родственников и гостей, в женихов дом, где имели стол по Черногорскому обычаю, а потом продолжалась музыка на здешнем инструменте, который похож на деревенский гудок Русский, с одною только толстою, из конских волос натянутою струною. При такой музыке припеваны были песни старинные, военные, грубым и жалостным тоном, каков один только есть общий всем Славянским народам. Нескладная инструментальная и вокальная музыка, а особливо содержание кровопролитной древних баталии в песнях, нимало не препятствовали в скачке, которую одни мужчины продолжали в кругу, прыгая по примеру Турков. Компания столь весела была, что и сам митрополит Савва, не взирая на семидесятилетнюю ветхость и дряхлость своих ног, почтил cию свадьбу, в числе прочих скачущих духовных его детей, персональным своим прыганьем, a cиe по обычаю земли не делает здесь ни малейшего зазора и непристойности. Впрочем во всю ночь продолжались стаканы, музыка и песни, а новобрачная новица ночевала в особливой избе между двумя своими родственниками, без всякого свидания с своим мужем, и cиe делается чрез несколько ночей сряду, пока родственники разойдутся по домам и оставят новицу в доме ее мужа. Черногорцы, яко Турецкие подданные, [78] приноравливаясь обычаям своих владельцев, многиe обряды приняли себе от них за закон, и потому Черногорец, желая жениться, не должен свататься сам собою, a cиe право имеют только ближние его родственники, кои делают сговор, не объявляя жениху о невесте, так, что он не может ее видеть, пока не венчается и не кончатся все принадлежащие к свадьбе Черногорской, принятые обычаи и церемонии.

21-го. В 4-м часу по полудни, прибыл Его Сиятельство из Негоша обратно в Цетинский монастырь.

22-го числа, яко в торжественный день коронации Ее Императорского Величества, по окончании литургии отпет был соборный молебен, а служение оного имели пaтpиapx Василий и митрополит Савва, с двумя священниками, без диакона, и вместо оного читал обыкновенную ектению Патриарх, не выходя из алтаря; митрополит Савва также остался в алтаре, делая возгласы попеременно. Неискусство, каковое примечено в священнослужении сих двух святителей, весьма ясно доказывает, что они оба в отправлении церковного служения, по знатности чинов их, не часто употребляются или упражняются.

23-го. По вкоренившемуся здесь предательству, измене и тайной с Турками переписке, не могло утаено быть усердие Саочан, кои в верности Российскому Двору присягу учинили и протекциею его обнадежены были. Скутарский паша, будучи о всем том уведомлен, собрал несколько Турков и уже готов был учинить на них нападение, но как от Его Сиятельства помянутым Саочанам выдано было потребное число свинцу и пороху и распоряжен скорый в нужном случае сикурс, а притом Римского [79] исповедания Бердяне, называемые Клименты, не охотна Турецкую сторону притти желали, то паша, не полагая надежды на мелочноленивых Турков, оставил без действия принятое намерение.

24-го. Пребывание Его Сиятельства между единоверными и усердными Черногорцами с немалою сопряжено опасностию собственной его жизни. Новые, ежедневно с разных сторон доходят слухи, что одни приготовляют отраву, а другие чрез подкупы и ласкательства стараются о предательстве в неприятельские руки и о зажжении пороху, а на все то беспутное самовольство, ветреность и чрезмерное жителей на посулы лакомство весьма легко поступить может, по введенным уже в обычай примерам. Изгнанный из отечества своего и Сербского престола, патриарх Василий надеялся в Черной Горе найтить себе убежище, но как Турки, желая получить его голову, посулили за оную несколько мешков денег Черногорцам, то сия сумма весьма чувствительно тронула их корыстолюбие; двадцать четыре человека жителей, пришед ночью к помянутому патриарху, объявили ему свое намерение об отдаче его Туркам, и как нимало не сомневался он о исполнении предприятия столь бесчеловечных предателей, то сперва увещевая их пастырским наставлением, угрожал по чину своему проклятием, но как все cиe тщетно было и бесполезно, то сей несчастный apxиepeй, вынув животворящий крест, пал на колени пред духовными своими детьми и у ног их, с горькими слезами, просил о пощадении бедственной его жизни; когда ж и такое жалостное его состояние нимало не могло смягчить суровости и жестокосердия сих злодеев, то патриарх, видя, что сей род не трогается ни слезным молением, ни крестом, отдал все свои [80] деньги, пятдесят четыре цекина, и сим средством едва удалось ему сохранить свою жизнь в ту ночь, а на другой день бежал в приморье, в село Майну, и несколько дней тамо спрятан был в доме одной вдовы, которая ложными об нем клятвами запиралась пред теми, кои неоднократно и туда его искать приходили. Как сей, так и сему подобные в прошлом году случившиеся примеры, а притом и самый образ жизни и поступков непостоянного народа, подали Его Сиятельству весьма справедливую причину к подозрению и принудили принять нужные предосторожности. По сему несколько пудов пороху, который в мешках содержан был в монастыре, в низу той комнаты, в которой Его Сиятельство имеет пребывание, приказано было перенесть в отдаленное от монастыря пустое строение и приставить караул из восьми человек Славонцов, на которых верность надежнее положиться можно. Вышеозначенного числа, уже в час по полуночи, усмотря караульный одного человека, который подходил к тому месту, где содержался порох, спросил его, кто он таков? На сей спрос ответствовал ему тот неизвестный, что он Черногорец и идет домой на Цетину, а когда караульный требовал, дабы он подошел к нему, и cиe повторяя неоднократно, угрожал за ослушание выпалить по нем из ружья, то неизвестный бросился в сторону бежать, и хотя караульный сделал два выстрела, однакож он ушел за камни, и неизвестно, кто он таков.

25-го. От Бердянского воеводы Ильи Дрекаловича получено письмо, которым он уведомляет Его Сиятельство о том, что Турки, при нынешних сомнительных обстоятельствах, не хотят отпустить пленных на выкуп, советует притом о завладении [81] каким либо Турецким городом, дабы чрез то ободрить соседних христиан.

26-го, один из Венециянских дезертиров явился на Цетине, но как на него учинена была жалоба в покраже денег и некоторых вещей, а притом и в продерзостях против своего командира, в надежде принятого намерения к побегу, то дабы, как сей, так и сему подобные бездельники не ласкали себя впредь безопасным в Черной Горе убежищем, приказал Его Сиятельство помянутого дезертира посадить в тюрьму, и сыскав покраденные вещи, кои уже были распроданы, отправить его в Катаро, с тою однакож кондициею, дабы ему сохранена была жизнь, хотя дезертир за воровство и за продерзость, учиненную пистолетным в своего офицера выстрелом, по строгости законов и заслуживал жестокость нещадного наказания.

27-го. Три человека Славонцов из Кастельново, явясь на Цетине, со всем военным оружием, вступили в службу.

28-го. Черногорский уроженец, из Черницкой нагии, Михайло Христович находился в Венециянской службе более двадцати лет, а чрез столь долгое время, имея обхождение с другою нациею и служа на кораблях, имел случай побывать в Англии и других государствах, и чрез то природную его отечеству суровость и непостоянство переменил на порядочную жизнь, пристойную здравому рассуждению, почему и дослужился до сержанта в Далмацких полках; слышав наконец о приезде Российского генерала с офицерами в Черную Гору, оставил Венециянскую службу и явился на Цетине, с тем намерением, чтобы иметь ему случай, при нынешних [82] военных действиях, оказать верность и усердие к Российскому Двору.

29-го. В рассуждении не столь удачных успехов, какими ласкала себя при начале войны Оттоманская Порта, все соседние Турки не делают еще и поныне никаких приуготовлений к нападению на Черную Гору. Небольшое их число в Албании и Герцеговине кажется им недостаточным быть к такому предприятию, а Босняки, по дошедшим слухам, беспокоятся собственным неудовольствием, по причине требуемых из Босны войск против Российской армии. При таком Турецких дел состоянии, неусыпное Его Сиятельства было попечение, как в ближнем соседстве, так и в отдаленности живущих христиан, Албанцов и Герцеговинцов, обнадежить Высочайшим Российского Двора покровительством и помощию и склонять их к принятию оружия против неприятеля. И хотя на такое обнадеживание и ответствовано было обшим усердием и готовностию, однакож жестокие казни и варварские Турков за малейшие подозрения наглости и тиранства удерживали сих бедных от предприятия, а притом страх и отчаянность не дозволяли утесненному народу оставить их жилища и жертвовать жизнию своих жен и детей, тем больше, что они не видят еще в Черной Горе столько сил, сколько к защите и подкреплению их достаточно было. Напротив того, Черногорцы, не взирая ни на какие от Его Сиятельства запрещения, ежедневные продолжая в жилищах соседних христиан грабления и воровства, лишают их последнего пропитания, не разбирая ни закона, ни человечества, а такие зверские Черногорцов поступки и разбойничества в несчастных соседях столь сильное причиняют отвращение, что они не [83] меньше опасаются Черногорцов, как и Турков, своих мучителей, и сего варварства, грабления и разбоев никакими способами прекратить не можно. Зарецкой нагии жители, составя разбойничью шайку, пошли в Герцеговину и близ города Никшичей заняли овец до восьми сот. И как с сею добычею возвращались они в Черную Гору чрез Плешивецкую нагию, то жители оной удержали некоторую часть добычи, под тем видом, дабы возвратить тот скот бедным хозяевам, кои, по ближнему их соседству, были им знакомы, а сей поступок столь сильную между обеими сторонами произвел наглость, что одна нагие против другой намерена была неприятельское учинить сражение, которое, конечно, междоусобным решилось бы кровопролитием и убийством, если бы Его Сиятельство не упредил заблоговременно сего злобного намерения письменными запрещениями, коими едва укротились развращенное необузданного народа самовольство и зверская жестокость.

30-го. Продолжающиеся Венециянских солдат побеги, почти ежедневно, умножали в Черной Горе число дезертиров, так, что уже было их до девяноста человек. Но как оные все без ружей, мундиров и обуви, а притом столь мало к войне способны, что никакого от них успеха ожидать не можно, а в рассуждении тесного в Цетинском монастыре места и осеннего времени нельзя их в деревнях расположить по квартирам, по беспутному Черногорцов упрямству, кои о том упредили уже представлениями с жалобою, то помянутые солдаты больше были в тягость, нежели служили к какой либо пользе. Его Сиятельство, соображая время с обстоятельством дел и не находя никакой нужды в числе таких дезертиров, заблагоразсудил [84] отправить их в Катаро, и чрез то самое тамошним правителям доказать непорочность своих поступков против Венециян, тем больше, что и к побегу дезертиров не подано было ни малейшего повода. Отправление cиe учинено без всякого солдатам насилия, а только приказано было обнадежить их, что они за побег не будут наказаны, если охотно пожелают возвратиться к своим командам; двадцать восемь человек на cиe согласились, и с одним Пастровицким жителем и несколькими Черногорцами, по письменной от маиора Розенберга записке, отправлены в Катаро; что же касается до содержавшегося под стражею солдата, по причине злостного его намерения, каковое открылось данным от него порошком, то хотя оный и изобличен был другими солдатами в убийстве пред тем одного солдата в Далмации, однакож Его Сиятельство, довольствуясь благовременным открытием столь безбожного сего орудия, рассудил, по великодушию, оставить cиe дело без дальной оголоски, отмстить одним только презрением, какого сей мерзостный поступок заслуживает, и приказал сего солдата отправить при сем случае в числе других дезертиров. Помянутая отсылка солдат учинена по отзыву Катарского проведитора, которому и оказано было от Его Сиятельства согласное с его просьбою снисхождение.

1-го Октября. При переезде князя Юрия Володимировича из Италии в Черную Гору посажено было на корабль в Синигаллии до двадцати человек Славонцов, Венециянских подданных, кои пожелали вступить в Российскую службу, с тем намерением, дабы оные в случае нужды могли быть употреблены к морским судам, к чему они чрез несколько лет приобрели уже некоторую способность. [85] И хотя по приезде в Черную Гору и казалось, что не было дальной нужды удержать тамо помянутых Славонцов, но как в самый день приезда усмотрены были в Черногорцах столь беспутное самовольство и беспорядок, что за выгрузку из трабакула пороху и свинцу и за перевоз оного бесстыдно требовали они денежной платы, и хотя за все то награждено было достаточно, однакож перевозка столь медлительна и беспорядочна была, что на многих местах по дороге разбросан был порох и свинец, где и оставался оный более десяти дней; наконец нескольких мешков и боченков с порохом и кусков свинцу не явилось на месте, так, что знатная часть оного раскрадена в перевозке. И как Его Сиятельство простил воровство одному из тех, у кого украденный порох нашелся, то уже ни один из его товарищей не признался в воровстве и похищенного не возвратил. Таков бесчестный поступок открыл потом и другие негодные Черногорцов свойства: лукавство, обман и чрезмерное к деньгам лакомство, так, что сестные припасы почти тройною ценою покупаемы были, а притом непостоянство, ветреность, междоусобная ненависть и необузданная наглость весьма сомнительную подавали надежду положиться на наружную их верность. Побудительные cии причины принудили Его Сиятельство удержать при себе Славонцов и поручить им нужные караулы. Граф Воинович, которому надлежало было возвратиться в Италию, для учинения рапорта его сиятельству графу Алексею Григорьевичу Орлову о прибытии в Черную Гору, равномерно оставлен тамо, в рассуждении, как искуства его в Иллирическом языке, так и известного усердия к службе и совершенной способности к отвращению непредвидимых, худых [86] следствий, каких от дерзкого и непостоянного народа ожидать должно. Самое время доказало, сколь нужны и необходимы были в таком случае принятые Его Сиятельством предосторожности, когда зверский и неслыханный в просвещении образ жизни сих негодяев час от часу открываться начал. Никакие советы и увещания, ни письменные объявления не могли в непостоянном сем народе истребить того беспутного мнения, которое оный сумазбродно затвердил о Степане Малом, бесстыдно разглашая слухи, что Его Сиятельство, имея всегда тайное свидание, ничего не делает без его совета, а сии беспутные уверения ни мало не сходны были с тою их яростию и бешенством, с которыми обще все Черногорцы пред тем кричали, чтоб Степана Малого повесить, как обманщика, самозванца и возмутителя покоя. Продолжающиеся ежедневно наглости, воровства, грабительства, разбои, и притом тайная с Турками переписка о всем том, что в Черной Горе происходит, ничего иного не обещали, кроме худых и несчастных следствий, а к отвращению оных весьма мало оставалось надежды к учреждению какого либо порядка и правосудия. Сколь ни прилагал Его Сиятельство старания и трудов, однакож в необузданном роде тщетны были оные и бесплодны, и не могли удержать бесчеловечного стремления к грабительству и раззорению, как собственных сограждан, так и в соседстве живущих несчастных единоверцов. Ласковое Его Сиятельства с Черногорцами обхождение и благосклонные приемы награждаемы были хитростию, обманом и лукавством, а человеколюбие и щедрота, оказанные в выкупе пленных невольников, открыли только неблагодарность и показали, сколь далеко простирается их [87] несытое к деньгам лакомство. Митрополит Савва, при всей дряхлости своей, ласкательствуя притворно Его Сиятельству низкими поклонами, а в самом деле будучи совершенно преданный шпион Венециянской стороне, не мог наконец скрыть душевредных своих мыслей, клонящихся к возмущению непостоянных Черногорцов. Когда Черногорский сердарь, и с ним другой князь села Дипило, по принесенным на них от Саочан в грабительстве и побое жалобам, явились на Цетинг для ответа, то помянутый митрополит зазвал к себе сих начальников, из которых один был родной его племянник Моисей Пламенец, сделавшийся из приходского попа сердарем, а другой, будучи явный злодей и предатель, имел двоюродного брата Турка, природного Черногорца, секретарем при Скутарском паше. Между многими нескладными своими разговорами, безразсудно сказал он им и то, что Российские господа приехали в Черную Гору нанесть на них Турецкую войну, а чрез то раззорить их и погубить самих себя. Довольно уже было для Черногорцов сих возмутительных слов, которые в скором времени произвели и другие опасные случаи, чтоб отдать Туркам всех тех, кои не рождены в Черной Горе, а сие подтверждалось еще и тем подозрением, что Катунской нагии жители, кои питаются одним только воровством, граблением и разбоем, при раздаче на все нагии пороху и свинцу, никогда оного принять не хотели, извиняясь тем, что они в порохе не имеют никакой нужды, а в самом деле отзывались, что нет им причины вооружаться против Турков, когда оные им никакого зла не желают. При таких злостных обманах, беспутная наглость, с какою сии Катунцы умыслили на Цетинский монастырь [88] учинить нападение, дабы разбойническою рукою освободить своих товарищей, содержавшихся там под арестом, по причине дуели, довольно явные подает опыты, чего от таких разбойников ожидать должно. До тридцати человек собрались они пред полуднем, и пришед к монастырским воротам, сели у дверей при входе в монастырь, имея каждый из них заряженное ружье; между тем высматривая способность и время, продолжали тихо свои разговоры, а потом все вдруг вскоча на ноги и взведя ружейные курки, наложили на полки пороху и уже готовы были ворваться в монастырь, как нечаянно усмотря cиe, граф Воинович бросился им на встречу и удержал их стремление, а смелость и дерзновение, с какими учинил он выговор, привели их в робость. И cиe дарование столь природно всем обще Черногорцам, что cии храбрые трусы отошли прочь и разбрелись по домам, и таким образом отвращено разбойническое умышление, которое могло бы произвесть кровопролитные следствия. Cии и сим подобные Черногорцов поступки сообразуя Его Сиятельство с обстоятельствами дел, старался всевозможные употребить средства к предупреждению печальных приключений, а впрочем предприял до времени сохранить великодушие и сносить с терпением час от часу умножающееся беспокойство, которое казалось больше быть тем чувствительно, что со всех сторон с опасными сопряжено было предприятиями. По вероятным подтверждениям несомнительно было с Венециянской стороны безбожное злоумышление о истреблении жизни отравою, a cиe тайное злодейство угрожало более опаснотию, нежели с оружием в руках явный неприятель. Турецкие подкупы и посулы ласкательствовали Черногорскому лакомству, дабы [89] зажечь порох и Российских офицеров отдать неприятелю в руки, что в бесчеловечном народе легко последовать могло, когда прошлогодние примеры доказывают тому возможность, в учиненной наглости патриарху и Степану Малому, в самое то время, когда все Черногорцы, отдавая ему всепресветлейшие титулы, признавали его за такого. Но когда таким его называли, двадцать мешков денег, обещанных от Турков, столь сильно беспокоили их совесть, что в монастыре, называемом Ловте, где Степан Малый обыкновенно имел свое пребывание, откуда ласкательством и обманом вызвав его на поле, сделали на оном циркуль, седши все на земли, посадили Степана Малого между собою в средине, дабы таким образом препроводя всю ночь, отвезть его, на другой день по утру к Турецким границам и отдать Туркам по уговору. От такого предательства не мог уже избавиться Степан Малый ни тогдашнею его властию, ни обещаниями, и принужден был наконец отдаться на волю верных своих подданных. Правда, что они имея его в своих руках могли бы отрубить ему голову, однакож человеколюбие не допустило их поступить на cиe убийство, тем более, что одна голова показалась бы сомнительна Туркам и в обещанных деньгах могла произвесть затруднение, a cиe единственно было причиною, что Черногорцы желали сохранить жизнь своего владетеля, нимало не рассуждая о той нечаянности, которая их вдруг лишила сладкой надежды к получению Турецких мешков, кои уже считая собственными своими, препроводили они несколько часов ночи на Ловтенском поле, а между тем столь крепко все заснули, что Степан Малый, вышед из средины спящих, бежал в один монастырь и у тамошнего [90] игумена тайно крылся чрез девять меcяцов, по день приезда Его Сиятельства в Черную Гору. Продолжающиеся притом непрестанно, как к Туркам, так и к Венециянам сообщения и переносы, час от часу подтверждали несомнительное предательство, так, что Черногорцов не меньше, как и самих Турков опасаться надлежало, а между тем частые с Венециянской стороны в Скутари и Антиварию пересылки, приезд Турков в Кастельново, взаимные сношения и договоры и по оным обещаемое от Венециян вещей потребное число к нападению на Черную Гору, очевидно уже и неминуемою угрожали опасностию.

Сии крайности принудили Его Сиятельство искать последних средств к избежанию столь варварского предательства и бесчестного плена, сопряженного с опасностью жизни, и хотя все способы тем больше казались невозможными, что число людей до пятидесяти человек простиралось, однакож Его Сиятельство принял твердое намерение выехать из Черной Горы со всеми офицерами и людьми, переехать в Италию, и не смотря на беспрестанные при берегах Катарского залива разъезды Венециянских галер и Дульциниотских тартан, заблагоразсудил отважиться на отчаянность, полагаясь единственно на Провидение, когда уже от человеческой руки никакой помощи ожидать не было надежды. В таком намерении, проведав Его Сиятельство о продаже одного трабакула у одного из Пастровицких жителей, предприял оный купить посредством постороннего человека, дабы тем больше скрыть намерения тайну. Сия коммиссия поручена была графу Воиновичу, с таким наставлением, дабы он, переодевшись в матроское платье и взяв одного из Славонцов, отправился [91] в Кастельново в свой дом, где имея знакомство с своими одноземцами, не трудно может сыскать одного из капитанов надежного человека, препоручить ему покупку на его имя трабакула, сделать договор и согласиться о времени и месте, когда все в готовности будет. Реченный граф отъехал из Цетина сего числа для исправления помянутой коммиссии.

2-го, посыланный в Катаро при отправлении дезертиров, Пастровицкий житель Марко возвратясь рапортовал, что те дезертиры приняты от проведитора с обещанием за побег им прощения, и что он за присылку оных благодаря Его Сиятельство, признает cию благосклонность за особливое одолжение. При таких же наружных учтивостях и комплиментах изяснился реченный проведитор в письме своем и о том, что обстоятельства не позволили свободного чрез Катару пропуска тем офицерам, кои от Его Сиятельства в Италию посыланы были, и cиe письмо служило на то ответом, каковое о непропуске подполковника Герсдорфа с приезда в Черную Гору к нему писано было.

3-го, непрестанные грабительства и насилия Черногорцов и междоусобные ссоры, а по оным приносимые жалобы и беспокойства, принудили Его Сиятельство, из разных нaгий выбрав несколько начальников, учредить на Цетине суд, который решал бы помянутые жалобы, почему из Орецкой нагии и явились несколько человек, кои по общему выбору жителей отправлены были.

4-го, Турецкие подданные, живущие близ города Жабляна, явясь на Цетине, просили Его Сиятельство, дабы украденные Черногорцами у Жаблянского паши лошади повелено было возвратить, в рассуждении той [92] опасности, которой бедные христиане подвержены быть могут от наглости и мщения Турков. Но как разграбленных или украденных возвращение вещей Черногорцы почитают за несносную обиду, а притом лошади принадлежали Туркам, а не единоверцам, то cиe дело и оставлено до времени, с тем притом обнадеживанием, что в случае какого либо от Турков за украденных лошадей нападка и притеснения, оные конечно возвращены быть имеют.

5-го, граф Воинович, возвратясь из Кастельново донес, что он нашел там капитана, столь надежного человека, что на верность его, как в покупке трабукула, так и во всем совершенно положиться можно, и что вся сия важная коммиссия им графом Воиновичем с таким благополучным успехом исполнена, какового принятое Его Сиятельством намерение требует.

6-го, Катунской нагии сердарь Вукотич, присланным к Его Сиятельству письмом доносил о учинившемся в ведомстве его смертоубийстве, при случае воровства, когда один у другого украл овцу, то хозяин овцы, узнав вора, на дороге застрелил его из ружья. По сему доношению повелено было привесть убийцу немедленно к суду, но оный не сыскан, потому что все смертоубийцы обыкновенно бегут к Туркам, и тамо магометанский закон принимают, оставляя на мщение и жертву детей своих и родственников, которые должны будут платить двумя головами, или девяносто цекинов деньгами, как узаконенною в Черной Горе ценою за убийство Черногорца положено; однакож весьма редко решится оное цекинами, а всегда почти платится взаимным отмщением и кровопролитием.

7-го. По принятому Его Сиятельством намерению [93] к выезду из Черной Горы, необходимо надлежало переменить место пребывания, и потому, полагая причину на сильные дожди осенью и глубокие снега и жестокую стужу зимою, которая, по высокому положению места, в Цетине гораздо прежде, нежели в других местах начинается, объявил Его Сиятельство намерение свое митрополиту Савве о переезде в Черницкую нагию, в монастырь Бурчеле. Помянутый митрополит Савва, по шпионству своему к Венециянам, находя больше способности к сообщению в Катаро переносов, по близости предложил другой монастырь, называемый Станевичи, в недальном расстоянии от города Будвы, а как cиe место способствовало и Его Сиятельству к предприятию, то и намерение положено по совету митрополита туда переехать.

8-го. Содержащийся в тюрьме на Цетине Степан Малый, при переезде оттуда, некоторое учинил затруднение, дабы перевод его с места на место скрыть от глаз сумасбродного народа, который, по ветрености и непостоянству своему, увидя его, мог бы учинить какие возмущения и худые следствия. Для отвращения сего приказал Его Сиятельство в полночь, когда уже все спали, изготовить лошадей, снять караулы и выведя из монастыря Степана Малого отправить его в Станевичи с несколькими Славонцами, поруча капитану Пламенцу прилежное за ним иметь смотрение, и cиe учинено столь тихо и сокровенно, что о сем переводе никто из Черногорцов узнать не мог.

9-го. В 11-ть часов перед полуднем отъехал Его Сиятельство из Цетинского монастыря с находящимися при нем штаб и обер-офицерами, в провожании Славонцов и Венециянских солдат, коих [94] до пятидесяти человек считалось. Притом следовали патриарх и митрополит Савва с несколькими монахами и их людьми. Весьма жаркий день умножал трудность пути в сем переезде, который продолжался до двух часов по полудни. Нужная при сем случае предосторожность, каковая принята была о Степане Малом, открыла слепое Черногорцов безумие и ветреность. Оставленный по отъезде Его Сиятельства на Цетине унтер-офицер Акиншин и несколько людей для перенесения пороху из отдаленного строения в монастырь, и при том стоявший на карауле солдат у дверей той каморки, в которой Степан Малый содержался, делали наружный вид, будто бы он еще тамо оставлен был до времени, и как Черногорцы не имели никакого сведения о том, что в прошедшую ночь с арестантом последовало, то одна наружность утверждала несомнительную их догадку. В таком намерении Цетинский воевода, который лукавством и обманом всегда старался уверять об отличной своей верности и усердии, пришед в Цетинский монастырь с немалым числом своих товарищей и желая видеть Степана Малого, требовал, дабы он к нему допущен был. Но как помянутый унтер-офицер Акиншин на сие не согласился, то cиe столь сильно огорчило воеводу, что он, имея при себе до пятидесяти человек своих родственников, конечно, осмелился бы ворваться насильно, еслиб между тем не отперли дверей пустой уже каморки для поклажи в ней пороху, где воевода не нашед Степана Малого, вскричал, как сумасшедший, что теперь уже Черногорцы погибли, а потом с крайним сожалением просил уведомить его, где Степан Малый находится. Такое сумасбродное о Степане Малом, в Черногорцах слепо [95] затвердившееся мнение, весьма легко могло бы произвесть смятение и наглость, еслибы к предупреждению оных не употреблена была необходимо нужная предосторожность.

10-го. Катунской нагии жители, первейшие из Черногорцов воры и разбойники, присвоив себе право грабительствовать и питаться разбоями, сошедшись с Венециянами, подданными Ризаниотскими, убили из них одного при разбойничьей добыче. Такое смертоубийство хотя и требовало по законам жестокой виноватым казни, но как между тем Ризаниоты убили за то двух Катунцов, то по Черногорской справедливости тем самым и решено cиe дело безобидно.

Тогож числа, престарелых лет женщина, весьма тиранскими побоями измученная и окровавленная, пришед в Станевичи, приносила жалобу на князя села Депило, в грабительстве, побоях и раззорении целой небольшой деревни, состоящей в ближнем с Черною Горою соседстве, где одни только бедные христиане жили. Сын помянутого князя, собрав разбойничью шайку и считая всех тех Турками, кои живут в их подданстве, учинил на оную деревню нападение, разграбил имение жителей, изувечил бедных женщин, зажег наконец жилища. Один Черногорец из числа сих разбойников, имея тамо родную сестру в замужстве, забрав все ее пожитки, сам прежде других зажег разграбленный дом. Такое и между варварами неслыханное бесчеловечие в одной только Черной Горе называется добычею. С крайним сожалением услышав Его Сиятельство о сем безбожном поступке, тотчас приказал разграбленное немедленно возвратить, а самому князю, с его сыном, явиться для ответа в Станевичах. [96]

11-го. Уже тому несколько дней миновало, как с вероятным подтверждением доходили слухи, что Скутарский паша, имея несколько войска в готовности, еще дожидается Босняков, кои равномерно делают приуготовления, и что когда все cии войска соберутся, то он конечно предпримет на Черную Гору учинить нападение; притом морскиe разбойники, Дульциниоты, имея у себя собственные помянутого паши вооруженные тартаны, делают непрестанные в море разезды; три из оных тартан, знатной величины, усмотрены, в 6-м часу по утру, близ города Будвы, кои, за тихостью погоды, простояв до двух часов по полудни, удалились наконец к Антиварским берегам.

12-го, Депиловский князь, с сыном, явясь в Станевичах, извинялся пред Его Сиятельством в том, что он по принесенным на него жалобам в грабительстве и раззорении деревни не имеет никакого участия, ибо учинено оное сыном, без его на то дозволения. В рассуждении известных злодейств, измены, предательства и других безбожных качеств, которые гнусную составляют жизнь сего негодного человека, хотя и весьма невероятно, дабы он, будучи разбойник, не имел участия и согласия в разбоях сыновних, однакож Его Сиятельство, сделав выговор сыну, приказал возвратить похищенное, а впредь не делать подобных продерзостей. Того ж числа, в вечеру поздно, получены письма от его сиятельства графа Алексея Григорьевича Орлова.

13-го. По порученной пред сим графу Воиновичу коммисии, касающейся для покупки трабакула и изготовления оного для выхода в море и для выезда из Черной Горы в Италию, с нетерпеливостию ожидаемое известие прислано наконец от капитана, с [97] таким объявлением, что он следующей ночи, близ города Будвы на назначенном по уговору месте, с трабакулом, имеет ожидать пассажиров. Cиe известиe содержано было в глубокой тайне и не делано к отъезду никаких приготовлений, дабы чрез то не подать какого подозрения множеству шатающегося там народа. Тридцать три человека Венециянских солдат отправлены в Катаро при записке, и cиe отправление поручено было случившемуся тогда в Станевичах тому ж самому Пастровицкому жителю Марку, который и пред сим употреблен был к отводу дезертиров. Впрочем, весь день провожден был тихо и спокойно, дабы тем способнее сохранить тайну принятого намерения, которое следующей ночи надлежало произвесть в действие, a cия наружность необходимо была нужна, чтоб ни малейшего о предприятии вида не подать митрополиту Савве, который, по злости и шпионству своему, конечно, предупредил бы сообщить о том Венециянам. В рассуждении неприятельской злобы и ненависти сего древнего злодея и разбойников начальника к патриарху не можно было уже сему несчастному архиерею, по бесчеловечным на него нападкам, избежать предательства или убийства и не быть жертвою его неукротимости, еслиб он остался в Черной Горе, то Его Сиятельство, единственно из человеколюбия, желая сохранить жизнь патриарха, приказал объявить ему о своем намерении и притом дозволить вместе с ним оттуда выехать, буде он на то согласится. Такое предложение с великою благодарностию принял патриарх, тем больше, что пребывание его тамо очевидно угрожало ему смертию. В 5-ть часов вечера получено известие, что Черногорцы, собираясь числом до двух сот человек, намерены на другой день [98] притти в Станевичи, по той будто причине, дабы просить Его Сиятельство о перемене места своего пребывания, а если не будет на то согласия, то в таком случае принудить его к обратному в Цетину переезду. Но как при наступающей ночи оставалось весьма уже близкое время к исполнению другого намерения, то полученное о наглых сборах и разбойничьих Черногорцов угрозах известие оставлено без всякого уважения. Отъездом Его Сиятельства из Черной Горы должно было решиться и задержание в тюрьме Степана Малого, о котором сумасбродный народ слепо придерживается и поныне того беспутного мнения, каковое сначала затвердил, всегда представляя его себе таким, каким он глупой Черногорцов догадке казался. Знатное число жителей, похваляя редкие сего бродяги качества, находило в нем притом и чудотворения силу. Его Сиятельство, во все время пребывания своего в Черной Горе употребляя всевозможное попечение к исправлению сего развращенного рода и истощив все уже средства, ласки, щедроты и терпение, никаких более не мог дождаться других плодов, кроме неблагодарности, измены и предательства. И потому, не принимая уже никакого участия в невозможном поправлении сих без веры и закона людей, заблагоразсудил, освободя Степана Малого, оставить его по прежнему и поручить легкомысленного народа правление ветреному начальнику. В таком намерении приказал Его Сиятельство допустить к себе арестанта, и изобличая важность продерзостных его поступков, представлял ему силу и строгость законов, которые хотя по справедливости делали его виновным смертные казни, однакож оная ему упущена, и что притом за особливое почитает себе удовольствие Его Сиятельство [99] тот случай, при котором он мог сохранить ему жизнь, бывшую уже жертвою бешеного свирепства разярившегося тогда народа, а ныне, оставляя ему свободу, требует от него должного усердия и верности. Степан Малый, признавая во всем свою винность, признавал и то, что он заслуживает смерть, и благодаря за оказуемое ему прощение и милость, клялся притом жизнью, что он с радостью потерять ее желает, где только случай найти может.

В 7-мь часов, призвав Его Сиятельство одного из тамошних монахов, которого должно было взять с собою для показания дороги к морскому берегу, объявил ему о своем намерении к отъезду, и что притом Степан Малый остаться имеет в Черной Горе начальником, с тем однакож приказанием, дабы никаких не чинил он митрополиту Савве озлоблений. Впрочем, приказано было помянутому монаху хранить тайну принятого намерения, дабы оное не предупреждено было каким либо шпионством.

В 8-мь часов с половиною приказано было от Его Сиятельства штаб и обер офицерам изготовиться к дороге, а в рассуждении долгого и весьма трудного пути не брать с собою никаких других, кроме необходимо нужных вещей, дабы тяжесть оных скорому не препятствовала переходу. Между тем изготовлен был ужинный стол, который не долее получаса продолжался, а по окончании оного каждый спешил с торопливостию увязать несколько рубашек и других нужных мелочей, и хотя делалось cиe с крайнею осторожностию, дабы таким приуготовлением не подать какого подозрения к догадке, однакож митрополит уже уведомлен был чрез своих шпионов и у дверей своей комнаты без свечи дожидался, не говоря ни с кем ни слова. [100] Десять часов ровно делали приуготовление к выходу из монастыря, откуда каждый должен был выходить порознь. Все караулы сняты, а во всех покоях и на переходах свечи были загашены, дабы в темноте проходящих меньше приметить можно было. Все Славонцы стояли уже в готовности. Вышепомянутый монах был также внизу, а Степан Малый, которого взять с собою приказано было, будучи выведен двумя офицерами, остановлен у ворот монастырских. Небольшое от оных расстояние делало то общее место, куда всем сойтиться и дожидаться назначено было. Все cиe, как ни с крайнею происходило тихостию, однакож примечено было небольшим числом шатавшихся тамо Черногорцов, кои только на то спокойно смотрели. Все служители и другие случившиеся тамо посторонние люди сошлись в одно место, а потом тотчас и Его Сиятельство, вышед из монастыря, пошел не останавливаясь нимало. Положение места, на котором построен Станевицкий монастырь, столь высоко, что от горизонта более двух сот сажен простиралось, и потому надлежало сходить вниз по крутым камням и перебежать великое расстояние. Ночь случилась весьма темная, а дороги не было никакой. Густой туман покрыл горы и тем самым не видны были лежащие под ногами камни, а потом дождь делал путь гораздо труднее; глубокие рвы угрожали смертным ударом, а терновые кусты, за которые в темноте каждый держался, раздирали руки падающих на острые камни. Сей тяжкий и несносный путь хотя и скоро привел всех в слабость и крайне измучил, однакож страх и отчаяние умножали силу, дабы чрез ночь поспешить к берегу. Патриарх, при больном состоянии здоровья, едва не лишился жизни [101] в сей мучительной дороге. Пять часов продолжался ход с камня на камень, пока наконец, следуя на голос Степана Малого, который служил провожатым и лучше других знал дорогу, вышли на Греблянское поле, где дважды перешед реку в брод, пошли сим весьма грязным полем, и чрез три часа потом, проходя тесные и трудные дороги, дошли уже на заре к морскому берегу, почти босыми ногами. Сей мучительный переход продолжался 8-мь часов, и хотя оный с крайними сопряжен был опасностями, однакож Провидение сохранило всех и никто не был изувечен.

14-го. В 6-ть часов поутру, пришед Его Сиятельство к берегу, где небольшая лодка уже его дожидалась, тотчас, с несколькими офицерами, переехал на трабакул, который в недальном расстоянии стоял в заливе на якоре, а другою лодкою перевозились люди, кои к отъезду назначены были. Граф Воинович, оставшись на берегу и обнадежив Черногорцов скорым обратно в Черную Гору приездом, объявил им Степана Малого начальником, чем они будучи довольны, слепо тому покорились, а Степан Малый, приняв на себя важный вид повелительной власти, тотчас возвратился с ними в горы. Переезд на трабакул столь был скоропоспешен, что не долее, как чрез четверть часа, все уже были на месте и ни малейшей никто не сделал остановки.

Весьма было бы излишнее описывать обстоятельно подробность сего мучительного марша, который, превосходя всякое описание, несравненно больше превосходит вероятие, оставляя несомнительную подлинность тем только чувствам, коих несчастие наказало сносить тяжкие оного трудности. Довольно сего, [102] что офицеры, оставя свои багажи на расхищение разбойникам и будучи темнотою ночи, страхом и отчаянием гонимы по горам и скользким камням, падали в глубокие рвы и пропасти с жестоким и опасным ударом, откуда помощию других, таким же образом измученных спутников своих, вытаскиваемы были с крайнею жалостию и отчаянием об их жизни, a cиe несчастие, повторяя неоднократно удары, лишало их и силы и чувств, так, что наконец переехав на трабакул и на оном находя некоторую безопасность измученным остаткам своей жизни, пали полумертвы, довольствуясь только тем, что сей несносный марш решил в Черной Горе пребывание и удалил от рук бесчеловечных разбойников и предателей. Небольшой трабакул, и в рассуждении числа людей весьма тесный, а притом безоружный и почти без парусов и веревок, казался линейным кораблем; невысокая гора, вдаваясь несколько в море, закрывала вид города Будвы, а тем самым переезд с берега делала безопасным. К тому ж еще немало способствовали густые туманы и пасмурное утро. Как все люди перевезены были на трабакул, то с превеликою торопливостию подняв якорь, пустились в море, и помощию небольшого ветра продолжая путь вдоль берегов, проехали Катарский залив, не видав никакого судна чрез весь день. В вечеру противный ветер удержал путь, и как оный непрестанно продолжался, то cиe и принудило удалиться от берегов и лавировать во всю ночь.

15-го. В 5-ть часов по утру, проехав Рагузу, продолжали путь к Далмации, но случившаяся между тем перемена ветра препятствовала, и час от часу умножавшийся противный ветер жестокою угрожал [103] погодою, каковая, по примечаниям и опытам знающих людей, нередко в такое время случается, почему не можно было ни придержаться берегов, ни удалиться в море, по причине той опасности, какой мог бы подвержен быть небольшой трабакул. Такое затруднение необходимо должно было решить тем, дабы войти в какой либо порт и там дожидаться перемены ветра, а как по общему всех счастию в числе матросов находился один такой который будучи с природы глух и нем, искусством в мореплавании отлично превосходил своих товарищей, то он, изясняя свои мысли одним движением тела и по перстам весьма вразумительно ответствуя на все чинимые ему спросы, показал за несколько миль отстоящий остров, называемый Ластово, принадлежащий Рагузской республике, уверяя о безопасности находящегося при том острове порта. Нужда и необходимость принудили принять совет и положиться на немого предводителя, а следуя его показаниям вошли, при захождении солнечном, в пространный и безопасный порт и чрез всю ночь стояли на якоре.

16-го. Продолжающаяся непрестанно противная погода удержала трабакул чрез весь день и ночь в помянутом порте, а между тем, за недостатком сестных припасов и свежей воды, отправлено было несколько человек Славонцов к жителям того острова, в село, называемое Ластово, для покупки хлеба и другой провизии. В означенном селе домов числом до 150 простирается; жители питаются достаточною ловлею сельдей и вином, которое там родится, красное, сладкое и весьма приятного вкуса.

17-го. За неспособностию ветра, а притом и за починкою парусов, простояли в том же порте до [104] 3-х часов по полудни, а потом, помощию небольшой лодки, на гребле выведя трабакул оттуда, пустились вдоль того же острова и продолжали путь к Лике, оставляя в левой стороне разные Венециянского владения острова, и всю ночь препроводили в сем переезде.

18-го. В 4 часа по утру, приближась к Лике, поворотили в правую сторону, к острову и городу, называемому Лесина, и чрез несколько часов, переехав небольшое от поворота расстояние, вошли прямо в порт, почти в самом городе, не смотря на стоявшую там Венециянскую фушту и несколько небольших судов, и как недоставало притом ни хлеба, ни воды, то бросили якорь; граф Воинович, переодевшись в Славонское платье и взяв с собою несколько человек матросов, отправился на лодке к определенному в порте карантинному офицеру, которому сказав о себе, что он едет из Албании, жаловался на случившееся ему в море несчастие, которое при жестокой погоде принудило его весь груз, состоявший в трабакуле, а притом и все сестные припасы бросить в море, дабы тем сохранить свою жизнь. Сии выдуманные рассказы нимало не казались офицеру подозрительными, тем паче, что подобные примеры такого несчастия в сем море, весьма нередко доказывали справедливость. Почему граф Воинович, купив хлеба и взяв свежей воды, в 10-ть часов перед полуднем возвратился на трабакул, а потом немедленно подняв якорь, пустились вдоль берегов острова Лесины, продолжая путь к острову, называемому Долгий. Ветер был способный, в корму, и помощию оного переехали от Лесины до 50-ти миль, a cиe уже делало большую половину дороги до намеренного пути, куда необходимо [105] надлежало было следовать, не имея никаких в близости портов.

Во весь через пять дней продолжающийся путь, хотя и ни одного постороннего судна видеть не случилось, кроме небольшого Неаполитанского трабакула в Лесинском порте, однакож cиe не уменьшило нимало того страха и опасности, которыми угрожали Дульциниотские тартаны, о коих весьма вероятные догадки всеминутное причиняли беспокойство, тем более, что ни малейшего не было в том сомнительства, дабы митрополит Савва, по злости и шпионству своему, того ж часа об отъезде из Черной Горы не сообщил в Катаро, откуда легко уже было Туркам чрез несколько часов получить известие и отправить за войсками, а в рассуждении одной только дороги к переезду в Италию не оставалось никакой надежды к избежанию сей опасности. Италиянские берега, не имея почти никаких портов, где от жестокости ветров укрыться можно б было, весьма опасны мореходным судам, а замок Анконский, в недавних годах поглотив один Шведский, а другой Венециянский корабли, линейные, сделался всех других замков опаснее. Посему Французские, Английские и других наций корабли, следуя по другую сторону Адриатического залива, всегда придерживаются Далмацких берегов и острова, называемого Долгий, дожидаться должны способного ветра к переезду в Италию, а от Долгого в Анкону расстояния небольше 60 миль считается, и потому сим одним только путем надлежало было следовать трабакулу, прямо в руки разбойникам, если они предупредили место, а в таком случае несчастие уже было неизбежно. Предосторожность к отвращению такой опасности принудила отчаянно отважиться на другую. Граф [106] Воинович, будучи главным на трабакуле капитаном, предложил Его Сиятельству: не угодно ли будет приказать, оставя путь к вышепомянутому острову в Далмации, поворотить с того места, на котором тогда находились, в левую сторону, прямо к Анконским берегам, не смотря на дальность расстояния, которое делало более 120 миль Итальянских? И как в рассуждении весьма достаточного знания и искусства в мореплавании помянутого графа Воиновича, а притом неутомимой его бодрости и неусыпных трудов и рачения, на которые надежно положиться можно было, согласился Его Сиятельство на такое его предложение, то в 7 часов вечера, поворотя влево, пустились в открытое море, при способном ветре, который был в корму. Но чем далее устранялись от берегов, тем более оный умножался, так, что через несколько часов способность оного переменилась в сильный и жестокий ветер, и тем разярившееся уже море представляло страх и опасность, час от часу умножая отчаяние, конечным угрожало притом несчастием, которое тем больше казалось не избежным, что небольшой и худо оснащенный трабакул, без веревок и без парусов, не имел той надежной прочности, чтобы мог противиться морским волнам, кои бросая оный по валам, делали ужасный треск и повторяли весьма чувствительные удары, а наконец, оторвав на канате плывущую лодку, лишили уже и последней надежды, какова при таких несчастиях одна только остается отчаянным. Беспокойство сие продолжалось во всю ночь, а напоследок переменившаяся вдруг погода удержала жестокость ударов и остановила трабакул почти на одном месте, а тем самым возвратилась несчастным потерянная надежда ко избежанию очевидного несчастия. [107]

19-го. При такой жестокой погоде, продолжавшейся до 6-ти часов по утру, переехав более 80-ти миль, увидели Анконские горы, к которым до 40 миль оставалось только расстояния. Но сколь ни близок казался до оных переезд, однакож весьма тихая погода остановила путь, чему нельзя уже было пособить на гребле, потеряв лодку в прошедшую ночь. Такая скучная медленность во весь день недопустила приблизиться к Анконскому порту, так, что с великою нуждою подехав несколько поближе, принуждены были в виду города бросить якорь в заливе и препроводить всю ночь, опасаясь еще и тамо непредвидимого несчастия, каковое при самом входе в порт весьма нередко здесь случается. В рассуждении непостоянных в здешнем море ветров и сильных штурмов, весьма велико было то расстояние в переезде, в который одна только отчаянность принудила пуститься с слабым и безнадежным трабакулом, а впрочем столь оный опасен, что никакие линейные корабли никогда еще на сей путь поступить не отважились и никогда не было тому и поныне примеров. Но при всем том помянутый переезд, сколь ни сопряжен был с крайнею опасностию, однакож оставался надежнейшим средством к избежанию Дульциниотских тартан, кои, в самом деле, при Далмацких островах тогда уже находились.

20-го, в 7-мь часов по утру, подняв якорь, за тихостию погоды принуждены были с немалою скукою лавировать до двух часов по полудни, и наконец вошли в порт благополучно. А как надлежало тотчас явиться капитану в определенном при здешнем порте трибунале и объявить свидетельство о безопасности от моровой заразы того места, откуда кто приехал, дабы помянутый трибунал мог [108] потому определить карантинное время, то Его Сиятельство, желая избежать шестинедельного карантина, который по строгой справедливости надлежало выдержать, приказал от себя написать свидетельство, в такой силе, что Российские офицеры, с находящимися при них людьми, отправлены от него из Черной Горы, где ныне он находится, и что cиe место здорово и от моровой язвы безопасно. Такое свидетельство подписав своеручно и приложа печать, отправил он с графом Воиновичем в оный трибунал, надеясь, что оное принято будет в уважение и свободный дозволится выход на берег без карантина, по примеру Венециянских подданных, живущих при берегах Катарского залива, кои, имея всегдашнее с Черногорцами сообщение по коммерции, никогда оного не держат ни в каких Италиянских портах. Поздно уже было, а притом и некоторые члены того трибунала разошлись по домам, и потому никакой тогда на помянутое свидетельство не последовало резолюции, а обещано оную учинить на другой день, в полном всех судей собрании. Князь Юрий Володимирович, желая о приезде своем подать в Анкону известие его сиятельству графу Алексею Григорьевичу Орлову, написав письмо, отправил оное с нарочным, употребя в cию посылку одного надежного из Славонских капитанов, который того ж вечера и отъехал в Пизу по почте, а между тем, во ожидании обещанной резолюции, принуждены были ночевать на трабакуле.

21-го, в 8-мь часов перед полуднем, когда уже все собрались члены того трибунала, то, по довольном рассуждении того письменнaго свидетельства, каково им представлено было, требовали они, дабы кто либо из офицеров явился в оном, куда граф [109] Воинович, которому поручена была в сем деле коммиссия, немедленно и отправился. Разные и повторительные спросы, которые от членов предлагаемы были о приезде сюда Российских офицеров, а особливо то их любопытство, с каким желали они знать причину, для чего прямо в Анкону, а не в другое место из Черной Горы отправление учинено, довольно ясно открывали внутреннее их беспокойство, и потому весьма мало оставалось надежды к получению полезной резолюции. Граф Воинович, будучи членам знаком, всевозможно старался успокоить их мысли, представляя, что приезд сюда Российских офицеров не содержит в себе никаких сомнительств, и что оный учинен единственно только по причине близшего растояния в здешний порт, нежели в другие. По таким, неоднократно повторенным уверениям, напоследок помянутые члены объявили, что в рассуждении Черной Горы, как такого места, откуда никогда еще о безопасности от моровой язвы не было здесь объявлено письменное свидетельство, не могут они сами собою на сию новость решительно заключить мнения, не сообщив о том верховной власти. И потому приезжие офицеры должны остаться в лазарете, держать карантин, а между тем дождаться из Рима резолюции, куда они немедленно намерены представить. Крайняя необходимость принудила Его Сиятельство согласиться на такое объявление и следовать здешним законам, почему и приказал офицерам перевозиться из трабакула в лазарет, а потом в три часа по полудни и сам туда ж переехал, оставя на трабакуле несколько человек Славонцов, с определенным к ним от трибунала приставом.

Текст воспроизведен по изданию: Журнальная записка происшествиям во время экспедиции его сиятельства, князя Юрия Володимировича Долгорукова, от армии генерал-майора и лейб-гвардии Преображенского полку маиора, в Черной Горе, для учинения оттуда в Албании и Боснии неприятелю диверсии // Русский вестник, Том 3. 1841

© текст - ??. 1841
© сетевая версия - Тhietmar. 2016
©
OCR - Иванова Г.; Strori. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русский вестник. 1841