Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

РОВИНСКИЙ П. А.

ЧЕРТЫ ИЗ БОЕВОЙ ЖИЗНИ ЧЕРНОГОРИИ

III.

В бою.

Бой, а не сражение. — Позиция на Мурине. — Метериз. — Великая горит. — На Бате. — Командир, его речь и наблюдения в бинокль. — Горят Пепичи. — "Приготовься." Первый залп. — Вусаньский юнак. — Арнаутский натиск. — Батя стреляет. — Ринулись. — Густой бой. — Наши сломили. — Первый раненный и его иллюзия. — Еще раненные. — Наши сломлены. — Спасители. — Бой снова. — Спасители на краю погибели. — Спасены. — Последний заключительный бой. — Спасение раненных во время боя. — Их общий вид. — Урон. — Бой кончен. — Опьянение от боя. — Утомление. — Что такое храбрость черногорца? — Как ведется бой? — Роль барьяктара, офицера и командира. — Недостатки черногорского войска. — Отдельные эпизоды: пистолет выручает; "стой! это мой брат;" случай при обирании убитого. — Обрезывание носов. — Старики и дети — герои. — Общее воинственное настроение.

При мне происходили в Польмьи два боя, из которых удалось лично наблюдать только последний; первым же мы были обмануты: в полдень получено известие, что арнауты напали только на нашу стражу и прогнаны, вследствие чего я считал напрасным идти туда в тот же день; а в полночь вдруг слышим, что бой был и ужасный бой, который длился до ночи.

Таким образом, мои личные наблюдения ограничиваются одним только боем и преимущественно на одной стороне, и тут, однако, должно заметить, что наблюдение издали не дает полного понятия о том, что происходило на месте: это знает только тот, кто сам участвовал в бою; нам же, посторонним, хотя довольно близким наблюдателям, оставалась только возможность собрать детали по горячему следу и из первых уст.

Вот почему в предлагаемой главе будут представлены факты только на половину наблюдаемые мною лично, на половину же собранные после, по рассказам. [2]

Не без основания я избегаю слова сражение, с которым соединяю понятие о битве в большом размере, где открывается больше простора и свободы для составления плана и для маневрирования; тогда как здесь план ограничивался, во 1-х, исключительно обороною, во 2-х, соображениями политического свойства, которые стесняли главнокомандующего.

Так, имея сравнительно с арнаутами слишком малое войско, которое разбросано было на громадном пространстве, мы имели возможность и полное право употребить в дело хоть одну маленькую пушку, которая произвела бы громадный эффект; но нам это не было дозволено с Цетинья. Мы имели возможность отстоять Великую: нам также по каким-то соображениям это не дозволено, а велено предать ее в жертву, что произвело на все войско крайне тяжелое впечатление и это совершенно убило дух в войске, вследствие чего оно, во время второго боя, действовало без воли и увлечения, и выходили из апатичного состояния только те отделы его, на которые прямо наступал неприятель; остальные же глядели на происходящее вдали их равнодушно, спокойно ожидая приказания. И потому 3 1/2 баталиона вовсе бездействовали, один из них после побился в одиночку, возвращаясь домой; два воздержались от преследования, которое. было весьма удобно и имело бы громадное значение.

Таким образом, в горячем бою были только 4 баталиона, или около 1.600 чел. против 15.000 арнаут.

Войско и его предводители могут тогда только показать всю свою силу и способность, когда впереди поставлена одна определенная цель. Но этой единой цели не было ни у кого, и потому в войске не было ни единства действия, ни особенного одушевления, и все дело свелось на бессвязные, бессмысленные стычки.

Здесь негде было проявить себя ни главнокомандующему, стесненному в плане, ни начальникам отрядов, получившим приказ отступать всюду и вступать в битву только в крайности, и могла выказаться только личная храбрость, а в отдельных случаях проявляли себя черты народные или племенные.

Здесь не могло быть сражений в настоящем смысле этого слова, потому что военная экспедиция не есть война, и, как ни мала Черногория, она не придавала большего значения выдвинутой против нее силы арнаутской лиги, так искусно [3] поддержанной турецким пашами; она не хотела напрягать против нее всех своих сил, и тому незначительному войску, которое было отряжено для занятия Плава и Гусинья, велено было не только воздерживаться от боя, но делать всевозможные уступки. Taкова была воля князя черногорского с самого начала, поэтому на него неприятное действие произвело даже и занятие Аржаницы и Пепичей, поставившее нас лицом к лицу с главною арнаутскою силою и увеличившее нашу оборонительную линию. Он готов был пустить арнаут в глубину Полимья, чтобы встретить их на своей безспорной территории, хотя бы привелось пожертвовать Великой, которую вам так хотелось отстоять, во что бы то ни стало. Открыть войну против толпы арнаут, хотя весьма многочисленных, по тем не менее представляющих из себя нестройные толпы без всякой организации, не согласовалось ни с достоинством Черногории в том смысле, как его понимает князь, и с дальнейшими целями и положением его. А вступить в борьбу с целым арнаутским народом, с тем, чтобы не остановиться у Плава и Гусинья, а пойдти дальше, — значило вступить в открытую войну с Турцией, для чего нужно было подготовиться, тогда как Черной Горе в то время было не до военных приготовлений; ей нужно было прежде всего подумать о том, как бы не помереть с голоду вследствие раззорения и нужды, произведенных последнею войною и неурожаем последнего года.

Вот почему я говорю вперед, что бывшие при мне два боя, были стычки, которые вовсе не дают понятия о битвах, которые выдерживали черногорцы в старое и новое время; в них интересны только детали, проявление личного мужества, силы, ловкости, характера и сообразительности отдельных лиц. Некоторые сцены довольно характерно обрисовывают местные нравы и отношения неприятелей друг к другу.

Оба боя были уже мною описаны в "Русском Курьере" (См. NoNo 18, 21, 22); поэтому, мы оставим общую картину и ход боя и перейдем прямо к деталям второго боя, который я наблюдал лично.

Обстановка Муринского хана та же, что была прежде, только войска прибавилось: теперь Тодор имеет в резерве еще один батальон марачский, который занимает Шеремет, возвышение, отстоящее от главной позиции на каких-нибудь 20 минут быстрого хода, а сам становится с полным батальоном на Бате. И [4] еще одно изменение, которое произведено в несколько минут и по вдохновению одной минуты: устроили метериз (род танца), на берегу Муринского потока, по другую сторону хана. Для этого послужили три больших камня, торчащих из земли, кусок каменной огорожи, группы буковых дерев, кусты драча и боярышника, обвитые разного рода плющами и ползучими растениями; срубили до половины два дерева и ветвями завалили оставшиеся промежутки. Это было хорошее помещение для 30 человек. Их даже трудно видеть, откуда бы то ни было.

Канун боя такой же точно, как описано выше: также получено было известие, что завтра, т. е. в четверг, ударят арнауты, притом, говорили, что им особенно хочется разбить сына воеводы Милана Тодора; следовательно, на этот раз нужно было ждать самого жестокого удара на Мурино. Впрочем, как я уже заметил, теперь наши силы значительно возросли: против Мурина, только через Лим, стоят еще 2 батальона, которые, при случае, могут помочь.

Наступил и четверг (27 декабря). Часов в 8 является стража, и объявляет, что от Гусинья и Плава идет арнаут лавой по обеим сторонам Лима. Наш батальон поднимается на Батю.

— Кто хочет в метериз? крикнул командир.

— Я, я.... отзываются со всех сторон. — Стой! Мирко! — кличет он одного перяника: "Возьми 30 человек живорезов и садись с ними в метериз. Зарядов напрасно не тратьте; бей в цель; бей тогда только, когда увидишь усы и зубы". Вместо 30, вскакивают 50 человек, в том числе и Пуцо, хозяин хана, отправивши семью в то же утро в ближнее село, а двоих раненных (брата и одного брезовчанина) от первого боя отправил за день ранее на Андриевицу.

Через полчаса все скрылось. Не видать и не слыхать ни души. Уныло, сиротливо смотрит теперь хан. Внутри его все осталось, как было: различная посуда, кое-какая провизия, мука, мясо, недопитая водка, не потушен даже огонь в очаге и дым стелется из-под крыши, нет только шумной, веселой толпы около него, живой души не слышится. Резкий северный ветер уныло гудит сквозь голые ветви дерев, колыша и трепля их на все стороны; в один общий гул сливается однообразный шум потока. Холодно, пасмурно, по временам сухой снег. [5]

Между тем, на той стороне, у Великой, дело уже началось: вся долина в дыму, как в густом тумане; местами сквозь него пробивается кверху красное пламя; то пылают дома по всей Великой на протяжении двух или трех верст, по временам раздается треск ружейных залпов.

Батальон на Бате разместился во впадине; каждый ухватился за какой-нибудь камень или за дерево, припавши и притаившись. Выдвигается только фигура командира. Это юноша 20-ти лет с небольшим, среднего роста, с сильно выдавшеюся вперед грудью; сверх обыкновенного черногорского костюма на нем русское офицерское пальто серого сукна, с светлыми пуговицами; на голове обыкновенная черногорская шапка с позолоченным гербом; ноги с чрезвычайно развитыми икрами, обуты в опанки. Рядом с ним подкомандир, трубач и офицеры. Он держит коротенькую речь своему маленькому войску, вставляя в нее то веселую шутку, то крепкое словцо. Его полное, румяное лицо совершенно спокойно; серо-синие глаза весело смотрят из-поде черных, густых бровей и смеются. Весело смотрит и вся его команда. Затем, он поднялся на камень и стал смотреть в бинокль на ту сторону Лима, отыскивая глазами, по приметам позиции, своих.

Кроме пожара не видать ничего; по временам только нет-нет, да и грянет залп: это арнауты храбрят себя и пугают неприятеля. Всматриваясь, однако, можно было видеть арнаутское войско, медленно движущееся от Новшичей и разделенное на отряды, которые держались на небольших расстояниях один от другого.

— Это что-то небывалое со стороны арнаут — замечает командир, продолжая смотреть в бинокль — вместо того, чтоб идти в рассыпную, они, смотри; какими стройными колоннами движутся вперед, точно регулярное войско.

— Берегись, братцы! нам приведется иметь дело не с простым арнаутом, а с низамом.

Опять повторяется приказание бить не в кучи, а целиться в человека, когда хорошо его увидишь: "Не торопитесь; слушать команду"!

С этой стороны ничего не видать, да и невозможно раньше, чем неприятель приблизится, по крайней мере, на версту, потому что коса, идущая поперек, притиснулась почти вплоть к [6] обрывистому берегу Лима и скрывает собою все, что происходит впереди за нею.

Холодно; руки коченеют, держа ружье; особенно холод чувствуется в метеризе, где приходится сидеть, не шелохнувшись.

Чу! слышится ружейный треск и на нашей стороне, тотчас за косой, слышится арнаутский крик: "Ну, заалалакали" — замечает кто-то в метеризе.

А вот, наконец, показались. Впереди несколько всадников, они выскочили и остановились, попав на скользкое место. За ними, как муравьи из норы, высыпают пешие. Они идут в прискок и рассыпаются по равнине.

"Добро пожаловать" — опять кто-то заговорил в метеризе. — Молчи; держись; не стреляй, дай им подойдти ближе — внушает Мирко, приняв на себя команду.

По всем пробегает дрожь от холода и от нетерпения.

Арнауты, однако, ничего не предпринимают; они как будто в нерешимости чего-то ждут и оглядываются, а, тем временем, их прибывает все больше и больше.

Через несколько минут дело объяснилось: появилось войско и на верху, захватив всю косу; тогда нижние кинулись к домам и стали их зажигать. Арнаут в этом отношении чрезвычайно искусен: подсунет что-то под крышу или в стенку (здесь дома деревянные), и дом уже пылает.

Горят дома бывшие арнаутские, большие с постройками вокруг них, стога соломы и сена, кучи ветвей, заготовленных для корма скота. Как привидения какие, среди дыма и пылающих домов, с криками, скакали арнауты в узких белых куртках и панталонах, с замотанными в белые полотенца головами, так что оставлены только глаза, рот и нос. С непрерывным криком: "ала-ла-ла".... сливается дикая, вся на высоких нотах, песня; раздаются выстрелы револьверов. Вот она, адская пляска!

В это время, там же с горы, раздается залп: страшным треском разразился он над глубоким руслом Лима; глухое эхо повторило его на той стороне; весь лес задымился, казалось, стреляет каждое дерево.

"Ого, сколько их!" — невольно проговорили в метеризе, и всякий зашевелился: уж не бежать-ли?...

— Приготовься:, нацелься хорошенько — тихо командует Мирко. [7]

Дикая толпа арнаут в то же время скоком летит вниз по направлению к хану, скача через кусты и камни, сваливаясь с обрывов. Вот они уж на террасе выше хана.

Один стариц, с седыми усами, без передних зубов, прихрамывая на одну ногу и, распевая песню, спустился вниз и с пучком соломы, взятым тут же из копны, идет прямо к хану.

Пора! метериз делает залп и несколько арнаут валятся.

Арнауты смущены неожиданностью и приостановились немного. Остановился и старик с пучком соломы, как раз перед дверьми хана, как окаменелый. Недоумение длится несколько секунд. Он и смотрит только, в кого бы направить выстрел, тотчас открыл, откуда раздался залп; мигом вскинул ружье.

— Что думаешь, ага? (господин) отворяй дверь, там ждет тебя кофе и масло — отзывается из метериза Пуцо и вместе с тем пускает в него выстрел: старик пал тут же у порога. Другой арнаут подбегает к нему, целует его, как бы прощаясь; но едва выпрямился, неприятельская пуля положила и его тут же.

Убитый старик, оказалось после, известный юнак из Вусеньи (близ Гусиньи). Доживший почти до 60 лет, весь израненный, он никогда не пропускал ни одного боя и ни из одного не выходил, чтобы не отсечь несколько голов. Даже из своих никто не смел затронуть его словом: расправа была короткая, тут же на месте. А пришел и ему конец!

Выстрелы из метериза были так метки, что арнауты, числом до трех сот, ставши за деревья или припавши за камни, не могли показать носа; они как бы приросли к своим местам, не смея ни шагу ступить ни вперед, ни назад.

Это была однако ничтожная толпа, в азарте отдалившаяся от главного войска, которое, между тем, мигом спустилось с возвышения и, став на террасе под муринской площадкой, сначала дало несколько залпов, осыпав градом метериз, так что ветви деревьев отлетали, словно подсекаемые ножем, затем всею массою ринулось вперед.

В метеризе все стоят на ногах и не теряя духа, продолжали отстреливаться; но их выстрелы совершенно заглушались выстрелами и криками арнаут. Еще одна минута, и эта горсть храбрецов была бы растоптана, как гнездо червей, сбившихся [8] в комок. Как вдруг загремел и задымился Батя. Арнауты снова в смущении, настает минута колебаний: стреляя бесцельно, они не решаются двинуться ни вперед, ни назад. В это время в метеризе азарт доходит до крайнего напряжения: все выскакивают, перебегают потом, и прикрываясь ханом и деревьями или припадая за камни на кладбище, дают еще несколько прицельных выстрелов, и, затем, летят вперед, взбегая на террасу, на которой в смущении стоит еще неприятель; а за ними, как сорвавшаяся с гор снежная лавина, несется целый баталион. Но и Батя не перестает стрелять и дымиться и через головы своих посылать смерть неприятелю; потому что его тотчас же заняли морочане.

Бой длится около часу и долго нельзя было знать, кто одолеет; наконец арнауты сломлены и бегут, карабкаясь в гору, стараясь укрыться в гуще леса. Наши погнали их; скрылись за косою; на Мурине снова тихо, глухо отдаются раскаты отдаленных выстрелов; у порога хана лежат два трупа, далее еще три; но главная масса лежит на верхней террасе, где был самый сильный бой.

Вслед затем мы, отдаленные наблюдатели, спускаемся со своего наблюдательного поста на Шеремете и бежим на Мурино. Не доходя игуринского моста, я встречаю первого раненного. Он идет один, довольно бодро; завязана голова. "Какова рана?" спрашиваю его. "Ничего, легкая; только кожу содрало над виском". Я скинул грязную тряпку, которою была перевязана рана, обмыл холодною водой и увидел, что рана более глубокая, чем ссадина, и как будто торчат куски разбитой кости; но он бодр, следовательно ничего: перевязываю ему рану чистым холстом, смочив водой и отпускаю.

— А куда ты идешь? — спрашивает он меня. "К хану". — Что ты! с удивлением вскрикивает раненный: "разве не видишь, там арнауты? — Я смотрел и ничего ни видел.

После оказалось, что он ранен в метеризе в тот момент, когда вся масса арнаут ринулась было на них; он некоторое время лежал в беспамятстве, и, очнувшись, тотчас побежал, сохранив в памяти последнее впечатление, от которого никак не мог отрешиться. Я посоветывал ему остановиться в ближайшем стане, чтобы обогреться; а сам иду дальше. Вот, наконец, и заветный хан; остается перейти только мост, как на мосту встречаюсь с целым [9] рядом раненных, которых несут не на носилках, а просто на плечах.

"Один, два,три.....ого! сколько их!" — "Погоди: это еще только начало", — говорят носильщики. "Ворочайся и ты с нами назад", — говорят они мне: "наши сломлены, марочане изменили, все бегут, и не знаем, ни где остановиться, ни сколько погибнет".

Видимо, что войско охватила паника. Дело в том, что наши гнали арнаут до Брезовицы, и бой, казалось, тем и должен был кончиться. Но к арнаутам пришло новое войско; можно было видеть, как непрерывною нитью оно заняло все пространство от самого Плава до Брезовицы и несется беглым шагом. В то же время из-за Брезовицы раздается выстрел из пушки; слышится звук трубы. Не ясно ли, что тут действует низам и при том имеет пушку?

Бежавшие в Брезовицу снова вступают в бой. Наши ретируются, стараясь примкнуть к какой-нибудь косе и рассчитывая на поддержку резерва; но последний, предполагая, что бой невозможен, отступил раньше; тогда и этому баталиону ничего не оставалось, как спасаться бегством.

Напрасно трубач командира трубит непрерывно: "вперед, вперед, вперед"; напрасно Божа Радулов, офицер, кинулся вперед, маша саблей: сотня оставила его одного, и оне должен был пойти за нею.

Между тем, посредством трубы и простыми криками призвана была помощь с той стороны. Наши были уже на пепичском поле, неприятельские залпы снова загремели вблизи нас, снова слышатся дикие крики. Но наши, увидев, что с той стороны идет помощь, снова сбиваются в кучку и дают отпор наседающему сверху неприятелю.

С той стороны из полимского баталиона Трифуна Радулова прибегает Урош, молодой офицер, почти без усов, но успевши уже показать свое юначество в нескольких боях.

С сотнею цезунян он примкнул к тодорову баталиону; другая сотня того же баталиона, перейдя, Лим в брод, прискакивает под командой другого офицера Сава Перова и начинает бить в неприятеля с боку. Эта сотня несколько раз бродила туда и обратно. Остальные сотни того же баталиона открывают огонь с той стороны тоже в бок неприятелю. [10]

А вот и поп Дюка, не дожидаясь приказания главнокомандующего, подоспел также в помощь со своим баталионом. И бой, повидимому, оканчивавшийся, закипел с новою силой.

Тут не было слышно отдельных залпов, а все слилось в один непрерывный гром. Через час такого жестокого боя наши снова сломили и погнали неприятеля; но в это время снова завязывается бой на той стороне. Арнауты, рассыпавшиеся по Великой и Аржанице, сжегши все, что могли и не встретившись с нашим войском всею массою (до 8.000) ударили на баталионы попа Дюки и Трифуна. Погибель их была неизбежная, так как они стояли совершенно на ровном, открытом месте. Тогда воевода Марко Миланов пустил куч и братоножичей, которых берёг, так как они в первом бою потеряли целую треть убитыми и раненными, и теперь в двух баталионах едва имели 500 чел.

Это был, так сказать, третий бой в продолжении дня. Были моменты, когда мы, стоя на Шеремете, слышали крики арнаут так близко и видели их заскакивающих так высоко на косы, в которых защищались наши войска, что с минуты на минуту можно было ожидать появления их на Машнице и Грачанице, следовательно, как раз перед нами.

Очевидно было, что наши пятятся назад и все поднимаются выше, уступая жестокому натиску. Несколько человек из тех баталионов появились к нам и разглашали, что наше войско разбежалось по лесу и по горам. Я не мог дознаться, что за люди были эти алармисты, по ним видел только, что и в самом храбром войске есть люди, которыми овладевает паника и отчаяние даже в то время, когда их братья мужественно бьются, не помышляя об отступлении.

Три баталиона все это время стояли неподалеку, не принимая никакого участия. Один из этих баталионов после всего побился с арнаутами, когда они возвращались; бой был также жестокий: но длился не более получаса, это был четвертый и последний бой того дня.

По свидетельству самих участников боя, самое тяжелое впечатление производит вид раненных. Убитый насмерть пал, и об нем уж нет более заботы; но раненного нужно спасти, нужно вынести из боя; тот безмолвен, а этот своими мучениями и стонами потрясает вам душу; вам жаль его оставить и в то же время, спасая его, вы легче можете сами [11] погибнуть. И не смотря на это, есть люди, которые вовремя самого жестокого боя, под градом пуль — выносят раненных товарищей в одиночку, на своих плечах. Один морачский барьяктар (знаменосец) Оташ Савин, высокого роста и необычной силы, в каждом бою успевал нескольких посечь и, не выпуская из рук барьяка, вынести на себе несколько раненных. В бою под Новшичами, занимаясь этим, он был тяжело ранен в грудь, почти умирал. Не излечившись до конца и отправляясь домой, он на прощании спрашивает меня: "А что же, разве не пойдем в Гусинье?" — "Да ты теперь не годишься", — отвечаю я ему. Тогда он поднялся, выпрямился и положив руку на сердце произнес: "Тако ми бого, мога створителя! Оташ поставит еще свой барьяк на гусиньском граде."

Я видел, как старик Лука, лет под 60, вовсе не крупный и не сильный, посадил на себя верхом одного раненного и тащил версты две, задыхаясь и обливаясь потом, так как приходилось подниматься на довольно высокую и крутую гору; у раненного была пробита нога в щиколку: это одна из мучительных ран.

Один подобный раненный, сидя верхом на своем собрате, увидев меня, закричал: "Отомстили мы, отомстили, господин Павле! Побили мы арнаута на том самом месте, где когда-то они нас побили и посекли (это было в 1854 г.). Не жаль мне, что я ранен; потому что и я посек двойцу."

Большая часть раненных, кому пробиты рука, плечо или ранена голова, шли на ногах только в сопровождении кого-нибудь, и были бодры духом. Были и такие, которым всякое сотрясение причиняло страшное страдание и вызывало раздирающие стоны. Но останавливаться или делать какие-нибудь приспособления было некогда, потому что нужно было торопиться отнести их подальше, так как в то время наше войско было сломлено.

Одного двое несли на плечах, так что мотались голова и ноги: голова и все лицо были так залиты кровью, что трудно было распознать, живой это или мертвый. Он и умер вскоре.

Дорожка, по которой носили раненных, положительно была залита кровью.

Я успевал только расспросить каждого о ране и сообразно с тем оторвать кусок полотна, и тотчас шел дальше, потому что, по рассказам,: ожидалось гораздо больше раненных. [12] На деле же оказалось, что на той стороне было только 25 раненных, кроме еще десятка, у которых были слегка ранены какие-нибудь мягкие части или порезаны руки. Больше раненных оказалось на той стороне: около 50. Убитых также оказалось немного на этой стороне, всего пятеро; а на той — около 30.

Вообще нашу потерю на этот раз можно было считать ничтожною, принимая в соображение жестокость боя и громадный численный перевес над нами неприятеля.

Бой длился всего около 7 часов; но даже нам, посторонним наблюдателям, эти 7 часов показались страшно долгими. Эти возобновления боя с новою силою делали его каким-то бесконечным. Нам казалось, что силы неприятеля не истощались и все возрастают, и мы с замиранием сердца ждали только акшома, время четвертой молитвы магометан на закате солнца, так как позже этого времени магометане не бьются. Бой однако кончился часа за полтора раньше акшома, что было нам особенно приятно, как свидетельство о значительном утомлении и потерях неприятеля.

От времени до времени раздавались еще ружейные залпы, с которыми арнауты, возвращались домой, а знакомая нам площадка перед муринским ханом приняла уже совершенно мирный характер.,

Всмотревшись однако ближе в физиономии собравшихся здесь людей, можно было заметить в их ухватках и в целом поведении нечто особенное. Все они были необыкновенно веселы, в каком-то экстазе; все говорят и никто не слушает; это совершенно опьянелые люди. Я спрашиваю, где командир, а мне вместо того наперерыв рассказывают, как один хотел посечь, а у него перебил другой; тот рассказывает, как он посек троих. Обращаюсь к перянику Мирку, который вообще отличался серьезностью и сдержанностью в речах, на этот раз и он опьянел: не отвечая ни на один из моих вопросов, он с жаром рассказывал, как он выскочил из шанца, посек двоих, а третьего кто-то перебил у него.

У иных, еще не обмыты окровавленные руки, видны брызги крови на лице вместе с черными полосами от порохового дыма, прильнувшего к потекам пота; иные тут же побежали к реке умываться; другие возвращались с умыванья.

У дверей хана, попрежнему, кишит народ, как пчелы у отверстия в улей; и тут же у стенки сидит арнаут, [13] обняв руками и держа, таким образом, перед собой ружье. Уж не пленный-ли? нет, это тот самый старик, которого убил Пуло. Кому-то вздумалось посадить его, как живого, и вид его, действительно, обманывал всякого, кто вновь приходил. Пуля убила его в сердце, поэтому смерть была моментальная, так что и кровь едва пробилась сквозь одежду: смерть, достойная такого юнака. Насмешка, которой он подвергся теперь, искупалась однако тем, что ему не был отсечен нос, тогда как остальные все были подвергнуты этой операции.

Командира с офицерами не было здесь, они были на верхней террасе, где происходил главный бой и потому легло больше всего трупов. Тотчас же сделано было распоряжение занять их; туда же отнесли и старика. Погребение своих оставлено на завтра.

С той стороны прибыл секретарь воеводы Марка, чтобы узнать о ходе дела, как оно происходило здесь.

Пробывши с час и разузнав об общем ходе дела на той и на этой стороне, о числе убитых и раненных, я убедился, что точных сведений покуда получить невозможно, так как для самих участников боя многое осталось в неизвестности, и потому тотчас отправился назад на Андриевицу, где с нетерпением ожидалось известие об исходе боя, которое тотчас же должно было облететь всю Черную Гору. Понести это известие было некому, так как все были страшно утомлены. Конечно 7-8 часов и более пробыть на ногах, без пищи и без отдыха — пустое дело; но в бою, особенно при крайне неравных силах, бывает такое напряжение физических и нравственных сил, что бывали случаи, когда от истощения их люди впадали в какое-то тупоумие и временно теряли рассудочную способность. Мне рассказывали, что в бое при Шабаичах, когда после несчастного боя при Кретаце, Сулейман паша ударил на Острог, оказалось несколько человек в таком состоянии.

Один подобный экземпляр мы имели после боя под Новшичами; это был один из среды тех двух баталионов куч и братановичей, которые спаслись только тем, что с ножом в руках проложили себе путь сквозь 4000 окружавших их арнаут. Он некоторое время был нем, а после долгое время оставался в каком-то ребяческом состоянии, точно после тифа; точно также и физические силы его были в совершенном упадке. [14]

Это наводит меня на мысль, что те алармисты, про которых я говорил выше, были также люди, у которых истощение нравственной силы от через-чур сильного напряжения дошло до крайности, и они, по черногорскому выражению, стали ядными кукавицами (жалкими кукушками) т. е. людьми растерявшимися и потерявшими ясность сознания.

Некоторые, а может быть, и большинство считают храбрость черногорцев простым, диким инстинктом, влекущим их к резне и заставляющим забывать собственную опасность. Наблюдая эту сторону черногорца ближе, вы замечаете совершенно другое: это есть обыкновенное спокойствие и присутствие духа, что единственно дает ему перевес над арнаутом и турком. Эти действуют всегда в превосходном числе и основывают весь свой рассчет на первом ударе, который, действительно, всегда бывает ужасен; но малейшая неудача этого первого натиска производит в них расстройство. В черногорце вы видите, напротив, чрезвычайную выдержанность. Черногорец бежит только тогда, когда потеряны все шансы, т. е. когда должен уступить и перед числом, и перед превосходством положения неприятеля. Арнаут же и турчин бегут иногда в громадных массах под впечатлением напрасной паники. Вся история Черногории представляет непрерывную цепь больших и малых битв, в которых они одерживали победы над громадным большинством, начиная от более известного нам времени владыки Петра I до последней войны 1876-78 г. В черногорском войске вы видите рядом с безумною личною храбростью, вполне разумное, рассчитанное действие каждой единицы, чем устраняется необходимость строгой дисциплины и точной команды. Черногорец никогда не теряется в бою и не увлекается до безумия. Это всегда спасает его в бою с ничего невидящим перед собою арнаутом.

Такого рода храбрость, ни на одну минуту не потемняющая человеку разума, который в самую критическую минуту указывает ему выход, конечно, представляет собою не одно дикое увлечение в роде страстного опьянения, доводящего человека до забвения самого себя, а — разумную силу, для сохранения которой требуется громадное напряжение. Приведенные факты указывают, что это напряжение силы воли, устремленное к обладанию самим собою, бывает так сильно, что, едва минует необходимость напряжения, место его заступает совершенный упадок воли, [15] выражающийся, в крайних случаях, расстройством рассудочной способности.

Под видом наружного спокойствия и тупого равнодушие, с каким черногорец относится; к бою, скрывается страшная внутренняя работа его над самим собою. Нет, не дичь скрывается под этою храбростью; ее основу составляет не инстинктивное увлечение, жажда крови, а необыкновенная сила воли и глубокое сознание важности и высоты той цели, для которой человек решается жертвовать собою.

Этот-то факт вместе с наблюдениями других черт характера черногорца внушил нам мысль, высказанную в предисловии, что способность и энергия черногорца, выражающияся теперь только в войне, проявят себя в полной силе мирной жизни, еслиб только мир этот был ему обеспечен удовлетворением его справедливых требований, составляющих необходимое условие его существования, и ограждением от покушений на его благосостояние его хищных и беспокойных соседей.

В то же время, это дает нам уверенность, что все усилия Австрии и ее заплечных компанионов — задушить эту маленькую политическую единицу, носящую название Черногории, могут разбиться об ее твердые скалы и энергическую волю ее способного и энергичного народа.

Сообщим теперь некоторые эпизоды боя, собранные нами после на месте.

Надобно заметить, что черногорское войско подвигается ли вперед, пробираясь под всевозможными прикрытиями, пригодными только для отдельных единиц или маленьких групп, как, напр., несколько кустов, кучка дерев или высунувшиеся из земли камни, или принимает удар на себя, — никогда не образует сомкнутого строя. Эти рассыпанные единицы собираются в плотную массу только тогда, когда всем нужно ударить на юриш (штурм) в один пункт, напр., на баттарею, или когда нужно отворить себе путь через плотную массу неприятеля.

В бою всякий имеет свою особую позицию за деревом или за камнем, но связь поддерживается тем, что никто не упускает из виду своего ближайшего товарища и всякий следит за общим ходом дела; все руководятся трубачем, которого держит при себе командир. Затем отдельные части [16] баталиона, сотни, идут за своим барьяктаром, иногда наперекор команд офицера. Поэтому выбор барьяктара бывает всегда строже, чем офицера. Барьяктар и не гонится за титулом офицера; старый барьяктар — главная сила его сотни. Сотня иногда не знает, где ее офицер, но зорко следит за своим барьяком и, где увидит его, несется туда, не слушая ничьей команды. Если барьяктар вскочил на шанец и воткнул там свой барьяк, будет там вся сотня его, а за нею, конечно, последует и остальное войско. Поэтому взять черногорский барьяк неприятелю насколько важно, настолько и опасно. В первом бою у одного барьяка борьба шла около получаса. Это был как бы отдельный бой. В то время, как весь тот баталион действовал неособенно азартно и не имел почти урона убитыми и раненными, около барьяка убито было двое, а со стороны арнаут из-за него погибло до десятка. Если войско почему.нибудь слабо, как, напр., в первом бою один баталион был слаб вследствие дурного содержания, тогда барьяктар всегда рискует быть оставленным. Один барьяктар из упомянутого слабого баталиона, не принимая в соображение этого обстоятельства, выскочил вперед, за ним последовал его, офицер и только немногие из их сотни, и они остались бы одни, еслиб не присоединилось несколько отчаянных голов из других сотен: в таком положении они остались до конца боя; баталион ретировался, не подавши им никакого знака, и спасением своим они обязаны, отчасти, своей отчаянной храбрости, а, главным образом, отряду величан и шекуларцев, которые, стоя над ними и над неприятелем, меткою стрельбой сверху сбивали вниз последнего.

Замечательно, что арнауты в оба боя не выносили с собою ни одного барьяка, хотя имеют их на сотню по нескольку. Видимо, что они не уверены были в себе; они вперед знали, что не один из этих барьяков дополнил бы коллекцию черногорских трофеев. Они не носили даже богатого оружия, как бывало прежде, и имели при себе только ружье, револьвер или пистолет без всяких украшений и простой нож. Это со стороны арнаут, так сказать, косвенное, молчаливое признание превосходства над собою черногорцев.

Роль офицера здесь почти не отличается от роли простого войника; не нося ружья (некоторые впрочем носят с собою маленькие ружья), они, с саблею в руках и револьверами за [17] поясом, кидаются в массу неприятеля, подавая пример личной храбрости, что может сделать всякий рядовой. Поэтому в два боя убито 3 офицера и несколько ранено, а и всего их немного — 1 на каждую сотню.

Положение командира отличается тем, что он распоряжается порядком боя; а когда порядок смешается и баталион кучей идет на юриш или принимает на себя удар неприятеля, он бьется, как и все.

Вообще, здесь номинальные степени достоинства играют второстепенную роль перед личными качествами командующего. Случалось, что простой черногорец увлекал войско помимо распоряжения и воли командира, и это никем не было судимо, как нарушение правила субординации, и считалось естественным и потому правильным делом! Поэтому в батальоне всегда имеется единство команды: если командир слаб, то найдется кто-нибудь вместо него. Понятно, конечно, что чем способнее командир, тем стройнее должно идти дело, и наоборот. Здесь отсутствие строгой дисциплины не оказывает большего вреда, тогда как при соединенном действии нескольких батальонов и вообще больших масс войска, которые должны действовать на значительном отдалении, это отсутствие субординации и строгой дисциплины производит большой разлад. В бывших, при мне, двух боях, при всей удачности их исхода, нельзя не заметить, что в общем они представляют одиночные действия отдельных батальонов и отнюдь не стройное действие одного целого войска. Хотя я сделал оговорку в том смысле, что эти два боя не считаю настоящими сражениями следовательно, отнимаю у себя право по ним делать какие-либо выводы; но, тем не менее, такие прецеденты, как сражение в Дуге в 1877 году, на Мораче тогда же, и еще некоторые дают основание видеть в этом органический недостаток системы, а не отдельные случаи.

Система эта не составляет что-либо связанное с черногорскою народностию; она может быть изменена военными реформами; постановкою войска на регулярную ногу нисколько не трогая народного характера все равно, как наш солдат в немецкой униформе остался чисто-русским, не менее чем допетровский стрелец, или еще ближе: как румынский солдат, вышколенный воспитанниками Мольтки, не перестал быть румыном. Следя и в военной жизни преимущественно проявления [18] народного характера, перейдем к тем явлениям, в которых ясно отражаются черты народного духа.

Юноша менее чем 20 лет, тонкий, сухой, видимо еще не сложившийся, очутился лицом к лицу с арнаутом громадного роста, массивным, с лицом, которое горело румянцем, не смотря на бьющий ему в глаза северный ветер. Оба они заслонились за деревья: юноша как бы слился своим тощим телом с деревом, за которым стоит и, уловчиваясь как-то, дает выстрел и ранит арнаута в левую руку. Тот, как уязвленный зверь, бросает ружье и кидается вперед с громадным можем. С несчастию черногорца, ружье его, заряжающееся с казенной части, изменяет ему: механизм не выталкивает заряда. Он также бросает ружье и кидается навстречу своему противнику с голыми руками. С криком и руганью, оттопырив свои рыжие усы и дерзко уставив на юношу свои серые глаза, арнаут самоуверенно несется на него, готовый его рассечь пополам или раздавить своим громадным телом. Тот успевает однако схватить за руку с ножом и начинает с ним борьбу. Шансы борьбы неравные, хоть, у арнаута и ранена одна рука; помощи ждать не от кого, потому что всякий имеет своего партнера, у иного их несколько. Вдруг со стороны кто-то кричит: "глупый! для чего же ты пистолет-то брал?"

Тут только он вспомнил про пистолет, который ему почти против его воли засунул за пояс его командир, урезонивая словами: "глупый! пригодится где-нибудь." И, действительно, пригодился. Держа одною рукою руку врага с ножом, он другою стреляет в него в упор и тот валится, но еще жив и, упав ниц и закрыв лицо рукою, кричит "аман, аман!" (пощади). Но пощады здесь не может быть. Не успевший еще зачерстветь юноша, из сожаления, прежде окончательно убивает и потом отрезывает нос с губами и усами уже мертвому.

Другой черногорец убил арнаута и подбегает к нему, чтобы посечь и обобрать. Видя это, другой арнаут, кричить ему: "стой! это мой брат» и готов выстрелить в него. Но раздается третий голос: "а это мой брат» и арнаут валится, не успевши спустить курка.

Черногорец, одетый в куртку из сырой бараньей кожи шерстью вверх, приступил, чтоб обобрать арнаута. Взяв его [19] оружие и что было в силаве и карманах, он принимается раздевать его, начав с пояса: взяв за один конец, он тянет его, переворачивая труп. В это время кидается на него арнаут с ножом: не выпуская из рук пояса, тот бежит за ним, как веретено с пряжей, вертится убитый, а арнаут вслед бьет его ножом, но не глубоко просекает его. Конец этому положил другой черногорец, убивши арнаута из ружья.

Отрезывание носов, заменившее прежнее отсечение голов, составляет конечную цель войника. Отсекая нос, каждый кладет его в свой силав и после представляет к счету; по которому можно приблизительно знать, сколько вообще убито у неприятеля, и сколько кто убил, хотя это последнее без контроля может повести к ложным заключениям. Есть такие мастера этого дела, что успевают посечь своих и чужих, по этому кроме отрезанного носа, требуется доказательство того посредством свидетелей. Злоупотребления бывали такого рода, что посекали иногда своего человека. При мне сделано было открытие, что один, в прошлую войну, совершил такого рода проделку: его судили за то и посадили в тюрьму.

Не говоря уже о нравственном безобразии этого обычая, не следует его терпеть в виду той напрасной опасности, которой подвергает себя в это время человек; все равно, как и обирание трупа вовремя продолжающегося боя. Иным кажется мало взять оружие или те мелкие вещи или деньги, которые находятся при убитом; они немедленно раздевают труп до рубахи, на что требуется не мало времени. Отчасти это практикуется в видах мести арнаутам, которые снимают с убитых даже рубашки; но задача образованных людей Черногории стараться поставить свой народ выше диких понятий и обычаев арнаута, живущего совершенно вне всяких условий, которые могли бы образовать ум и сердце.

Идя в бой, здесь никто не думает о смерти, и вперед рассчитывает, как бы побольше убить и посечь, не рассчитывая, что, может быть, самому приведется сложить голову или бежать.

Когда наше войско было сломлено, во время общего ретирования, встречаю я на пути идущего к месту боя дряхлого старика без ружья, с одним пистолетом. "Куда ты идешь?" — спрашиваю его. "Хочу убить какого-нибудь арнаута за то, что [20] в Гусиньи убили моего сына, отвечал он, и только грозный окрик носильщиков раненых заставил его воротиться назад.

Один старик из Великой, слепой и совсем дряхлый, так как имел около 80 лет, не смотря ни на какие убеждения остался там, скрывшись в картофельную яму. Там его нашли и посетили арнауты. Другой старик, более бодрый остался вместе со своею старухою отсиживаться в мельнице. Видевшись с ним после, я спрашивал на что он рассчитывал. "Не думай, чтоб меня легко им взять; у меня было ружье, у старухи пистолет и топор. Двоих уложили бы, непременно, а с Божию помощию и больше".

Странно было слушать такие речи от старика, который представлял из себя ходячий скелет, у которого в дугу согнута спина, трясутся руки и ноги, и потухшие глаза едва смотрят из-под морщин. А, между тем, он с ружьем наготове и старуха с пистолетом в руке спокойно высидели все время, покуда вокруг них совершалась чисто адская работа: крики и стрельба более тысячи беснующихся арнаут среди дыма и пламени. Они жгли все, и только эта мельница осталась цела каким-то чудным случаем.

Какая картина и какие нравы!

В Черногории если б дозволили, пошли бы в бой все дети от 10 лет, пятнадцати и даже четырнадцати-летние участники в бою и теперь.

Когда наше войско, соскочив с Бати, понеслось на неприятеля, стоявшего на пепической равнине, был тут и четырнадцати-летний мальчуган. На пути привелось перескакивать через довольно высокую каменную стену; юный воин никак не мог перескочить, потому что в общем стремлении все его сталкивали. Он оставался в таком критическом положении до тех пор, пока не нашелся какой-то стриць (дядюшка), который прямо его пересадил.

Преодолев эту преграду, он, вместе с другими, занял позицию за деревом и действовал со спокойствием, удивившим всех; по показаниям свидетелей, он убил двоих. Потом увидели, как он, перебегая к другому дереву, упал. "Что с тобой? ранен"? — спрашивает сосед. "Нет — отвечает он — просто нога подвернулась". Но, сделав попытку подняться, он упал снова: оказалось, что перебита кость в голени. [21]

Впоследствии я наблюдал его в нашем полковом лазарете. Он переносил боль с чрезвычайным терпением с тем истинно детским добродушием, которое всех располагало к нему. Бывало, спросишь его: "Как твоя рана, Мило»? — "У здравле, господара добро» отвечает он, смеясь, и тут же заявляет намерение опять идти в бой и уж непременно посечь арнаута.

Таких маленьких воинов у нас было 5 или 6, и все они наравне с прочими бились и переносили все трудности военной жизни.

Из недавнего времени можно привести много эпизодов, в которых мальчики участвовали в бою наравне со взрослыми. Так близ Колашина, еще до передачи его Черногории, на одно семейство, состоящее из отца, троих взрослых сыновей его и 14-ти-летнего внука напали около 300 турок. Внук первый заметил приближение турок и потом бился вместе со всеми; нескольких турок убил, и сам, наконец, был убит, вместе с дедом и двоими дядями; а отец уцелел и гнался еще за турками. Теперь его 12-ти-летний брат иначе не выходит, как с пистолетам за ножом.

Полтора года спустя после войны, я встречал много 19 и 18 летних, которые прослужили более трех лет на воине, следовательно, тогда были 15 и 14 лет.

В Черногории ребенка, едва он поднимается на ноги, лет 5 — 6, одевают уже в полный черногорский костюм, даже с силавом, который назначается для пистолета. Странно как-то видеть маленького человечка совершенно в форме взрослого. Это похоже на то, как у нас некоторые родители любят одевать маленьких детей в военную униформу, что у нас однако составляет пустую родительскую забаву; здесь же это имеет глубокий смысл, так как с 14 лет участвуют в бою, еще раньше приучаются действовать оружием и с колыбели начинают испытывать на себе действие войны.

Вот с какого раннего времени черногорец привыкает к звуку оружия, приучается слушать о боях; убийствах, сеченьи голов и носов, о всех ужасах войны, и эти ужасны для его теряют постепенно свой грозный смысл. Отсюда проистекает его равнодушие к бою и убийству: отсюда — его воинственность, которая парализует в нем все другие наклонности. [22]

Замечают, что редкий из черногорцев оканчивает какой-нибудь курс наук, хотя много их отправляется учиться за границу. Но разве он, молодой и горячий, может спокойно отдаваться науке в то время, когда его отечество обливается кровью, пуская в бой и дряхлого старика, и едва поднявшегося на ноги, не окрепшего ребенка? Разве можно не думать о войне, предаваться мирному настроенью, когда перед вашими глазами развевается кровавое знамя?

IV.

После боя.

Первые последствия. — Убитые. — Их погребение. — Сыновья у могилы отца. — Раненные. — Не знаем, что делать. — Переноска раненных. — В новом месте. — Содержание и ход лечения раненных. — Воспоминание о Красном Кресте. — Общее состояние войска — Отношения в войске: отсутствие зависти и хвастливости; участное отношение к неприятелю. — Антагонизм племен родов между собою. — Обвинения в измене. — Отчего это происходит? — Еще похороны. — Тип матери.

Наконец, бой кончен и установился мир, не знаем только, на долго ли. Первый пыл прошел; начинается разбор, кто на-лицо, кого нет справки и розыски; счет убитых и раненных. Вчерашнее опьянение прошло; предстает во всей наготе суровая действительность: 109 убитых и 115 раненных в первом бою, а во втором 32 уб. и 75 ран. Сколько семейств осиротело! О первых, впрочем, некому было плакать, потому что были почти все из куч и братоножичей, а когда еще дойдет туда весть? Есть, однако, и тут кому поплакать: всплакнет свой брат, товарищ, если нет родни. А как не быть родни, когда в войске одно племя, один род, — отец с сыновьями, братья родные и двоюродные, дядя с племянниками?...

Первых убитых привелось брать с боем, так как они пали на арнаутской территории, под Новшичами, и в средине их, и арнауты сначала согласились выдать их, а потом, когда наши пришли уже на место, отказали. Поднято было 52 тела, а еще столько же осталось. Головы были у всех отсеченьи у многих порезаны руки, видно, что это были павшие раненные, которых тогда не успели вынести, и они защищались, голыми [23] руками хватаясь за нож. Одежда снята вся, не исключая нижнего белья. Иные обезображены, иссечены не груди, по плечам, по рукам; должно быть, была борьба! Кажется, и узнать нельзя; а, между тем, всякий разобрал своего: куч — куча, братоножич — братоножича, а родня — родню еще легче.

Сорок шесть сразу принесено было на аржаницкое кладбище. На высоком холме уединенно стоит раскидистая сосна и около нее в беспорядке разбросаны простые неотделанные каменные плиты; это и есть кладбище. Нашлось место и для новых поселенцев.

В могилу клали по два и по три; могилки узкие, потому что трудно копать промерзшую землю, да и некогда: нужно снова быть наготове к бою. Иной, как раскинул руки, умирая, так он и закоченел; при спуске в могилу приводилось их сгибать, ломая. При этом шли различные замечания: у кого, напр., шея втянулась внутрь туловища, значит, живому отсекли голову, а у кого вытянута, значит, был тогда уже мертвым; y одного вся грудь залита кровью и растеклась по бокам и на спину; видно, что долго мучился, истекая кровью; у другого, напротив, маленькая рана на левой стороне с небольшим подтеком крови: быстрая смерть заледенила ее и не дала много разлиться.

Каждый труп был внимательно осмотрен, истолкована каждая рана, соображены все приметы потом бережно спускают, засыпают, и все кончено. Здесь несколько священников, которые участвовали в бою. Один из них офицер, поп Никола, посек саблей нескольких человек и только каким-то чудом спасся, оставшись невредимым, тогда как около него убито несколько человек. Есть священники, но отпеть погребение некому, потому что священник в войске не имеет при себе ничего, кроме оружия. Отпевание поэтому совершено было после.

Тяжело было видеть, когда два сына опускали в могилу своего отца. Долго они крепились, не проронив ни слезинки, но, когда опустили тело, один из них с криком кинулся в могилу; его едва могли ухватить. Какие страшные рыдания вырвались из этой груди! Его оттащили. Тогда оба брата, обнявшись, упали на колени и, стискивая друг друга, рыдали, как малые дети по матери. Наконец, их подняли и силой повели с кладбища. [24]

Я знавал этого старика: он был 60-ти лет, но по виду можно было дать ему 40 с небольшим, родом из Фунданы и магометанского исповедания, говорил по-сербски и по-арнаутски одинаково; прежде бился за турок против черногорцев, а теперь, вместе с ними, погиб в бою с арнаутами. Сыновья его пришли раньше с войском; а он, как известный юнак, не вытерпел оставаться дома и пришел всего за несколько дней до боя. Он был олицетворенное добродушие: турок по исповеданию, он не имел ни тени магометанского фанатизма; рассуждал здраво, в каждой его речи видна была большая опытность и обдуманность, и был был до последнего времени известен своим юначеством. Впрочем, он говорил, что когда-то род его был православный; поэтому он никогда не питал вражды против христиан и детям дозволил принять христианство.

С мертвыми легко справляться; но куда девать раненных? На Андриевице 10 домишек, из которых каждый вмещает в себе корчму и лавку, даже сами хозяева не имеют своей комнаты. Здесь все полно каждый день от постоянно проходящего люда то в войско, то из войска. Решено разместить их в Бойдвичах, в двухчасовом расстоянии от Андриевицы, где уцелело несколько домов. Поручается устроить это дело тамошнему священнику. Отправляюсь туда и я. Средств никаких. Беру из лавки несколько аршин холста: Божо Петрович, прибывши как раз накануне боя, дает две своих собственных рубашки тонкого полотна; это, мы будем класть на раны, а холстом перевязывать сверху, думаю я, не зная еще числа раненных. Погода, надобно заметить, отвратительнейшая. После не долго державшегося снега и морозов, настала оттепель, и начались непрерывные дожди. Реки вздулись так, что большая часть мостов была снесена, и за оставшиеся нужно было бояться, что вот-вот понесет и их, и тогда у нас прекратилось бы всякое сообщение с войском. Земля так пропиталась водою, что куда ни ступишь, всюду нога тонет выше щиколки, всюду из земли бьют ключи; а потоки обратились в бурные реки, падающия по чрезвычайно крутым склонам. Перескакивая их в более узких местах, вы рискуете упасть и уж более не вернуться.

Стаи журавлей, гусей и уток положительно закрывают небо и тысячами вьются, как будто спугнутые какой-то страшной катастрофой, не зная куда деваться; чайка-буревестник [25] назойливо кричит и падает на землю. А дождь все льет. Злоречица давно уже перестала быть мирною речушкой, убаюкивающей своим однообразным журчанием, теперь она высоким мутным валом идет во всю ширь долины, и по ней несутся целые деревья, ударяясь о покрытые водой скалы и перевертываясь с корней на вершину и обратно. Единственный, оставшийся на ней, мост дрожит, с одной стороны река уже обошла его и ринулась потоком, ростущим поминутно.

Действительная опасность вместе с общею грозною и мрачною картиной природы производила гнетущее впечатление; а тут еще совершенная беспомощность.

Раненные начали прибывать часу в 3-м после полудня на лошадях и на носилках. Всех домов мы нашли 11, и в том числе были весьма тесные, а раненных принесли уже 75, и еще должны прибыть; при них до 140 носильщиков и провожатых. Начинаем осмотр и перевязку. Обошли 8 домов и то с большим риском, потому что дома разбросаны на большом пространстве, и между ними потоки, переход через которые в темноте положительно невозможен; поэтому, привелось отложить остальных на завтра. В добавок ко всему нечем кормить. Посланные за хлебом в село, где были хлебные печи, не вернулись; а, между тем, раненные не ели уже двое суток. Дали им по 50 драм ракии и до кусочку скорупа; чтобы дать хоть какую-нибудь работу праздным желудкам, о носильщиках же мы и не думаем; а они, между тем, столько же времени голодали и утомлены до изнеможения переноскою раненных по такому пути, но которому едва под силу пройдти и порожнему человеку. Лошадям и подавно нет никакого корма. Избы переполнены; раненные стонут от боли, здоровые ноют от голода и от того, что некуда приклонить голову; в семьях, где они помещены, плачь, потому что негде повернуться. Детей с рук нельзя пустить, а на двор носа нельзя показать. Мучительная была ночь!

На другой день был принесен хлеб; раненных накормили и здоровым дали по трети фунта хлеба; а вместе с тем пришло распоряжение немедленно нести раненных в другое место: найдено помещение более удобное в двух селах ближе с Андриевице. Как ни тяжела была эта вторая переноска, но другого исхода не было. Погода стала несколько лучше; захолодало и реки упали. [26]

Удивительная живучесть в людях! один раненный, с пробитою в двух местах грудью, утром 2 раза выходил из избы без посторонней помощи; потом собирался сесть на лошадь и в этот момент почувствовал себя нехорошо, а через минуту был уже мертвый. Один ехал на лошади и умер на дороге. На Андриевицу привезли его труп, который там же схоронили. При нем был 16-летний его племянник. Все время, покуда ему копали могилу, племянник лежал возле него, тихо рыдая, он все смотрел в лицо мертвецу, приподняв закрывавшую его струку, и зарыдал, как ребенок, когда его собрались опускать в могилу. "Что плачешь? — говорят ему товарищи — возьми вон струку, покройся ею; ты дрожишь, как собака; да возьми кстати и ружье; ты ведь не получил из войска; будет бой, побьешься; а не будет, отнеси домой."

Еще одного оставили по пути в одном доме; остальные благополучно прибыли в отряженные для их пребывания села Забрдье и Слатину, где им приготовлены были и постилка, и пища, и разместились они в 20 домах, только носильщики голодали и еще третий день, не получив ничего, кроме 1/3 ф. хлеба. Для лечения их через неделю явились 9 человек братьев Иличковачей, которые давно уже практикуют эту профессию — перевязки ран, складывания костей, вынимания пуль и вообще лечения раненных. Отряжены были люди для ведения хозяйства. Сначала были все голы и грязны, потом и эта часть была приведена в порядок, когда из Цетинья прислали белье и все спальные принадлежности. Пища была отличная: по 1 1/4 ф. мяса и столько же пшеничного хлеба, кофе и ракия. В помещениях наблюдалась чистота и следили за хорошею вентиляциею. Нужно отдать полную справедливость Божу Петровичу в том, что он всю заботу приложил к тому, чтобы поставить в возможно лучшее положение раненных.

Таким образом, умение доморощенных хирургов, хорошее содержание раненных и уход за ними сделали то, что раненные наши стали быстро поправляться и выздоравливать; так что, когда вторичный бой дал нам еще более 70 человек, то от первого боя осталось мало, и новые могли разместиться без натяжки в тех не самых домах. Из 200 почти раненных умерли в течение лечения двое, и двое умерли тотчас, как только были принесены. Для окончательного излечения человек 50 переведено и перенесено в госпиталь в Подгорицу, [27] где некоторые остаются еще и теперь. Благодаря внимательному уходу, между раненными не появлялась никакая болезнь, тогда как в окрестности и в войске был спорадический тиф.

Отрадно было также видеть хорошее отношение к раненным домохозяев, не смотря на крайнее стеснение, которое пришлось им терпеть, и даже на ущерб, понесенный им, так как для отопления порублено у всех много лесу, а у иных в начале взяты были безвозмездно солома и сено; иные при всем том давали еще им свои покрывала, покуда не принесены были из Цетинья.

В характере раненных, рядом с терпеливостью перенесения боли от ран, я заметил некоторую требовательность. Так случалось, что не доставало водки, (иногда негде было и купить), раза 2 выдавали мяса по 1 литре (не много более 1/2 ф.) — и жалобам не было конца. Жаловались, что не дают табаку, тогда как следовало запретить вообще куренье, потому что множество из них страдало от кашля, от чего кашель усиливался и еще больше бередил раны. В этом отношении черногорцы избалованы были русским обществом Красного Креста, которое содержало раненных, можно сказать, с роскошью за то всякий черногорец, побывавший на его попечении, не может вспомнить об нас, чтоб не расточиться в похвалах и благодарности. А какое теплое воспоминаение осталось о сестрах милосердия! И как это пришлось по характеру черногорцу называть сестрою ухаживавшую за ним женщину, когда для него, после матери, нет существа ближе сестры.

Чтобы не возвращаться более к раненным, я забежал вперед и оставил общий ход жизни войска, тогда как здесь также есть, что отметить.

Забота о раненных всецело ложилась на людей, стоящих вне войска. Войско же, отправив своих раненных попрежнему предавалось обычной лагерной жизни с ее бесконечным досугом, нарушаемым тревожными ожиданиями нового боя, с ее вечерами, сопровождаемыми шумной беседой, воспоминаниями о старине и недавнем прошлом, рассказами о себе и других в только что минувших двух боях, песнею после под гуслу, хорошей выпивки и сытного ужина. За исключением помещения, которое было почти под открытым небом, содержание войска было хорошо; 1/2 оки пшеничного хлеба и столько же мяса; а из бараньих шкур для плохо одетых пошиты были [28] безрукавные куртки шерстью вверх или вниз; как кому заблагорассудится. Местным васоевицким баталионам также стали давать понемногу кукурузного зерна, которое они сами мололи дома, и иногда давали мяса. Даже к холоду все как то притерпелись; хотя в пришлых баталионах стали чаще заболевания острым воспалением горла и легких и горячкой с тифозным характером.

Ближе всего, конечно, было поговорить о том, что для всякого имело самый живой интерес, о прошлом бое. Прислушиваясь к этим разговорам, я заметил, что лично о себе всякий рассказывает с азартом только в первые минуты, в момент страстного опьянения. Затем рассказывается уже по требованию кого-либо и то совершенно спокойной и без малейшего хвастовства. Правду сказать, в присутствии своих людей и трудно хвастать.

Всякий относился с должным уважением к заслуге и подвигам другого; ни тени зависти. Кому не удалось ничем отличиться, он радовался величию своих товарищей. Видно было, что все это не новички, и бой никому не новое дело. Опять и после боя такое же сдержанное, спокойное настроение, как и перед боем. Что еще больше: против арнаут ни малейшего озлобления, а, напротив, восхваление их юначества. По храбрости они ставят арнаута выше себя, а только он дикий и глупый и потому гибнет; черногорец же лукав. С каким чувством они рассказывают, как жалко было смотреть; когда убьют одного, а другой подбежит и поцелует его на прощание, или как жалостно иной молит, чтоб не отсекали нос. Жаль; а нельзя иначе: на то и бой.

Что касается лиц начальствующих, то в них еще больше этой терпимости к неприятелю. Во втором бою множество арнаут легло на нашей территории (отсечено 220 носов); поэтому воевода Марко послал им сказать, что они свободно могут убрать тела своих если не они того и сделают, то призовет из Подгорицы или Никшича ходжу и похоронить их с помощью его по магометанскому обряду.

К прогнанию пепичских и аржаницских арнаут побудила крайность: они слишком бессовестно воспользовались предоставленною им свободой. И тогда провожая их до границы в скверную погоду, (это было за день до первого боя) черногорцы на руках несли им детей, завертывая их в свои струки, и выражали [29] свое сожаления в виде упрека начальству: зачем оно так жестоко поступило с ними. Такое сожаление вызвал в них плач женщин и детей; тогда как мужчины, как бешеные , скакали на лошадях, кричали на своих челядинцев, подгоняя их вперед, и то и дело стреляли из револьверов, видимо, питая в душе злобу и в то же время стараясь показать полное пренебрежение. Простодушному черногорцу не было до того дела; ему было только жаль того, кто действительно заслуживал сострадания.

И рядом с такою гуманностью, с такою справедливостью к другому, даже к чуждой и враждебной народности, вы встречаете пристрастие племенное, несправедливое отношение к другому племени, доходящее почти до вражды, выражающееся несправедливыми отзывами друг о друге.

Когда, в первом бою так несчастно погибли кучи и братожичи чисто по своей воле, так как без команды кинулись вперед и совершенно вопреки плану погнались за неприятелем за Новшичи и даже за них, не справляясь о том, что делается в других местах; не смотря на это они тотчас крикнули: "васоевичи изменили!" Это обвинение основывалось на том, что васоевицкий баталион не поддержал их. Но он и не знал, что они бьются и еще меньше мог предполагать, что они зайдут так далеко; тогда как братожичи знали об отступлении того баталиона и потому обязательно должны были не идти дальше.

Явное негодование было заглушено; но враждебное настроение осталось.

Во второй бой кучи и братожичи не были посланы в помощь тодорову васоевицкому баталиону; они защитили только после баталионы пена Дюка и Трифунв, которые помогали Тодору. Васоевичи объяснили это нежеланием помочь. "Марко — говорили они — сам куч и потому жалеет своих". Этого не было: из куч и братожичей опять было сравнительно с другими довольно раненых, хотя не было убитых (убит один как-то случайно, в середине войска вблизи Марка); и они действительно спасли два баталиона, хотя, правду сказать, их можно бы действительно пожалеть, потому что после первого боя от этих двух баталионов осталось только немного больше половины.

В прежние времена все черногорские племена враждовали одно с другим из-за увуого-нибудь случайного убийства и по [30] нескольку лет воевали, вследствие чего на несколько лет не было прохода одному племени через землю другого. Теперь этого нет; государственное начало одержало верх над племенным; но оно не должно остановиться на этом; ему предстоит задача примирить эту вражду, не довольствуяся одним преимуществом, и отчасти оно уже идет к этой цели. Но среди племени есть также воюющие элементы — род с родом.

Это одно из несчастнейшх явлений в жизни Черногории, о котором в другом месте мы поговорим подробнее; теперь же мы остановимся на нем, как на явлении, имеющем связь и с военною жизнию.

Неудивительно нам то, что всякую неудачу никто не хочет принят на свой счет и старается свалить вину на другого. Естественно, что, при племенном антагонизме, одно племя сваливает на другое; при вражде родов, эти последние обвиняют друг друга. Меня поражает в этом случае грозное слово: "измена"; т. е. умышленная выдача с целию погубит окончательно или заставить жестоко пострадать или же скомпрометировать, опозорить.

Это там часто повторяется в боевой истории Черногории, что невольно задумаешься над вопросом: "Уж и в самом деле не Вуки-ли Бракховичи действуют во всех этих несчастных случаях?"

В тех случаях, которые мне известны, я вижу только ошибки, из которых часть падает на отдельные лица или отделы войска, а часть составляет указанный выше недостаток военной системы, именно недостаток единства плана и тесной связи частей войска. Правда, иногда черногорцы быстротою движений совершают чудеса, но план должен основываться не на форсированных действиях, особенно когда войска истощены и неблагоприятны местности, а на рассчете нормальных движений и усилий. Думаю, что измен этих в настоящее время и не бывает. Но для меня фатально в этом случае даже допущении мысли о возможности измены, что я заметил и в целой сербской истории.

Вук Бракхович, каким он является в народном предании (конечно, несогласный с историей), есть тип, созданный болезненно направленной фантазией сербского племени, вследствие многих страданий, претерпенных им от чужих и своих; этот страшный призрак от косовской битвы до последнего [31] времени не перестает, пугать без того запуганную народную фантазию и заставляет подозревать измену там, где ее нет и не может быть.

А, вместе с тем, возможность такого представления в народной фантазии должна иметь также свое основание. Она заключается в том, что до сих пор сербский народ поделен на части, и никто не видит, где его настоящее отечество: в Сербии или в Черногории? а, может быть, и в Австрии. И с какою легкостью совершаются здесь переходы из одной земли в другую, как легко переменять одно отечество на другое. Да и не все ли равно в самом деле? Это частный космополитизм т. е. поделение отечества на несколько земель — ведет к некоторому индиферентизму по отношению к отечеству. И недостаток этого чувства развязывает человека перед его временным отечеством. У большинства здесь привязанность к племени и роду гораздо сильнее, чем в целой Черногории. Это сознают инстинктивно все, и потому так легко, также инстинктивно произносится обвинение в измене. Короче сказать: кто указывает на недостаток патриотического чувства.

Если некому было оплакивать павших в первом бою куч и братоножичей на месте, то страшными рыданиями, как рассказывают, огласилась Подгорица; потом, проходя через Братаножичи, спустя два месяца, я всюду слышал, так называемое, куканье — причитанья по покойнике, сопровождаемый истерическими криками и плачем. А после второго боя — закукали — косоевицкие жены. Каждый день от зари начинается это куканье и продолжается почти до полдня. Однажды, проходя от Андриеницы в Краме, где на моем попечении находилась несколько тифозных, я слышу страшный крик мужским голосом, как будто на кого-то напали, и он призывает на помощь. Невольно останавливаюсь и хочу идти туда, но на пути спрашиваю, что это такое: "Это кукает Дрндар — отвечает мне — отец того момка, что замерз в войске". Страшное впечатление производит это куканье: сначала идет причитанье, т. е. перечисление заслуг умершего и выражение того, что потеряли в нем — юнака, брата, сына и т. д. и потом, как припев идут крики: "Ой-ай!..." Эти крики идут из глубины груди и там сильны, что слышатся на далекое расстояние и прерываются по временам плачем и стонами, доходящими до истерики. Рядом с истинным чувством тут есть, конечно, доля обрядности. Поэтому, как [32] обряд, оно производит неприятное впечатление и более благоразумные люди его сдерживают; а в войске он теперь, положительно запрещается, потому что нехорошо действует на дух войска. Та же мера применяется в Цетинья и в других городах. При этом есть еще один безобразный обычай — царапать себе лицо до крови в знак сожаления.

Есть, однако, женщины, которые в этих случаях выказывают удивительную твердость духа. Мне случилось быт при похоронах одного братоножичского офицера, Божи Перутина, умершего на четвертый день после того, как его принесли в лазарет. Мать застала его еще в живых; она провела с ним ночь, и потом он умер у нее руках; умер тихо, точно заснул. Что было в первый момент, не знаю, но при похоронах она распоряжалась всем, как ни в чем не бывало. Исцарапала и она себе лицо, рыдала несколько минут над могилой, но потом, тут же обратилась ко всем с речью, которая могла быть вложена в уста любой древней римлянки: "Я схоронила теперь второго сына; вместо него я имею внука, который не будет хуже его: а вот и третий — говорила она, указывая на парня лет 17, ее же сына, который пришел с ней — пусть и он умрет, только тою же славною смертию, как его братья. Верьте — произнесла она весело — мне и его не жаль, если то нужно для пользы господаря (князя) и его державы, и если так судил Бог. Не будь у меня внука, я и сама пошла бы вместе с ними; а теперь нужно поднять на ноги еще одного сокола: пусть он отмстит Божа Перутина."

Высокая фигура ее приняла какую-то торжественную позу; выражение лица спокойное, как у классической статуи, черты несколько суровые, голос мужской и твердый. Как мало разницы между этой женщиной, пришедшей оплакивать сына, и стоящими у его могилы его товарищами только что воротившимися из боя и едва умывшими руки после кровавой резни.

Воротившись на Андриеницу, она угощала водкой собравшихся сослуживцев своего сына. Ни тени горя не было заметно в ее лице; она продолжала говорить в духе приведенной выше речи, а гости вспоминали все, что зналось из жизни только что схороненного Божа и его брата, и давно уже погибшего отца.

Все кончено: одним нужно отправляться в войска, или домой. Тут только она обратилась ко мне тихо: "Нет-ли у тебя того порошка, которого ты давал моему сыну, чтобы спалось? Вот [33] как пошла из дому не спала трое суток; боюсь, не сойдти-бы с ума."

Это не единственный пример; таких матерей вы найдете в Черногории много. Это тип, созданный жизнию и всею историей Черногории.

Но судьба черногорской женщины, будь она мать, жена, сестра, никогда не снимать с себя траура, вечно кого-нибудь оплакивать. До сих пор я не встречал ни одной женщины, которая пела бы веселую песню, а встречал их много. Как скоро женщина остается одна — пасет стада или идет с ношей издалека, она всегда почти поет; но вслушайтесь, что она поет: это тужба, куканье по умершем или по умерших. За то и научились он складывать эти песни. Иная прямо, без всякой переделки могла бы быть занесена в "Горский Венец", замечательное произведение последнего владыки Черногории и поэта Рада.

И так удел всего черногорского народа — одной половине вечно биться и гибнуть, другой — сиротствовать и оплакивать погибших. Такая жизнь создает народу юнаков, но убивает в нем все остальное: гражданственность, общестненность, семейственность, вкус и т. д.

Гусиньская экспедиция стоила Черногории громадных средств, а цель все-таки не достигнута: она остается в прежнем положении и теперь, т. е. должна готовиться к новой войне и новым жертвам.

П. Ровинский.

Цетинье, 1880 15 марта.

Текст воспроизведен по изданию: Черты из боевой жизни Черногории // Русская мысль, № 6. 1880

© текст - Ровинский П. А. 1880
© сетевая версия - Thietmar. 2013
© OCR - Бычков М. Н. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская мысль. 1880

Мы приносим свою благодарность
М. Н. Бычкову за предоставление текста.