ПОПОВИЧ-ЛИПОВАЦ И.

ЧЕРНОГОРСКИЕ ЖЕНЩИНЫ

XI.

Приближаясь в дому жениха, свадебный кортеж встречает мать жениха; она расстилает на порог дома шерстяное одеяло, по которому должна пройти невеста. Этот обычай имеет символическое значение: язык невесты должен быть мягкий, как шерсть, и не болтливый.

На пороге встречает ее женщина или мужчина, который держит младенца мальчика: невеста должна поцеловать его и погладить. Этот обычай имеет, по мнению народа, большое значение для будущего потомства невесты; благодаря ему, у новобрачной будут рождаться все мальчики — единственная отрада черногорской семьи. В некоторых местностях новобрачная должна обернуть младенца вокруг головы два раза.

Г-н Гопчевич рассказывает в своей книге, что отец жениха дает новобрачной румяное яблоко, которое она должна из всей силы перебросить через крышу дома, и что неудача в этом случае считается за дурное предзнаменование. Но обычай передан им не вполне верно. Яблоко, действительно, бросают, но не через крышу (это часто физически невозможно, по высоте домов), а просто — куда придется.

Исполнив эти церемонии, новобрачная входит в дом. В Цермнице и в Градишканевом округе новобрачная подходит прямо к разгоревшемуся костру или печи и смотрит на горячие уголья, чтобы у ее детей были черные глаза.

Между тем, гости садятся вокруг стола и после священнического благословения принимаются за кушанья и речи, [637] аккомпанируемые выстрелами. С наступлением ночи, они ложатся спать, где кто знает.

Но что с женихом и невестой, которая ничего не ела и не пила, прислуживала гостям и ни слова не перемолвила с мужем? Не пить и не есть — опять старый обычай, и до того распространенный, что даже сложилась поговорка: «чего не ешь, точно приведенная недавно невеста». Этот обычай многие объясняют так: новобрачная в первый день брака должна только служить своим гостям, которые, оставляя ее, разнесут по горам и долам хорошее мнение о молодой хозяйке.

В землях сербского племени сохранилось до сих пор много оригинальных обычаев относительно начала брачной жизни, обычаев отличающихся большой патриархальной непосредственностью. Их много пересказано в книге известного ученого Богишича (1874). Прибавим несколько подробностей из обычаев черногорских.

Черногорский ужин окончился. Сваты и гости собираются спать. Два шафера берут невесту за руку и ведут ее в отдельную (а если таковой нет, то в общую) спальню. Она раздевается до рубашки, шафера следуют ее примеру. Раздевшись, они ложатся по обе стороны молодой женщины. Такая церемония продолжается три дня, в течение которых жених даже и не разговаривает с невестой. Этого мало. У вас есть примеры, что муж целый год и больше не вступает в супружеские права. Песня, с эпическим преувеличением, говорит о девяти годах:

“Ево има девет годиница,
Како си ме удо, мила майко,
Иош я не знам, што е мушка глава".

(Уже девять лет прошло с тех пор, как ты выдала меня, моя милая матушка, а я все еще не знаю, что такое мужчина).

Но Боже сохрани, чтобы шафера осмелились употребить доверие во зло. Некоторые писатели-путешественники утверждают, что шафера часто нарушают святость этого обряда, но я могу положительно уверить, что таких примеров не существовало и что шаферам, обыкновенно близким родственникам, это и в голову не приходит. Когда я старался узнать символическое значение этого обычая, то получал различные объяснения — и больше всего такое: «пусть будет невеста в продолжение своей жмени так же целомудренна со всеми мужчинами, как была целомудренна с шаферами». Мне кажется, этот обычай просто [638] остаток существовавшего в древности сожительства братьев мужа с его женой.

Этими тремя днями еще не оканчивается испытание новобрачных. Четвертую, пятую и даже шестую ночь ложится с невестой мать или замужняя сестра жениха, а за их отсутствием какая-нибудь пожилая родственница, как во всем уже опытная. Цель их — подучит невесту относительно бранной жизни. Сам жених точно также не только стыдится, но и боится приступить в первую неделю к своей жене. Ему также бывают нужны наставления и поощрения... Часто бывает, что невеста, заслышав приближение мужа, моментально убегает во двор; тогда мать, сестры и т. п. убеждают ее вернуться:

"Ид', невjесто скоро доведена
Не стиди се своег домачина:
Домачин те за то и доведе,
Да му шикаш у колjиевци сина”.

(Ступай, недавно привезенная невеста, не стыдись своего мужа; муж затем тебя и привез, чтобы ты убаюкивала ему в колыбели сына).

Фриллей и Влахович допускают неверность, когда говорят, что шафера, гости и сваты, уезжая или ложась спать, передают невесту жениху, и что черногорцы вообще потеряли смысл вышеприведенных почти «мифических» обычаев. Правда, свадьба черногорца, совсем бедного, продолжается не долго, но в массе народа описываемые обычаи держатся еще крепко.

Рано утром, на следующий день, невеста встает и приготовляет воду для умывания и кофей. Когда встанут гости и родня, она должна им услуживать: помогать при умыванье и проч. всем, кроме мужа; за ее услуги более состоятельные дарят ее деньгами,— а весь этот, обряд носит у нас название «полjевачины». Затем она должна убрать все кровати, кроме своей собственной. За ней смотрят сестра или мать жениха вплоть до того дня, когда новобрачная вполне вступит в семейную жизнь.

Как раньше сказано, народ презирает женщин безнравственных: что же делается, если открывается это в новобрачной? Сам черногорец, как строго-нравственный человек, считающий недостойным юнака даже в молодой мужской компании рассуждать о подобных предметах, как я думаю, и не понимает, что такое девственность, как медицинский термин. Для европейца это может показаться странным, но оно вполне [639] естественно ли того, кому знакомы нравы еще первобытно-патриархального народа. Но если и найдется черногорец, понимающий, что его жена провинилась, он, об этом никому не говорит из боязни товарищеских насмешек. Он даже просит свою мать, сестру или родственницу держать — что они знают — в строжайшей тайне, но за то не раз упрекнет свою жену, говоря: «берегись! обрублю нос, если ты будешь такою, какою была раньше». Основываясь на народном праве, он может вполне безнаказанно убить своего соперника и отрезать конец носа неверной жене, если застанет их на месте прелюбодеяния.

Предки наши более строго относились к распутным женщинам — «каменовали» их. Несчастная погибала под кучами камней, бросаемых самыми близкими родственниками. Но с смягчением нравов, черногорцы заменили обычай «каменования» отрезыванием конца носа. Комично, в последнее время, по мере сближения черногорцев с другими народами, значительно испортились и их нравы,— и если бы соблюдались обычаи, то пришлось бы увидеть в Черногории не одну безносую женщину.

В народных песнях сохранились указания на ту неумолимую строгость, с какою народ относился к преступным женам. Так, напр., в «Женитьбе короля Вукашина» мы видим измену жены воеводы Момчила, молодой и красивой Видосавы, прельстившейся обещаниями короля. Но король, умертвив Момчила, раскаялся, а Видосару, как неверную жену, возненавидел. Он приказал своим слугам привязать ее в хвостам лошадей и растерзать. В песне о «Бане Милутине и Дуке Херцеговце», Милутин, уехав на войну, оставил жену Ивонию с двоими детьми. Но Ивония убежала с Дуком Херцеговцем; Милутин, возвратившись домой, нашел свой дворец пустым и в развалинах, а в них свою милую сестру Елиду. Елрда ему объяснила, что всему виной его жена, что она увезла его сыновей. Рассерженный Милутин отправляется во дворец Дуки, встречается с Дукой и убивает его. Икония хотела бежать, но ей не позволяли этого сделать ее же родные сыновья. Они выдали мать раздраженному отцу, который и поступал с нею следующим образом: приказан закутать Иконию в кусок полотна, намазанного салом и дегтем, и потом зажечь ее, он хладнокровно любовался этим зрелищем, попивая из кубка вино. [640]

XII.

В течении нескольких дней новобрачная вполне освоивается с своим новым положением и с новыми сожителями. Занимаясь обычными домашними работами, она ожидает визита родственников. Народ не установил известного дня для таких визитов; но обыкновенно они совершаются не ранее трех дней, смотря по погоде и обстоятельствам. Установлено только одно — именно, что брать и мать непременно должны посетить свою дочь и сестру. Приезжает и отец с кем-либо из родственников, которые с собой привозят в подарок большой хлеб, ветчину и другие подарки, разумеется, если они люди состоятельные. Мать часто дарит новобрачной красивую, вышитую шелком и золотом рубашку, которую она уже давным-давно приготовила на итог случай, но тщательно скрывала от дочери, из желания сделать ей сюрприз. После обмена подарков следует обед; время после него новобрачная проводит с матерью.

День проходит в веселых беседах «уз гуслярни звон». Вот и поужинали; отец жениха дарить матери невесты кусок мыла и в нем червонец, а остальным шелковые платки. Этот обычай — дарить деньгами — быть может, есть наследство времен, когда невесть покупали за деньги.

На следующее утро все дарят что-нибудь невесте и уходят домой, сопровождаемые стрельбою и песнями. Немедленно, по отправлении родственников и гостей, жених посылает за ними большой хлеб, жареного барана, а если есть, то и разные фрукты:— пусть скажут люди отцу новобрачной, что у него богатый и благородный зять.

Первый год замужства невеста одевается нарядно; она постоянно бывает с своими шаферами или с отцом мужа на ярмарках, в хороводах, на крестинах, ходит на «крестно имя». При встрече с знакомым своего мужа, она должна целовать руку этому знакомому, а он отвечает ей поцелуем в лицо и словами: «жива была». Новобрачная целует руки и женщинам старше ее возрастом, впрочем, не всегда руки, а иногда и правую сторону груди. Девицы, в свою очередь, целуют новобрачную прямо в лицо; иногда и в руку.

В продолжение первого года новобрачная служит чем-то в роде украшения дома. Работою ее не утомляют. Но она должна вести себя скромно и своим поведением вполне [641] оправдать поговорку: «буд стидна к’о скоро доведена невjеста», «безочна у очи, а стидна преда се» («будь скромна, как недавно вышедшая замуж», «нахальная смотрит прямо в глаза, а скромная — в землю»).

Существует странный обычай, идущий в разрез с нравственностью черногорцев, в силу которого шафера имеют право публично целовать новобрачную, хотя бы в присутствии мужа. По моему мнению, в этом обычае сказывается остаток упомянутого обычая патриархальных времен: в древности шафера имели право, ни от кого не скрываясь, пользоваться молодою женою брата.

В первое воскресенье или праздник после брака, черногорка должна сходить в церковь. Ее провожают в церковь родственницы и после обедни потчуют соседей водкой. Впоследствии черногорка, хотя она и очень набожна, редко посещает церковь и в этом вполне сходится с мужчинами. Ее отвлекают постоянный труд и забота о доме, мужчин — войны. Крайне низкий уровень образования черногорского духовенства еще более способствует охлаждению черногорцев к посещению церкви. Черногорский поп до недавнего времени почти не умел читать и писать, а литургию служил на память, распевая ее точно песню. Он носил обыкновенную одежду и оружие и часто бывал знаменитым воеводой, сердаром, полководцем. В продолжение 400 лет до первого князя Даниила (1853) черногорские князья были также и «владыками», т.-е. епископами. В последнюю войну духовенство дало нам известных военных героев, как военный министр поп Илия, поп Богдан Зимонич, поп Мило и т. п. Очень естественно, что эти головорезы бывают плохими богословами и проповедниками.

За то в Черногории нет фарисейства, как нет и людей, относящихся в религии с пренебрежением. Богохульство в Черногории — вещь невозможная, и человек, который решится на кощунственное слово, всегда может ожидать неожиданности в роде пули в лоб. В Черногории божба говорится в таком роде: »Бога мы светога Петра и Василие», «аманатми», «Исуса мы» и т. п. Изменить православию никто не решится ни за какие блага в мире; точно также женщина не решится выдти за «латина» (католика). Если бы нашлась такая, она была бы во всеобщем презрении у народа. Мне, по крайней мере, не случалось видеть черногорскую женщину замужем за турком, за католиком и т. п., и рассказы путешественников, будто черногорки венчались с австрийскими солдатами, не [642] принявшими православия,— по моему мнению, пустая выдумка. Черногорец постоянно держится правила жениться только на родине, несмотря на то, что народная поэзия дает примеры заключения браков с пленными перекрещенными турчанками. Таким образом турчанка Бунина Златия вышла замуж за Сенянина Ива, предварительно повесив своего мужа башибузука, Хассан-агу. Таких песенных примеров много.

Из черногорок весьма немногие знают на память самые употребительные молитвы, как-то: «Отче наш», «Богородице Дево», Символ веры и т. п. По большей части они молятся своими словами: «Боже и Св. Троица и Богородица, помоги нам» и т. д. в этом роде, молятся не кланяясь и не становясь на колени ни в церкви, ни дома. В церкви они занимают место при входе, мужчин пропуская вперед. В глубоком невежестве черногорок виновата отчасти безграмотность «головорезов»-попов, отчасти отсутствие всяких забот о школьном воспитании девочек. Да и мальчики получили возможность учиться весьма недавно; только в последнее десятилетие, благодаря энергии князя Николая и щедрым пожертвованиям русского правительства, устроены в деревнях школы для детей обоего пола. Кроме того, в черногорской столице существует высший женский пансион под покровительством русской императрицы. Результаты возникновения школ блистательны, теперь немногие дети не знают читать и писать, а также начальной арифметики.

XIII.

Наконец, черногорка стала полной хозяйкой дома и находится в подчинении одному лишь мужу. Родители и родственники теряют над нею свои права, кроме права защиты ее в случае, если муж превысит супружескую власть, и права мести, если молодая женщина подвергнется каким-либо оскорблениям с чьей бы ни было стороны, а муж и его родственники не успели еще отмстить за обиду. Племя, в которое вошла женщина со времени своего замужства, точно также считает своим долгом защищать ее всегда и везде, как и всякого другого своего члена.

Обязанности жены к мужу по народным обычаям следующие: жена, согласно с учением св. писания, должна слушать своего мужа, как старшего. Она должна быть верною мужу, но имеет право требовать и от него того же. Муж, [643] ухаживающий за посторонними женщинами, находится во всеобщем презрении у народа, который не одобряет эти не юнацкие дела. Женщина должна следить за домашним хозяйством и между прочим приготовлять обувь мужу и детям. Первоначальное воспитание детей также лежит на женщине. Наконец, она не освобождена от работы в огородах, в поле, виноградниках и т. п. Народная поэзия дает программу всех женских занятий в таких словах мужа своей жене перед отъездом на войну: «слушай меня, моя милая жена: смотри за моим дворцом, чтобы он не опустел (не разрушился), наблюдай за моими двумя сыновьями еще не взрослыми, выдай замуж мою сестрицу, обработывай мои девять виноградников» и проч. Труд для черногорских женщин — какая-то моральная пища, он вошел в плоть и кровь нашего народа, и смело можно сказать, что нет в мире женщины трудолюбивее черногорки.

Путешественники любят повторять, что черногорка одна только усердно работает, а черногорец больше покуривает свою трубку... Но я уже раньше сказал, что такое мнение — пустая выдумка или крайне нелогичное заключение от частного к общему, от примеров черногорских главарей-старшин на Цетинье (действительно скоро отвыкающих от работы при получении чина «перяника» или «кадабавии») — к массе народа. Простой народ, очень бедный, умер бы с голода, если бы не стал сам обработывать свои поля и могла ли бы женщина вынести весь этот труд? Напротив, черногорец, если он не воин, то непременно трудолюбив, по крайней мере, в хлебопашестве; другое дело — ремесла, сапожное, портняжное и др.: они недостойны имени «юнака» и всецело предоставляются женщинам.

Не знаю, почему, но пахать не дозволяется женщинам. Для них это грех, и если нужно кого-нибудь проклясть, обыкновенно говорят: «Дай Бог, чтобы у вас пахала женщина». Или: «и Бог смеется, когда женщина пашет».

Самый тяжелый и неблагодарный труд женщин — это тасканье на плечах разных полевых продуктов, дров и других тяжестей. Именно поэтому иностранные писатели и называют женщин вьючными животными. Мужчина ни за что не позволит себе тащить что-либо на плечах, разве только в отсутствии посторонних лиц. Интересно, что масса черногорцев, уйдя в Константинополь на заработки, начинают усердно подражать своим женам, оставшимся на родине. [644]

Этот достаточно неприятный способ переноски тяжестей в то же время и единственно возможный; он обусловливается географическими свойствами местности.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Муж в присутствии посторонних никогда не обратится в жене за советом, и на вопрос: где был?— непременно ответит, как Телемак Пенелопе: «соль сеял!». Но наедине советы жены имеют большое значение, особенно по хозяйству. В отсутствие мужа, она становится полною распорядительницею всего имущества, встречает гостей, угощает их. Этот обычай без сомнения давний. В одной старой эпической песне, муж, возвратившись домой, находит, что «на крестное имя (праздник патрона дома) жена пригласила гостей, кумовьев и приятелей: госпожа «крестное имя» справляет, она и пьет в честь его и в славу его речи говорит». Словом, женщина изображается не только хозяйкой дома, но и лицом вообще уважаемым: гости сидят с ней рядом, пьют с нею вино и слушают ее речи. Какая разница с затворничеством женщины в Турции, Албании, и др.

Черногорец редко говорит с женой о предстоящих военных делах или о распре с соседом или другим черногорцем. Бывает также, что жена по целым месяцам, а иногда и годам не знает, где находится ее муж, в то время, как он, собрав «чету», ушел в гайдуки. Эта скрытность, вероятно, есть следствие войн между-племенных, где часто муж принадлежал к одному племени, а жена к другому, и зятю случалось убивать тестя.

________________________________________________

Мы не раз упоминали о той ошибке, какую делали некоторые путешественники, говорившие о мнимом рабском положении черногорской женщины. Довольно только провести параллель между турчанкой, действительной рабой, и дочерью свободных и неприступных черногорских скал. Турчанка проводит жизнь в удушливом гареме, с вечно закрытым лицом, пользуясь вниманием своего хозяина, пока ее лицо и свежесть привлекают его. Но если она надоест мужу, он имеет право, по закону и обычаю, выгнать несчастную жену на улицу, где она должна умереть с голода, как это и бывало в действительности. Турок покупает свою жену, как товар, и пользуется ею, пока она ему нужна, не стесняясь в присутствии ее покупать двадцать других, и вступая в законный брак столько раз, сколько ему нравится; не раз его первая жена [645] делается прислужницей жен более молодых. У турок женщина не имеют права участвовать в общественных увеселениях, не могут влиять на общественные и политические дела, не пользуются правом наследства, перед судом их голос, считается неравносильным голосу мужчины; словом, турецкая женщина — рабыня в полном смысле этого слова.

Черногорка пользуется полною свободою не только дома, но и везде. Она одна идет на базары, находящиеся на расстоянии нескольких дней ходьбы. Ей позволяется торговать, заключать устные и письменные контракты. Ее личность вне дома — священна для каждого, никто ее не тронет, ей будут покровительствовать все знакомые и незнакомые, особенно в случае нужды. В церковь она ходит вместе с мужчиною с открытым лицом, на хороводах она свободна танцовать с другими мужчинами. В случае обиды она может жаловаться на мужа не только своим родным, но и суду, наконец, самому князю. Обычное право дает ей возможность требовать развода. Правда, выпадают и на ее долю побои от мужа, но от этого не освобождены и другие женщины Европы, особенно в рабочем классе. Она освобождена от телесного наказания и суд никогда не приговорит ее, как мужчину, к палочным ударам; но в тюрьму ее сажают на более продолжительное время. Она не отвечает ни личностью, ни имуществом за проступки мужа; может не давать показаний против него на суде; ей даже предоставляется право говорить в его защиту, если поведение ее безукоризненно. До последнего времени женщина могла спасти мужа чрез геройское «вынимание мазии». «Мазия« — это кусок железа, раскаленного в кипятке, и вынимать его позволялось только голыми руками. Этот обычай имел место, когда суд старшин затруднялся в разрешении юридического спора, или, когда он, не отыскав настоящего преступника, взводил преступление на невиновного. Если лицо, вынувшее «мазию» (обыкновенно это был свидетель), не повредило себе рук совершенно и навсегда, то преступник считался оправданным и перед Богом, и перед судом, и перед народом. Этот суровый обычай известен всем народам, живущим патриархально, и был в большом употреблении у всех славян. Я не видел самого процесса вынимания «мазии»,— он уничтожен в начале нынешнего столетия,— но слышал рассказы, что многие оставались при этом невредимыми, чему, конечно, трудно верить. Но не в этом и важность, а в том, что черногорцы даже в тот, еще более патриархальный, период считали [646] женщину в этом обряде равноправной мужчине, чего мы не находим у турок и у других народов, у которых также практиковалась «мазия».

Разрешение развода в известных случаях, определяемых обычным правом, принадлежит племенным старшинам, но с утверждения митрополита. Если развод состоялся, то в некоторых местностях жена приносит мужу красный мужской пояс, который муж должен перерезать, после чего развод считается действительным. Свобода развода является также доказательством самостоятельности и равенства женщины. После развода жена имела право брать с собой свои вещи, т.-е. сундук, в котором она привезла свое приданое, одежду, и над которым во время супружества не имел никакого права ее муж. Она не имеет права увеличивать или продавать свое имущество без ведома мужа, но может, на случай смерти, завещать той или другой дочери. Если же дочерей нет, то сундук с вещами отправляется в родным покойницы. Если от первого брака имеются дети, а вдовец вступит во второй, то одежда первой жены принадлежит детям от первого брака, одежда второй — детям от второго брака. Если муж поступит иначе, то его строго преследует народ. Деньги, приобретенные женой от торговли домашнею мелочью, принадлежат ей; на них она обыкновенно приготовляет приданое дочерям. Если до развода прошло десять лет, то муж обязан был давать жене денежную помощь, соразмерную его состоянию и определяемую стариками, которые судили и разбирали это дело. На детей имеет право муж — и только он один; впрочем, при детях развод очень редок. До развода женщина нередко бежит к родителям, но в этом случае ее доля незавидная: народ смотрит на нее с презрением, а родители почти всегда принуждают ее вернуться к мужу, если нет каких-либо особенно уважительных причин. Но разведенная не имеет более права выходить замуж.

Кто осмелится жениться на замужней женщине, тот подлежит наказанию наравне с убийцей. То же самое ожидает мужчину, женившегося при живой жене. Случалось, впрочем, что народ, в виде исключения, ради политических расчетов позволял жениться по нескольку раз. Напр., Перо Томов Петрович-Негош, по смерти своего брата, владыки и владетеля Черногории, Петра II-го (1851 г.), и сына, наследника престола (который, будучи его единственным сыном, умер в Петербурге), вступил вторично в брак при живой еще жене, [647] женщине старой и потерявшей способность к деторождению. Но и вторая жена оказалась «неродимкой». Тогда он женился на третьей. Подобный случай считается феноменальным.

Женщина имеет над детьми власти не меньше, если не больше отца. Ее все члены дома, кроме мужа, называют сестрой, теткой, бабушкой, матерью, и только муж никогда не употребляет ее имени, заменяя его местоимением «ты» или «она». «Слышишь ты! принеси ты! эй, ты!.. Разве не слышишь»...— вот обычное обращение мужа. Этот странный обычай объясняется тем, что на первых порах женитьбы ему крайне совестно своих отношений к жене, он не может не только говорить, но и смотреть на нее, и это отношение первых дней проходит чрез всю жизнь. Жена, как хозяйка, имеет право голоса в домашних и даже в политических делах. Домохозяйкой всегда бывает жена старшего брата или мать братьев, если они живут вместе. Старшая невестка всегда имеет право сказать младшей: — «Мене су прие овдjе сватови довели. Ред ты слушати, за то си млада, я сам више у ову кучу воде довела и леба умjестила. Я сам прие овдjе кроивпролила». («Меня раньше сваты в этот дом привели. Ты должна слушаться,— на то ты и младшая, я больше в этот дом принесла воды и изготовила в нем хлеба. Я раньше здесь кровь пролила»).

Если умрут все взрослые мужчины и останутся только дети, то женщина имеет право владеть и управлять всем движимым и недвижимым имуществом. Она делается наследницею части имущества мужа и владеет его очагом; дети не могут прогнать ее. Права эти уничтожаются с выходом вдовы замуж, а опекунами имущества детей делаются близкие и испытанно-честные родственники покойного мужа. Мать вообще пользуется большим почетом, как и сестра. Сестры «заклинаются», т.-е. клянутся братом: «жив мы брат» (да будет жив мой брат).

Сохрани Боже, чтобы черногорец выбранил свою мать или тем паче ударил ее. Если кто другой выбранит его мать — тому не жить больше на свете: сын оскорбленной убьет его без всякой жалости. Подобная руготня часто доводила племена до схватки.

“Побратиме часни харамбаша,
Что je тебе, те за Вучка питаш,
Или ты je облюбио любу,
Или, ты je опсовао майку?«

(Побратим ты мой, атаман, зачем ты спрашиваешь о Вучке, разве он отбил твою жену, или обругал «твою родную мать?). [648]

Если турок называет своих жен рабами, то черногорец свою всегда: «люба жена», «домачица невjеста», «господа», «баница», «соко-жена» (люба жена, хозяйка, невеста, сокол-жена).

Ничто так не возмущает черногорцев, как оскорбление их женщин, что нередко случалось при нападениях турок на черногорские деревни, и из чего не раз выходил casus belli. Народная песня рассказывает, как известный юнак, поп Лешевич, пишет письмо Юшковичу: он может все простить туркам баши-бузукам, но не простить только турку Наргилу-алии, зачем —

“Он мы фата Пивлявке Српкине
И люби их силом на срамоту».

За это он решил выждать турок в ущельях Дуги; выждал их и перебил.

XIV.

Ни один из существующих народов не имел и, вероятно, не будет иметь столько и притом таких самоотверженных, нравственных и храбрых героинь, как наша маленькая страна, своим геройством обратившая на себя внимание всей западной Европы. Даже в английском парламенте, который так несочувственно относится к нам, знаменитые ораторы высказывали невольное уважение в «микроскопической Черногории», совершившей «гигантские дела». Но Европа забыла или не умела сказать что-нибудь в честь черногорки-воина, но справедливость требует отвести ей заслуженное место в нашей истории.

Женщина-воин,— это может показаться странным, мало вероятным. Каким образом женщина могла принимать участие в войнах,— она, которая работала день и ночь, кормила своих детей и мужа, пока он геройски защищал свои границы? Ами-Буэ заметил, что если женщины и не носят оружия, то все-таки они бывают способны отмстить за своих родных. Я могу сказать более, чем иностранец: в моем распоряжении множество фактов и народные песни. Я, наконец, лично видел войны 1876-77 годов. На основании всех этих данных, можно смело утверждать, что черногорская женщина, не только как хозяйка дома, но и как воин, займет видное место в нашей истории. [649]

Да, женщина, которой весь мир приписывает слабую нервную систему, незавидную физическую силу, нежность и мягкость характера и т. п., эта самая женщина показала себя в лице черногорки способною на всякий труд физический и нравственный; она показала свое уменье храбро и самоотверженно защищать интересы своей страны, сопровождая своего мужа, брата или отца даже там, где стотысячная армия неумолимых азиатских зверей окружала маленькую десятитысячную черногорскую армию, вооруженную чем попало, и грозила ей поголовным уничтожением,— черногорская женщина участвовала в сражениях.

После несчастной косовской битвы 1389 г., когда султан Амурат покорил большое царство сербское, оставалось еще на берегу Адриатического моря княжество зетское, под властью Бальшичей, побежденное уже впоследствии султаном Мехметом, равно как и Герцеговина, управляемая герцогом Стефаном. Иван Черноевич, из рода Бальшичей, правивший тогда Зетою, видя невозможность защищать свое княжество и подстрекаемый женою, оставил свою столицу Жабляк и удалился в горы, которые (как говорят иные) по нем и называются «Черногорией". Его сопровождало много самых богатых и известных дворян Сербии, которые презрели предложения турецких султанов, обещавших им за переход в магометанство знатность и богатство. Они предпочли удалиться в горы и испытывать там все лишения, но спасти свою свободу и веру. Мало-по-малу они образовали маленькое княжество, удивившее своею храбростью весь мир.

Образование Черногории очень походить на основание Рима, с тою разницей, что римляне были принуждены отнять силою сабинянок, а за черногорцем шла всегда верная патриотка — его жена, и здесь начинает сказываться ее историческая роль. Она не только принимала участие в сражениях, но и воодушевляла своих родственников. Эти женщины, презревшие всякими лишениями, чтобы только сохранить свою «веру и свободу», были прабабушками наших матерей и сестер, следующих теперь их примеру,— так как примеси в черногорском народе нет никакой.

Черногорские женщины не раз заставляли отступающих черногорцев снова идти в схватку, грозя им в противном случае повесить передник и дать вместо ружья прялку (то же самое сказано в § 18 уложения князя Даниила); не раз они [650] сами подавали пример, уничтожая историческим ятаганом турецких башибузуков.

«Куда вы бежите, презренные люди, пред нашим врагом турком?» говорить народная песня.— «Разве не стыд и не срам вам, разве не грешно перед Богом дозволить туркам нас всех перерезать, малолетних детей губить пред вашими же глазами, дозволить — перед вашими же глазами любить ваших жен, мучить ваших родителей, садить их на острый кол, содрать с живой матери кожу? Изменники! вы изменили вере!.. Отдайте нам, женщинам, смертоносное оружие. Мы будем драться, если у вас сил не хватает, а вы возьмите наши шелковые передники, возьмите наши прялки, и прядите, если не способны драться».

Естественно, что после таких оскорбительных слов, храбрый черногорец бросался в бой, как разъяренный лев, и обращал в бегство в десять раз сильнейшего неприятеля. Такой факт случился недавно, именно в 1862 году, в Цермнице. Известные английские путешественницы, г-жи Меккензи и Ирби, к своей книге говорят так: «Женщины, которые преимущественно занимаются земледелием и торговлей, не отставали от мужей и братьев и во время кампании. «Жаль, что она не мальчик, она была бы вторым Мирком», часто говорили горцы о сестре князя Николая, которая неизменно следовала за отцом на войну каждый раз, как он позволял ей. Женщины вообще ходили в лагерь, носили мужьям своим пищу и питье, потом возвращались домой. Но были и такие дни, когда женщины домой не являлись, потому, что когда завязывалось сражение, они оставались зрительницами его, и поощряли воинов криками: «вперед, вперед вы, сербские юнаки! за крест честный и свободу золотую».

Женщины поощряют черногорцев к битве, перевязывая их раны, восхищаясь храбрецами, упрекая трусов. С презрением встретит мать струсившего в битве сына, как говорится в песне: «Пусть ядом и проклятием станет пища, которою я тебя кормила, и пусть мое молоко выйдет чрез твои раны: потерял ты честь юнака. Дай Бог умереть тебе, как умирают женщины, от Бога, от старого неприятеля».

Мать не может страшнее проклясть сына-труса, как пожелав ему умереть естественной смертью. Точно также женщина-женщину, если хочет кровно обидеть, то говорит: «Бог дай, чтобы все твои умирали на кровати», или: «Знаю я твоих, все они помирали на кровати». И разве мог [651] черногорец после такой встречи не броситься на турок и не смыть турецкой кровью материнского проклятия?

Наоборот, если храбрецы погибают в сражении, про них поется: «пусть они погибают, пусть веселятся их матери, души детей их будут царствовать, потому что за военную славу и отмщение своих братьев и единомышленников они погибли».

Не раз черногорцы приписывали победы над турками женщинам и не мало народных песен, собранных Караджичем и лучшим сербским поэтом, владыкой Петром II, в которых обыкновенно рассказывается, что черногорка видела сон, будто турки нападут на ту или другую местность,— и что, благодаря. ее пророчеству, черногорцы одерживали верх над врагами. Для примера я приведу одну из этих песен:

На албанской границе, в деревне Мартиничах, видела сон молодая попадья, верная жена попа Радивоя, что тучи поднялись со стороны кровавого Скадра (Скутари) и спустились на село Мартиничи, а из туч вылетели молнии и лишили зрения ее и ее восемь невест (жен ее восьми шаферов). Но вот дунул ветер, в один раз с высот Пиперских, в другой — со стороны Жупи,— в третий — со стороны Слатины и прогнал черные тучи до турецкого города Спужа. Попадья рассказала свой сон мужу, а он истолковал его как предсказание о близком нападении и, встав с постели, взял свое ружье, пригласил с собою родственников и отправился во главе их против турок, приближавшихся с факелами к селу Мартиничам. Сражаясь с ними, он старался прикрыть отступление стариков, жен и детей, пока, наконец, не был смертельно ранен двумя пулями. Тогда он закричал из всей силы: «куда девались вы, мои два племянника — Стефан и Гаврило? Я погибаю, защищая отступающих, но жалею не о том; мне досадно, что я не дорого продал жизнь свою, и что турки задаром отрубят мою голову. Возьмите меня и унесите куда-нибудь, чтоб они не торжествовали». Услышав эти слова, два его племянника — во главе тридцати родственников — бросились на неприятеля, отрубили тридцать турецких голов и, прогнав неприятеля, спасли своего храброго дядю.

В это самое время паша Намик-Халим во главе 3,000 человек, с сильной артиллерией, начал блокировать маленький форт Мартиничи, в котором храбро защищались черногорцы, пока не получили подкреплений от Пиперов, Белопавличей в числе 800 чел., которые дружно бросились в ятаганы на врагов, разбили их, отрубили 160 турецких голов и, кроме [652] того, захватили еще до 300 раненых. Теперь пусть едет Намик-Халим паша в Стамбул хвастать пред султаном,— как он победил храбрых черногорцев».

В Черногории никогда не существовало военной организации — и каждый воин должен был во время войны сам находить себе и пищу и одежду. Пока он защищал границы своего отечества иногда от четырех до восьми дней ходьбы от дому, его жена или сестра приносила ему провиант и амуницию, иногда под убийственным артиллерийским и ружейным огнем. С величайшим хладнокровием подвергалась она опасности, чтобы только доставить пищу своему мужу, брату или сыну. Не раз черногорцам, окруженным со всех сторон неприятелями, оставалось на выбор — или погибнуть в последнем бою, или сдаться в плен, или умереть с голоду. Но в течении пятисот лет, турки не могли похвастаться, что видели пленного черногорца; в подобных случаях они обыкновенно предпочитают погибнуть... Вдруг, на горах показываются белые платья женщин, уже девятый день несущих на спине пуд хлеба и мяса. Как тут не пробиться чрез турецкие ряды?.. И когда черногорцы начинают сражение, женщины, вооруженные чем попало, пробиваются чрез турецкие линии, подвергаясь опасности погибнуть от своих же и турецких пуль — или попасть в плен к туркам. Иногда так и случалось. Пробившиеся оставались с своими мужьями и братьями на все время осады, заряжая ружья для родственников, и по временам заступая их место, перевязывая раны, ободряя воюющих. Случается, что возле матери лежит ее смертельно раненый сын или возле невесты жених, но и в этих случаях черногорка не плачет о своей потере, она заряжает раненому ружье или пистолет и поддерживает его, пока он не выстрелит. Иногда турок уже бросается на раненого черногорца, чтобы отрубить ему голову, но она убивает врага и, затем, уносят убитого или раненого, черногорца.

Такими-то сценами вырабатывается характер черногорки, способный выносить все несчастия. Она смотрит спокойно на смерть родных — не потому, что ей не жаль их, а потому, что в силу обычая, во время сражения нельзя жалеть своих родных. Но после женщины сопровождают в могилу павших жалостными песнями..

Черногория, как известно, окружена с одной стороны Турцией, с другой — Австрией. Во время непрерывной черногорско-турецкой войны Австрия соблюдала нейтралитет, но [653] обыкновенно он приносил пользу одним туркам. Черногорцы не могли ни откуда получать амуницию и провиант: Австрия не допускала их во время войны на свои рынки. Что оставалось делать? у черногорца не было чем заплатить контрабандисту. Но женщина и здесь помогала: «Увы, жена,— говорит песня,— нет больше зарядов».— «Ничего, мой милый господарь, я пойду в Австрию, где за полстара жита (мерка) получу пять зарядов». Женщина весла два пуда на спине восемь дней — с тем, чтобы купить у австрийцев несколько патронов, которым ее муж рад более, чем золоту.

Вучедольское сражение (17 июля, 1876) окончилось; турки были разбиты и в этот день потеряли приблизительно 4,000 чел. и между ними храброго Селима-пашу с его 60-ю штаб-офицерами. Энергичный и очень симпатичный черкес, Осман-паша был взят в плен. Пять пушек, множество знамен и ружей также сделались добычей черногорцев. Словом, это сражение очень прославило и черногорцев и их главнокомандующего, князя Николая. Между прочим, и мне довелось в нем участвовать. После сражения все войско расположилось бивуаком на высотах Билеча. Можно представить себе общую радость, когда внизу горы увидели поднимающийся «белый низам»: так называли черногорских женщин. Они несли на себе вино, водку и другую провизию. И нельзя было не радоваться, когда в продолжение восьми дней мы питались в главном штабе князя сухарями и свиным салом.

Женщины живо рассыпались по батальонам, где служили их родные. Некоторые, проходя мимо меня и одного итальянского корреспондента, с которым я стоял, расспрашивали, где тот или другой батальон. Между прочим, спросила меня и одна девушка из Цермницы: «брат, скажи мне, где цермницкий батальон?» — «Вон там, девушка!» указал я ей место. Ее сопровождала старушка мать, во Марица интересовала нас более: это была замечательная красавица. Мой спутник уговорил меня вместе с ним проследить Марицу. Мы дошли до самого цермницкого батальона, все любуясь ею. Марица весело смеялась с матерью, приближаясь к батальону. И как не веселиться, когда они надеются сейчас увидеть своих! У первого же костра сидело человек десять. «Добар вече!» сказали им мать с дочерью, приняв смиренный вид. «Добра ты среча!» ответили черногорцы.— «А где Станко, мой муж?» — спросила старуха. «Убит», ответил ей меланхолический черногорец. [654] «А брат где?» спросила затем Марица.— «Убит», был ответ.

Мгновенно побледнели и девушка и несчастная старуха. Они стали похожи на статуи... Чрез несколько секунд по лицам несчастных женщин покатились слезы, но ими все кончилось. Старуха только осведомилась — «отмстил ли за смерть свою?» — «Отмстил — и юнацки!» отвечали ей.— «Сколько он убил их?» — «Четырех».— «А брат мой?» спросила, наконец, Марица.— «Он убил шесть турок».— «Ну, и пусть их... Нечего жалеть. Пусть погибают,— затем и родились... Не умирать им на кровати»,— сказали и мать-старуха и красавица-дочь в один голос.

Но вечером — часов около восьми, когда черногорцы возвращались в свой лагерь, то один из них вел пленного турка. Увидев его, несчастная мать с диким ревом и совершенно потеряв сознание, бросилась на пленного с очевидною целью его задушить, и только окружающие помешали ей это сделать, с большими, впрочем, усилиями. Тогда она начала кричать: «заклинаю вас Богом, черногорцы, позвольте мне отмстить за родных!» — «Они сами отмстят за себя по-юнацки... Они никогда не нуждались в мести за них женщины», отвечали ей.

— Пожалуй, вы правы,— сказала она, наконец, успокоившись.

Спустя несколько времени, им была принесена окровавленная одежда убитых, которую они берегли, как святыню, и над которой исполняют обряд — «покойнице», обряд оплакиванья, в своей деревне.

XV.

«Посестримство» встречается в Черногории довольно часто, и это опять указывает на уважение, которым пользуется черногорская женщина. Иначе юнак никогда не согласился бы предложить женщине братский союз. Старая песня часто рассказывает, как богатырь-гайдук заклинает женщину помочь ему и вместе с тем сделаться его посестримою. У знаменитого Бралевича Марка была не одна посестрима. Я сам лично видел в Черногории юнаков, у которых были посестримы. Гайдуки при набегах на турецкие города или деревни особенно нуждаются в помощи женщин, содержащих по большим дорогам «керчмы» (кабаки). [655]

«Заклинаю тебя Богом и св. Иоанном, сестра кабатчица Иела,— говорит в песне юнак,— спрячь меня сегодня у Удблины, не выдавай меня туркам. И спрятала она его до вечера, а когда зашло солнце, она отворила двери подвала и пустила с Богом побратима».

Черногорцы, выбирая себе посестриму, стараются, как и при выборе невесты, чтобы она была незапятнанной репутации и происходила из храброй фамилии. Посестримство заключается в том случае, когда женщина спасет черногорца во время схватки, какое бы ни было за ним преступление, будь он даже убийца ее мужа, брата — все-таки ни одна черногорка не откажет в посестримстве преследуемому врагами и заклинающему ее Богом и св. Иоанном спасти его. Заключается также посестримство при взаимной сердечной склонности в годы молодости, или при желании одного дома сблизиться с другим; заключается даже девушками. Право предложить посестримство принадлежит и мужчине и женщине. Женщина называет мужчину «побратимом», а он ее «посестримой». Любовь между ними — вечна, изменить друг другу — значит совершить величайшую низость, и такие люди подвергаются всеобщему презрению.

В последнее время посестримство заключается реже, чем в начале столетия. Один черногорский сотник, лет семидесяти от роду, рассказывал мне,— как он стал «побратимом» Стане Янкович в Цеклине: «Я знал эту девицу,— говорил он,— уже несколько лет; она очень мне нравилась. Раз я решился попросить у ее отца ее руку, но получил отказ: она еще в колыбели была помолвлена за другого. Тогда я предложил ей побратимство. Она согласилась: мы пошли в церковь; поп прочитал нам какие-то молитвы,— по окончании их, мы трижды поцеловались. Я подарил ей серебряный пояс, она мне хорошую плеть». Мужчины при заключении побратимства меняются оружием: пистолетами, ятаганами и т. п.

Бет у меня одна народная песня, переданная мне, в довольно плохих стихах, одним сердарем, без сомнения однако старая, в которой обряд рассказывается следующим образом. Спаленный юнак предлагает своей спасительнице, девушке, побрататься. Она соглашается; затем приглашают священника, который приносит икону св. Иоанна. Пред нею вступающие в братский союз дают клятву быть верными друг другу — и, по прочтении священником молитвы, обмениваются троекратным поцелуем. Этим, однако, обряд не кончается. Юнак режет ятаганом палец у своей посестрины над [656] стаканом — и, затем, таком же образом,— свой. Кровь в стакане смешивается. Тогда он говорит ей:

“Посестримо, керви смо смjешале,
Сад унакат треба ятагане”.

(Посестрима! кровь наша смешана, следует омочить в ней наши ятаганы).

Она ему отвечает:

“Богом брате, крвави юначе,
Ни сам мушко, да оружjе носим,
Но сам женско, те кудjелю предем,
Ал' чу узем от мог баба палу,
Умочит чу, да je любав твердья”.

(Богом данный брать, кровавый юнак! Я не мужчина, чтобы носить оружие,— для меня, как для женщины,— куделя и прялка,— но я возьму у отца саблю и омочу ее: пусть любовь будет крепче).

Затем обряд заключается:

“Тад се млади три пут полюбише
Руйну кровцу из чаше попише”.

(После этого “молодые” (побратимы) еще трижды поцеловались и выпили красную кровь из стакана).

Случается, как редкость, что черногорцы заключают побратимство и с турками. Напр., князь Николай имеет одного «побратима» — мусульманина в Никшиче. Что касается заключения «посестримства» черногорки с турком, то подобных примеров я не знаю, хотя в народной поэзии и такие встречаются.

Отношения между «побратимами» и «посестримами» те же,— что и между родными братьями и сестрами. Обязанности каждого заключаются, между прочим, в мщении за смерть или рану другого. Братья и сестры их не имеют права заключать между собою брак.

________________________________________________

Все славянские народы отвели женщине почетное место в национальной поэзии, сербы — особенно. В народных сербских песнях женщины являются и в мифических образах, то «вилами», то «вештицами», то «морами»,— и в прежние времена с настоящим религиозным значением.

Вила (русалка) обыкновенно является, в представления» народа красивою молодою женщиною, в белой одежде и с распущенными волосами. Есть вилы водяные, которые живут в ручьях, реках, озерах; есть лесные, обитающие в [657] густых тенистых рощах; третий вид составляют облачные. Черногорцы не считают их чем-нибудь недосягаемым, не придают им сказочных совершенств. Черногорская девушка, например, может быть и умнее, и красивее «виды». Вилы доступны смертному человеку; если он хочет завести с ними знакомство, они его не чуждаются. Мужчины и женщины не ряд заключали с ними «посестримство». Вила, «посестрима» Кралевича Марка, спасает его от смерти в поединке с знаменитым турецким богатырем Мусой Кесенджием, упрекая его, в то же время, зачем он затевает поединок в воскресенье, ибо это грешно. Таким образом, народ считал вил не только патриотками, но и благочестивыми. В народной песне жена Ивана Радуловича говорит виде: «послушай меня, вила, по Богу посестрима, скажи мне, где государь мой, Радулович Иван? Не погиб ли он в кровавом бою,— в кровавом бою, отомстив за себя?» — «Черногорка, милая моя посестрима! Видала я утром Радуловича, как бьет он и разит бусурман...» и т. д.

Вила горячо сочувствует черногорцам и на каждое несчастье их смотрит как на свое собственное. Нет песни о сражении или о смерти влиятельного лица, в которых не участвовала бы, так или иначе,— если не сама черногорка, то черногорская «вила». Не раз она спасала свободу нашего народа. Так, например, однажды кричит она с высокой горы черногорскому князю: «Владыка, черногорский старшина! На тебя идет сильное войско Оттомановича царя: поспеши собрать храбрых черногорцев!» Владыка отвечает: «скажи мне, дорогая вила,— сколько воинов у врага, где он набрал их, куда идет и когда сделает на вас нападение?» Вила отвечает на все эти вопросы и исчезает. Благодаря извещению ее, спасена Черногория. В другой раз она опять спасает Черногорию чрез Лешевича Вука. «Закричала белая вила с высокого вершца, на котором жила: «послушай меня, Вук Лешевич! если пьешь ты вино в меане (корчме), дай Бог, чтобы отравило оно твои раны. Если спишь с женой в кровати, вдовой бы осталась жена твоя. Вставай же скорее, вооружайся! Наступает на вас сильное войско все удальцов — турок отборных».

Не раз случалось, по народным песням, что «вила» таскала молодых людей в свои убежища, устроивала вокруг них хороводы с песнями, не раз она и сама решалась разделять с богатырем брачное ложе. Правда, в последнее время установилось мнение, что «вилы» так нравственны, что этого [658] не делают, но одна песня рассказывает, как вила женит своего сына и выдает замуж дочь, хотя и не объясняется, откуда взялись у нее дети. Есть, наконец, и прямые указания. «Отправился на охоту молодой боярин Секула,— рассказывает песня.— Ходил он по горам и по лесам и вдруг напал на молодецкое «побоиште» (место, на котором разыгралось когда-то достопамятное сражение). Оно же было убежищем вил, которые в это время танцовали. Одна из них понравилась Секулу. Схватил он ее,— а она просить, заклинать: «отпусти ты меня, молодец,— я подарю тебе за это три вещи: дружина твоя будет уважать тебя, жена твоя родит тебе сына, сабля твоя будет всегда уничтожать турок». Но Секул не согласился, увез вилу и подарил ее своему дяде».

Вилы строят даже города:

«Город построила белая вила не на земле и не в небе, а в туманных облавах. В городе этом трое ворот: одни ворота из бархата, вторые — из жемчуга, а третьи — из чистого золота. Там, где ворота из бархата, вила замуж дочь выдает, в воротах из жемчуга — вила сына женит, в воротах из чистого золота — вила сама сидит».

Не раз на эти города нападает сильное турецкое войско и хочет взять их приступом. Она защищается — и всегда победоносно.

В противоположность ведьме, вила является покровительницею семейной любви и согласия.

«Вила смотрит в облака, где громы с молнией играют, точно милая сестра с братьями родными, как невеста с двумя своими шаферами. Но молния обыграла гром, и сестра родная — родных братьев, а невеста — милых шаферов... Это виле приятно было!»

Нижеследующая песня передает воззрения народа не только на жизнь вил, но указывает еще на основную мысль сербской истории.

«Однажды ввечеру лег спать пастух под деревом. С ним никого, кроме стада и обычного оружия, не было. Молодцу не спалось; он взял гусли и начал петь «уз гуслярни звон» песню. Через несколько времени, он неожиданно уснул и почти тотчас же проснулся. Но картина уже изменилась. На востоке взошла заря, вслед за нею — солнце, и вдруг оно скрылось; ночь наступила по-прежнему. Девушка необыкновенной красоты явилась пастуху. «Не бойся меня,— сказала она,— я не из твоих врагов, я посестрима твоя — вила с [659] Ловченской горы, коренная черногорка». И, убрав цветами свою лошадь, покрыв ее блестящим покрывалом, посадила на нее пастуха и понеслась, вместе с ним, на верхушку Ловчена. Чудное зрелище увидел там черногорец! На троне, в светлой одежде, сидела царица; в ее взгляде блистала радость; вокруг стояла толпа народа. Над ними носился венец; соколы и орлы, схватив его, возложили на голову царицы. Все пели, ликовали. Вдруг произошло нечто странное... Стало темно, вместо музыки и песен понеслись стоны и вопли... Заплакали глаза у царицы, завяли и печально склонились цветы ее венца. Они покрылись кровью: это была кровь потомка великого Немани. Цареубийца Вукашин сел на сербский престол; ряд несчастий постиг царство. Грустно пели вилы, но вскоре песня сделалась веселее и зазвучала о битвах черногорцев с турками, мало-по-малу исчезали следы крови с венца у царицы, ожили и расцвели некоторые цветки на нем. Наконец раздался самый голос царицы: «стыд мешает мне жить: как подумаю я, несчастная мать, что турок предписывает мне законы... Ах, долго ли продолжаться этому!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Вештицы» (ведьмы) — олицетворение дурных свойств женщины. Это — женщины, заключающие в себе нечто дьявольское в буквальном смысле этого слова, какую-то частицу из дьявольского существа. Во время сна она превращается в вампира и летает по домам. Найдя человека спящим (вампир особенно любит детей), она немедленно прокалывает ему левую грудь, съедает сердце и затем закрывает рану. После этой операции, одни умирают,— другие живут ровно столько времени, сколько присудит «вештица». Смерть их, во всяком случае, та, на которую «вештица» обрекла их. Вештица не ест белого луку и даже боится самого запаха. Белый лук, поэтому, постоянный спутник очень многих черногорцев. Им намазывается грудь для защиты от «вештиц».

Вештицами обыкновенно бывают старые женщины, молодые в данном случае вне всяких подозрений. Живут они между людьми и, раз сделавшись «вештицами», навсегда остаются такими, если только не хотят исповедаться, признаться в своем ремесле. В последнем случае, они перестают вредить людям и даже становятся лекарками укушенных «вештицами». Ночью вештица, летя по воздуху, блестит как огонь. Обыкновенно они слетаются на гумнах.

«Вештицы» и «мори» преследуются народом. Им приписывается всякое зло, постигающее страну. Особенно их [660] винят в эпидемических болезнях, от которых умиряют маленькие дети. Этим и объясняются крутые меры, какие принимал народ против «вештиц» или, лучше сказать, подозреваемых в вештичестве. Такие меры особенно практиковались в Герцеговине. Чтобы узнать, кто в деревне вештица, собиралась деревня и, под председательством старшины, решала: «так как проклятые вештицы едят наших детей, то пусть каждый завтра утром приведет жену и мать на речку и там увидим, кто из них вештица». Утром все женщины престарелого возраста приводятся на речку. Каждый вяжет своих поясом и бросает в воду. Затонувшие вытаскиваются и освобождаются, как невинные, но если которая-нибудь держится на воде, то все считают ее за «вештицу». Богишич рассказывает в своей книге, что в 1857 г. турки заставили православных из города Требинья проделать подобную операцию над их женщинами и, что, так как семь из них остались на воде, вследствие наполнения водою их платья, то турки хотели их «каменовать», но, благодаря просьбам и подкупу, согласились, чтобы православные пригласили архимандрита Дучича, пред которым семь женщин, признанных виновными, должны были поклясться св. евангелием, что они перестанут быть «вештицами». В Черногории этот обычай более не существует, но на границах кое-где секретно практикуется.

Обыкновенно думают, что «вештица» может повредить ребенку только из своего племени. Но бывали случаи, что племена вступали между собою в ожесточенную борьбу из-за того, что «вештица» одного племени будто бы съедала ребенка из другого племени.

________________________________________________

В народной поэзии и обычае женщинам и особенно вдовам дается название «кукавицы» (кукушки). «Закуковала черная кукушка в городе Скадре, на Бояпе, где уж многие куковали от сербских рук и оружия, но и есть ей отчего куковать: немного прошло времени, как она стала женою, а теперь сделалась черною вдовою, черною вдовою-кукушкою».

Черногорцы считают кукушку хотя и птицею, но священною, и никогда не согласятся убить ее, несмотря на то, что она предвестница печали и скорби. Перелетая через чей-нибудь дом, она возвещает ему несчастье. Откуда взялась кукушка, объясняют различно. Одни говорят, что брату надоел вечный плач сестры и он обратил ее в кукушку, другие — наоборот, [661] что сестра потеряла брата и до того плакала, что сделалась кукушкой. Третьи придают ей религиозное значение. Когда кого-либо оплакивают — мужа или брата, обыкновенно начинают словами: «что теперь буду делать, черная кукушка, без него, без молодца? Ку-ку! ку-ку!»

Заплакала черная кукушка
В Чевских кровавых горах:
Это не была черная кукушка,
Это была черная вдовушка.
Шесть лет она плачет по Станку,
А на седьмой из-за Станка зарезалась...

Сестра плачет по ровному брату,
Из жалости она с ума сошла,
В сумасшествии из дому ушла
И в Зете холодной она утопилась.

Как сильно жалеет черногорка своих ближних, видно из полуварварского обычая, который существовал во всей Черногории до князя Даниила I (1857 г.) и который, несмотря на усилия ныне владеющего кн. Николая, еще не совершенно уничтожился в некоторых отдаленных краях, соседних турецким областям. Женщины из сожаления к родным царапали свое лицо и резали свои черные кудри. Мне лично пришлось видеть в прошлую кампанию 1876 г. в Банянах, как на могилах убитых красовались соломенные кресты, украшенные разноцветными материями, из которых висят густые и длинные волосы.

Женщины сопровождают храбро-погибшего воина своими монотонными, но полными содержания песнями. Это — «куканье», или «покайница». Покойник лежит на кровати; женщины, приходящие отдать ему последний долг, поют сквозь слезы:

Куда ты улетел, мой сокол-молодец,
Из твоего молодецкого гнезда?
Ты полетел с соколами в бой кровавый,
Где юнаки дерутся с турком за свободу,
Где турок режут — все за веру,
За православную святую;
Где из-за чести молодцы перегоняются
Из-за военной чести, из-за имени юнака.
Ты резал турок, диких бусурман,
Ты бил их, богатырь, молодец, храбрец.
Но тебя нашла турецкая пуля
И свалила она к родной земле. [662]
Но пусть ты погиб, я жалеть не хочу,
Не для того ли и на свет ты родился,
Чтобы умереть не смертью женщины,
Не на мягкой постеле, возле молодой жены,
Но на бранном поле за родную землю,
За святую нашу Черногорию.
Погиб ты, родной, оставил кукушку,
Оставил меня, черную вдову,
И еще родных четверо детей,
Четверо детей, милых сыновей.
Выростут они — отмстят за тебя,
Отмстят за тебя, ужасно отмстят.
Тебя нет больше между нами здесь;
Но за то ты сидишь в небесах,
В кружке, мой сокол, храбрых юнаков;
Там тебе почетное место выбрали,
С радостью они тебя встретили.
Там увидишь ты Милоша-атамана
Еще Ивана Сокола бана,
И Марка храброго, Груицу-юнака, и т. п.

После каждого стиха повторяют: «ку-ку мене, кукавица», и продолжают петь, указывая по очереди, определяющейся значением и старшинством, на всех юнаков, погибших на поле брани. Когда одна устанет петь, ее заменяет другая и начинает песню с новым содержанием. Мужчины слушают их со вниманием.

Мне случалось читать в рассказах иностранцев, что путешественник слышит иногда монотонную песню женщины, несущей тяжелый груз в Каттаро, сначала думает, что она поет, но потом, в удивлению, видит, что глаза ее налиты слезами; путешественник не мог объяснить себе такой странности и слезы приписывал тяжести груза.

________________________________________________

«Освета» — по-русски — кровная месть. Этот древний обычай часто бывал причиною междоусобий, продолжавшихся десятки лет и стоивших десятки, а иногда и сотни людей. Народ считает этот обычай не только за закон природы, но и за божий, и находит подтверждение в неверно-толкуемых словах символа веры: «света от света, Бога истинна». Это место народ переводит так: «света освета, Божья истина». Не отмстить своему врагу в продолжении года считается трусостью, и такого человека преследуют даже женщины обычной насмешкой: «сними штаны, надев юбки, ты не юнак, ты не отмстил, ты трус!» Даже родная мать преследует сына, [663] если он не успел отмстить за отца, брата, родственника или побратима. Чтобы читателю понять, до какой степени этот обычай, общий всем патриархальным народам, пагубен для нас, надо привести следующие соображения. Вся Черногория составлена из нескольких родов, которые связаны между собою так крепко, что, несмотря на многочисленность некоторых из них (есть роды в три тысячи человек), они не женятся в своем роде и такой поступок считали бы грехом. Если, положим, черногорец из племени Белопавличей убьет кого-нибудь из племени Цуцы, то все Цуци считают своим долгом отмстить за убитого собрата. Если нельзя убить убийцу, убивают первого встречного Белопавлича (дети и женщины освобождены от мести). Белопавличи в свою очередь убивают Цуцу, Цуцы опять Белопавлича, и так может продолжаться несколько лет, пока не заключат мир. Где убить человека — на это мало обращалось внимания. Богишич рассказывает, что однажды убили священника Лазаревича во время чтения евангелия. Я знаю только то, что черногорские священники и в церковь ходят вооруженными.

Причины мести различны. Обыкновенно или бывает бесчестье сестры, родственницы, отказ от жены после брака, затем — убийство, раны, обида и т. п. Случается, что и женщина мстит сама за себя или за своего возлюбленного.

Случается, что избегают кровной мести уплатой денег и просьбами женщин. Это обставляется следующими церемониями: собираются 20-30 человек из племени убийцы и отправляются к дому убитого. В первый раз их не принимают и они обязаны явиться в другой, в более многочисленном сборе, и, опять просить мира. Если семейство убитого согласно, их впускают и там уговариваются, сколько нужно заплатить за убитого. Обычная цена головы — 240 талеров, которые, за исключением 40, идут семейству убитого. А 40 талеров делят между собою уполномоченные старшины племени убитого. Эта сумма считалась ужасной, и не раз случалось, что целое племя не могло собрать ее. Тогда оставлялось под заклад серебряное оружие. Но чтобы договор был тверже, посылали к дому убитого двенадцать матерей с двенадцатью (если столько оказывалось) некрещеных детей. Двенадцать юнаков брали на руки детей и кричали: «прими куме Бога и св. Иована». Родственники убитого принимали и целовали своих крестных детей. Потом выходили с каждой стороны по четыре человека, целовались и делались «побратимами». [664]

Когда племена заключили мир, тогда убийца, повесив на шею оружие, которым он убил покойного, становится шагов на пятьдесят от человека, у которого он просит мира, и, пригнувшись к земле, на четвереньках ползет к нему. Последний встречает его на половине дороги и снимает с шея оружие. Обидчик целует обиженного в правое плечо, а тот его в лицо. После этих церемоний убийца созывает к себе гостей и начинается пирушка или «трапеза од вражде». Масса гостей дарит хозяина-обидчика во время обеда — кто сколько может, из желания спасти его от разорения, но за то и он должен подарить что-нибудь всем гостям со стороны убитого. Мясо, предлагаемое гостям, должно быть хорошо изжарено, чтобы не напоминало своим видом кровь убитого.

Такой же характер носит заключение мира после нанесения ран, только плата за рану считается обыкновенно в 50 цехинов, иногда сполна не принимаемых. За то в некоторых местах ружье или пистолет в серебряной оправе, из которого покушавшийся на жизнь раненого стрелял в то время, обыкновенно переходит во владение потерпевшего. Не раз случалось, что и женщины принимают участие в «освете», что они с оружием в руках мстят за убитого. Случалось множество раз, что черногорка убивала из мести черногорца. Она вполне одобряет кровную месть; у нее всегда на губах: «ко се освети, тай се посвети». Мать проклинает сына, жена — мужа, сестра — брата, если погибший собрат не отомщен. В некоторых краях женщины снимают окровавленную рубашку с убитого и хранят ее, как талисман, показывая ее изредка мужчинам и укоряя их при этом, что - они не смеют мстить. Еще немного, и женщины сами берутся за оружие. Существует также народный обычай снимать со всякого убитого верхнее расшитое золотом платье и относить в родное ему племя. Там собираются женщины, окружают окровавленную одежду и плачут нараспев: «не сердись, юнак, хоть ты погиб за свободу и веру православную, но тебя отомстят молодцы, молодцы твои родичи» и проч.

Хотя женщина и мстит за убитого, но сама она безопасна, хотя бы и была поймана на месте преступления. [665]

XVI.

Общественное положение черногорской женщины можно рассматривать с двух точек зрения: de jure и de facto. De jure женщина не участвует в сходках, имеющих политическое и общественное значение, по крайней мере, законом не признано за нею это право; de facto — она участвует всегда, то как поддерживающая, то как оппозиционная сторона. Мужчина обыкновенно показывают вид, что не придают никакого значения советам жен, но все-таки, сознавая себя нравственно обязанными им, невольно выслушивают их мнения. Примерок может служить исторический факт женского суда над тридцатью турецкими аристократами. Два брата Ченчичи и бей Любович с помаками герцеговинскими напали на село Травино в племени Цуцы. Но черногорцы разбили их и 170 человек взяли в плен, в том числе и трех предводителей. Пленников привели в Чево и начали с ними переговоры о выкупе: черногорцы очень бедны, деньги нужны им постоянно. Черногорцы все изъявили согласие на эту сделку, но женщины протестовали. «Черногорцы!— воскликнула их предводительница — послушайте голоса женщин. Ведь вы хотели раз выкупить своих пленных у проклятого Чупрелич-визиря, но он отказался; теперь обратите внимание на черных, как кукушка, несчастных вдов, потерявших позапрошлого года своих мужей. Не стыдно ли вам перед людьми и пред Богом не мстить за своих братьев? Нет, вы еще хотите выпустить турок за деньги. Но этого не будет! Этого мы не позволим!»..

После такой энергической речи, единодушно было решено погубить всех пленных, что и было исполнено.

Черногорцы не только слушают совета своих жен, но иногда не отказываются подчиняться им дарю на поле сражения» Вот рассказ г-ж Мэккензи и Ирби, которые были беспристрастными судьями:

«Жила женщина, и у нее был муж и четверо сыновей. Муж погиб знаменоносцем, который имеет большое значение и видное место в общественной жизни. Но так как в Черногории маиорат, то наследовал отцу старший сын. Не долго пришлось ему ждать случая показать — достоин ли он носить знамя перед своим племенем, как его отец. Бой начался и он в самом его начале погиб от неприятельской пули и пал на землю. Но знамя не упало: второй брат следовал [666] за ним и вырвал знамя из рук убитого (был бы великий стыд и срам, если бы это другой успел его подхватить). Но не долго и он носил знамя пред племенем: он тоже погиб. Третий брат поступил точно так же, как второй, схватил знамя, пронес несколько шагов и точно также был убит... Оставался еще четвертый, двенадцатилетний мальчик, вблизи которого находилась мать, хотевшая узнать — как он понесет знамя, перешедшее к нему по наследству от старших его братьев. Но судьба так решила, что и он сделался жертвой смерти. Как раненая львица бросилась мать к трупу последнего сына, без слез и рыданий поцеловала его еще не остывшую голову и, схватив сама знамя, понесла его перед юнацким отрядом. Отряд бодро пошел вперед, и благодаря, быть может, личной храбрости этой женщины, выиграл сражение».

Существует и еще подобный факт, с тою только разницею, что у матери погибло три сына, но один малолетний оставался еще дома, и она, чтобы сохранить знамя в своей семье, носила его во время сражения среди рядов разъяренных баши-бузуков.

Черногорцы не отнимают у женщин права на военную славу, они даже охотно рассказывают о подвиге той или другой женщины. Иногда и гусляр передает песней — что случилось в 1862 году при нашествии на Черногорию Омера-паши. «Когда турки взяли город Реку, они заметили, что из одного дома, построенного на небольшой возвышенности, правильно и беспрерывно сыплются выстрелы, так что почти каждый проходивший близ этого дома погибал. Заподозрив засаду, они послали за пушкой, между тем как несколько албанцев бросились в дом на приступ. Никто и не препятствовал войти им; в нем они нашли только одну черногорскую женщину с двумя ружьями и сыном,— маленьким мальчиком, заряжавшим и подававшим ей ружья по мере того, как она стреляла». Племя Бошковичей и сегодня гордится одной своей героиней, которая еще девушкой успела убить одного турка. Племя Негуш гордится Гордановой Лазой Перичевой, которая во время кампании 1862 г. с Омером-пашой, в схватке на Синяце близ Реки, носила ятаган и пистолеты, и храбро сражалась с турками. Очевидец Видо Бошкович сам много рассказывал мне о ней. Село Раганы тоже дало свою героиню Тару Вучинич, которая во время схватки следила за своим женихом Янком Иовановичем Вучиничем и подняла знамя, за которым бросились черногорцы в атаку на турок. Тара [667] даже и тогда не оставила сражения, когда случайно наступила на труп своего жениха.

Между прочим, село Рагамы памятно и для меня лично. Вблизи его я имел случай убедиться в необыкновенном мужестве черногорских сестер милосердия. Бой, продолжавшийся до сумерек, еще не окончился, как наши ряды запестрели живописными нарядами черногорских женщин. Одни ищут отцов, другие — мужей, третьи — братьев, и в то же время каждая носит в деревянных сосудах, «тыквицах», воду или вино, предлагаемые раненым. Свист пуль Генри-Мартини и картечи еще не замолкли,— но кому до этого дело? Черногорки, точно неуязвимые, идут впереди по стопам храбрых воинов, с своею помощью. Я с удивлением смотрел на этих женщин и особенно на одну девушку, лет четырнадцати. Приблизясь ко мне, она схватила меня за руку и спросила дрожащим голосом: жив ли ее брат — и на мой успокоительный ответ,— предложила мне напиться. Это предложение было как нельзя более кстати. Глоток воды точно воскресил меня из мертвых. «Спасибо, девойка!» поблагодарил я ее и направился за отступающими турками. Вскоре затем я явственно услышал замирающий голос смертельно раненого: «воды! воды!» Это был молодой человек, у которого грудную кость прорезало картечью, внутренности его были видны... Страшная картина! Однако девушка подошла к нему, дала воды... Он глотнул, посмотрел на сестру милосердия благодарным взглядом... и умер у ее ног...

После полночи войска собрались в Рагамы — и началось перевязыванье ран и погребение мертвых, которых было несколько сот. Женщины и здесь усердно нам помогали, пока не подошли русские врачи, Зальц и др.

Женщины с давних времен занимались ухаживаньем за ранеными, чему доказательство народные песни, напр., в сборнике Караджича:

В коляску положили Тадию,
Возле него красотку девицу:
Она рвет шелковую рубаху,
Перевязывает раненого молодца,
Чтобы у него кровь не текла...

Ну, вот и Сенянина Ивана
Вороной конь в крови купался...
На нем, юнаке, семнадцать ран,
Правую руку он несет в левой
[668]

И таким приходит в свой дворец.
Там встречает его старушка-мать.
Говорит Иван: “ах, родимая ты мать,
Помоги мне сойти с лошади,
Вымой мои раны тяжелые,
Завяжи их шелковым платком,
Причасти меня красным вином!

Читатель может себе представить, сколько пользы приносят такие женщины народу, у которого никогда не бывало ни лазаретов, ни общин сестер милосердия, ни докторов,— словом, никаких средств помочь раненому.

Черногорка — эта милосердная сестра, без красного креста, во время сражения — ведет себя, как истинная героиня: она смело, в глаза смотрит смерти и без всякого рыдания на убитого отца, мужа, брата; она, по обычному проку, не имеет даже возможности оплакивать погибших, чтобы не смущать воюющих: это право предоставляется ей по окончании сражения.

Для черногорца выше всего храбрость: здесь и пол не делает разницы. Если женщина обладает храбростью, ее голос выслушается и в военных делах. Примером может служить известная всей Черногории юначина Милица, сестра владыки Петра II, погибшего в бою. Милица, сильно любившая его, поклялась перед всеми, что раньше не выйдет замуж, как по смерти убийцы ее брата, которому твердо решилась отмстить. Она надела мужской костюм и оружие, и, покуривая трубку, нередко сиживала в кружке юнаков в беседе о военных делах. Не раз она и сражалась с турками, не одного отправила в рай Магомета, но убийцы брата отыскать не могла. У черногорцев она пользовалась величайшим уважением.

Народные песни дают вам также образцы амазонок, игравших видную роль в нашей военной истории. Так, есть народная песня, напоминающая по содержанию греческое сказание об известной Леене. Захваченная по заговору против Пизистратидов, она откусила себе язык, чтобы не проговориться. Язык был выплюнут в лицо судьям, а сама Леена умерла под пыткой, своею твердостью заслужив памятник у афинян. У нас случилось несколько иначе. Сидели у костра до двадцати черногорцев и между ними Стана Перишина, жена харамбаши Мирка из Банян, и условливаются сделать [669] нападение на одного из бегов Любовичеи. Условившись, отправляются. Ночь была темна, как могила, двадцать юнаков потерялись в горах. Дом Мирка был на турецкой границе, и турки часто посещали его, уничтожая огнем. На этот раз Стана не успела, по обыкновению, убежать в горы с двумя малолетними детьми и была застигнута врасплох бегом Любовичем.

— Говори! где у тебя муж?

— Не знаю, бег, он на Цетинье.

— Врешь, собака; он, наверно, пошел с своей четой палить наши дома и гаремы.

— Не знаю, бег, мужья ничего не говорят нам о своих делах.

— Муса!— закричал бег: — схвати этих ребятишек и, зарежь их, гяуров, если она не хочет сказать, куда отправились гайдуки.

Стана посмотрела, со слезами на глазах, на своих детей и, поцеловав их, сказала: «погибайте же, дети, вас отмстят, а мне не быть изменницей юнакам, в которых нуждается, народ мой». Через минуту зарезанные дети лежали у ног несчастной матери.

— Нет, это еще не все, кауркиня (Т.-е. “гяурка”, неверная), ты скажешь нам все... или мы тебя замучим, сожжем, изрежем в куски. Говори же — где они?— крикнул бег и ударил ее так сильно, что она упала на землю.— Вставай, черногорка, говори — куда они ушли?

Стана, поняв, что ее будут пытать и, боясь в муках выдать мужа и его друзей, сказала бегу: «бег! будь милостив! Оставь меня одну собраться с духом. Я все скажу».— Оставьте ее, турки,— крикнул бег.— Она, воспользовавшись минутой, схватила ножницы и отрезала себе язык. Турки замучили ее за это и, наконец, сожгли вместе с домом. «Но не горюй, Черногория,— оканчивает песня эту трагическую историю,— Мирко сжег почти все дома Любовичей и убил несколько бегов за родную Стану».

Для заключения характеристики черногорской женщины приведу еще исторический факт женского поединка,— факт текущего столетия.

В горах жалуется и плачет гайдук: «бедный Станиша, [] несчастье мне, не отомстившему за себя!» В глубине долины Цуцы услышала эти стоны жена погибшего Станиши. Пылкая христианка бросается с ружьем в руке на зеленые тропинки, по которым спускалось 15 турок, предводимых Ченгич-агой, убийцей ее мужа. Она быстро прицеливается в него и кладет мертвым агу. Остальные турки убегают, испуганные героизмом этой женщины, а она отрезывает голову их начальника и приносит ее в деревню.

Тогда Фати, вдова Ченгич-аги, пишет письмо вдове Станиши: «Ужасная христианка! Убив моего Ченгича, ты вырвала у меня оба глаза, и поэтому, если ты настоящая черногорка, то придешь завтра одна на границу. Там я буду ждать: мы померяемся силою и увидим, кто из нас была лучшей женой!» Христианка снимает с себя женское и надевает мужское платье и оружие Ченгич-аги, берет его ятаган, два пистолета и прекрасный карабин, садится на его лошадь и пускается в путь по тропинкам Цуцы, крича перед каждым утесом: «если тут спрятался брат черногорец, то пусть он меня не убивает: я не турка, а дочь Черногории». Но, приехав на границу, она увидела, что коварная турчанка, не доверяясь своей храбрости, привела с собой родственника, который верхом на огромной черной лошади, как бешеный, бросается на черногорку. Но она без страха ждет его. Хорошо направленная пуля попадает ему прямо в сердце. Она отрубает ему голову, потом догоняет ударившуюся в бегство Фату, приводит ее связанною в Черногорию, делает ее своею служанкою, заставляет ее усыплять песнями сирот Станиши. По прошествии нескольких лет, она освобождает Фату и отсылает ее к ее соотечественникам.

________________________________________________

Одежда у черногорки «гунь» из белого сукна, только длиннее мужской и без рукавов, украшена у богатых — золотом, а у бедных — шелковым шитьем. Рубашка длинная, с широкими рукавами, тоже вышитыми, на подобие малороссийских, золотом и шелком. Поверх рубашки надевают передник и серебряный или украшенный большими красными камнями пояс (часто весящий до 20-ти фунтов). Обувь — чулки и толстые лапти (опанки); замужние женщины заплетают волосы в две косы, которые обвиваются вокруг головы и [670] привязываются сзади. Голову покрывают черным платком, концы которого опускаются на спину. Девушки заплетают волосы в одну косу, на затылке связываемую; на голове носят шапку: в этом отличие их костюма от костюма замужних женщин. Шапка — обыкновенно с узорами из золота, поверх ее пришпиливают белый платок с распущенными концами. Как девушки, так и замужние женщины, в дурную погоду закутываются в «струки»,— род пледа, обыкновенно разноцветные.

И. Ю. Попович-Липовац.

Текст воспроизведен по изданию: Черногорские женщины // Вестник Европы, № 10. 1879

© текст - Попович-Липовац И. 1879
© сетевая версия - Thietmar. 2016
© OCR - Бычков М. Н. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Вестник Европы. 1879

Мы приносим свою благодарность
М. Н. Бычкову за предоставление текста.