Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ЧИЖОВ Ф. В.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СЛАВЯНСКИМ ЗЕМЛЯМ

Дневник путешествия Ф.В. Чижова по славянским землям в 1845 г.

(18 мая-12 августа)

18 [мая] Фиуме. Вчера вечером я в последний (Так в оригинале) простился с Италией. Ночь была чудная — прощанье было торжественно. Амфитеатр (Речь идет об амфитеатре в г. Пола), освещенный светлой луной, прикрытый темно-синим, истинно итальянским небом, тишина ночи, блеск звезд — вот был последний прощальный поцелуй Италии (См. об этом в предисловии). Досадно, ужасно досадно, что в 9 1/2 часов или около десяти надобно было уже быть на пароходе. К нашему счастью, ночь была тиха, на море не колыхнулось, и мы тихо плыли так, что едва было заметно.

19 [мая]. Перед отъездом мы, т.е. я, Галахов (Галахов Алексей Дмитриевич (1807-1892) — историк русской литературы) и Каррара (Каррара — уроженец г. Полы, архитектор, директор раскопок в г. Пола, предпринятых летом 1845 г.), были в амфитеатре. Стоим, любуемся его чудной прелестью, слышим протяжный звук вечернего колокола — бьет 9 часов. Звуки полны тишиной ночи, и кажется, будто бы говорили с нами, — так было странно встретить звук колокола в стенах амфитеатра; к тому же он так разрезал ночное безмолвие, что мысль невольно обратилась к нему. Это один, - подумал я, - из немногих амфитеатров, не запятнанный кровью христианских мучеников. Я эту мысль передал Каррара. Он пропустил молча, не стал прямо спорить, но сказал, что здесь христианство было [136] с первых веков, что хотя и не упоминается об епископах г. Пола ранее 500 г., но в Аквилее было уже гораздо ранее епископское седалище, а от Аквилеи недалеко. Все это так, история и летопись здесь не знают никакого данного, но целость здания (Так в оригинале) для меня одно из верных указателей. Оно громко говорит, что не было вражды христиан с дохристианским миром. Если бы амфитеатр был местом мучений, новоприведенные и потом следующие за ними обратились бы на него со всей яростью. И то правда, что здания всего менее терпели в первые времена христианства, особенно такие, которые не относились прямо к языческой религии. А это лучше может быть указанием того, что в средние века не было в Пола блестящей жизни; то же говорит и целость храмов. Странно, как их не превратили в церкви христианские, тем более что тогда не было большого и даже никакого уважения к древности.

Теперь в городе копают во многих местах; правительство отпустило на это по 500 гульденов на год, назначая отпускать в продолжение 6 лет. Карраре очень хочется выхлопотать 1000 гульденов на беспредельный срок. Работа здесь очень дорога: каждому работнику платят два цванцигера, женщине, носящей землю, — 15 крейцеров, а за тележку с парой волов — целый гульден. Работами заведует Каррара.

Копанье началось не более четырех дней, и, между тем, отрыли уже довольно следов. Первое — между храмами нашли какую-то стену в земле; все показывает (именно то, что она обложена иллирийским камнем, очень гладко обтесанным), что она была снаружи, потому что в земле незачем было делать такую щегольскую оболочку, а, между тем, она подходит под основу одного из храмов, — того, что обращен в правительственный дворец. Между мелочами нашли один погреб, полный винохранительниц-амфор с [кранами], потом одну капитель очень уже упадшего вкуса. Она коринфского ордена, четвероугольная, не круглая и почти такова же в ширину, как и в высоту; лепные идут в два яруса, а не в три и работа листьев вовсе не столь отчетлива.

В субботу главная работа была направлена на отрытие ворот, предполагаемых Каррарой вблизи главных, то есть вблизи porta aurea («Золотых ворот» (лат.)). Предположения его основываются на том, что, во-первых, тут шла дорога от Акрополиса, во-вторых, ей соответствовала вне города дорога к селению, в-третьих, от этого места то же расстояние до porta aurea, как и до ворот [137] геркулесовых и (Зачеркнуто: «ровно») около — почти то же, что от ворот геркулесовых до ворот двусводных. Мне было жаль, что не были отрыты porta aurea, т.е. не был отрыт цоколь до основания, — это бы обрисовало ворота в полной красоте, и теперь, только когда разрыли внутри ворот, и теперь видна уже красота их. Когда выйдет весь цоколь, просвет сделается больше, все ворота выше и, следовательно, верхняя часть не будет так сильно давить их. Вообще от работ можно надеяться многого, хотя я и не думаю, чтобы нашли еще что-нибудь особенно замечательное, потому что Пола никогда не был очень значительным городом. Разумеется, для города будет хорошо, если назначат 1000 гульденов на беспредельное время, но вряд ли будет в них надобность.

В четверг мы ездили в Перой (Деревня близ г. Полы (Пулы) в Истрии), пробыли день у священника. Он нас принял очень радушно, рассказывал, как все восхищаются подарком г. Голубкова (Голубков Павел Васильевич — московский откупщик. По просьбе Чижова, прислал утварь и книги для церкви в Перое. Помогал художникам, обучавшимся в Италии). Ему (Т.е. священнику) епископ дал красный пояс (Красный пояс — знак духовного отличия); это тоже, я думаю, вследствие подарка, иначе кому пришло бы в голову об нем вспомнить. Странно показалось мне одно и навело меня на прежнее мое здесь пребывание..., что как-то здесь все как-будто недовольны. Не видно ни довольства на лицах, ни простого радушия, — характер ли это, немного похожий на наших малороссиян, или следствие каких-нибудь местных неприятностей. Тоже теперь еще резче обозначилась неладица у священника с Йововичем (Йовович — купец из Полы), священнику очень не хотелось, чтобы мы к тому заходили, а тот еще яснее выразил свое негодование. В доме его живет молодой священник, приехавший прошедшего года из Каттаро (Котор), прекрасной наружности, с черными волосами, черными глазами, лицо очень нежное. Когда мы сидели у Йововича, физиономии их резко обозначились: священник Петр Петрович Мирошевич (Мирошевич Петр Петрович — священник из Пероя) и другой — совершенно русские, и хорошие русские лица. Йовович — решительный малороссиянин. Прихожан мы видели очень мало, — человека два—три приходили в церковь... (Далее расчеты проезда от Триеста до Фиуме и т.п., письмо на французском языке к m-me Neville (неустановленное лицо)). [138]

20 [мая]. Вот тебе и рассчитали время путешествия; нет, Австрия не свой брат, — засадили нас в Фиуме, и мы должны жить здесь дня два, а может, и больше. Дело в том, что на наших паспортах в Триесте надписали: turno per Pola, Fiume е ritorno (Турне через Полу, Фиуме и обратно (итал.).); это проклятое слово ritorno сгубило нас. Здешняя полиция не смеет прописать паспорта дальше и заставляет нас или ехать в Триест, или писать туда, чтоб оттуда дали знать, что это сделано по ошибке. Мы избрали последнее. Вчера подняли на ноги все полицейское начальство; наш проконсул, брат консула (Речь, по-видимому, идет о вице-консуле в Фиуме (Риеке) Антоне Возики де Трандафило и его брате, консуле в Фиуме, Николае Возики де Трандафило), хлопотал везде, но все бесполезно. Делать нечего, надобно сидеть, подчиняясь обстоятельствам.

21 [мая]. Погода прескверная — дождь и ужаснейший ветер. Сам по себе город Фиуме скучен и не представляет никакого развлечения. Два societa literarie (Литературные общества (итал.)), где читают газеты, играют в карты, на бильярде, в домино; они довольно многолюдны, и больше всего в них играют в карты. Несмотря на то, что здесь porto franco (Открытый порт (итал.)), торгового движения незаметно, товаров порядочных не видно (Над последней фразой, начиная со слова «товаров», надписано карандашом: «и вовсе нет никаких»). Одеты все порядочно, но дамы (Над словами «но дамы» надписано: «особ[енно] лицом») довольно провинциальны. С одной стороны города — залив, кругом обнесенный совершенно дикими скалами, только на отлогом городском берегу есть зелень и разбросаны жилища, — все это без всякой привлекательности. В самом городе, то есть у самого города, втекает в море речка Фиумаре (Река или Риека); на ней множество мельниц, русло ее идет между самыми крутыми берегами, а к городу эти горы оканчиваются долиной. Вообще то место, на котором стоит Фиуме, так как и долина котторская, кажется, как будто бы образовалось после выхода горных хребтов на поверхность земли; оно не сходит отлого [к ней], а вдруг расстилается береговой долиной при их подошве. Самые горы вулканического образования, судя по камням, которые почти все кремнистого сложения, несколько фиолетового, более — красноватого цвета. На воздухе они темнеют и делаются пепельного цвета, совершенно принимая цвет лавы (Здесь в тексте знак абзаца). [139]

Вчера мы взбирались к церкви Madonna di Tersato; к ней идет длинная, очень хорошо устроенная лестница; [местами] сделаны навесы и устроены маленькие часовни. Вид оттуда очень хорош: виден весь город и открывается залив; в другую сторону — дикие массы гор, прорезываемые рекой. Близ города берега реки покрыты зеленью. Зелень хороша, и растительность довольно богатая, но не имеет ничего южного. Народ весь говорит [по-славянски], большей частью, и даже кажется все без исключения, католического исповедания. В городе есть одна восточная церковь, прочие — католические, небогатые, по крайней мере, нет в них ни особенного богатства мраморов и ни одного порядочного произведения живописи. Тотчас видно, что Фиуме не было под владычеством Венеции, — какая, например, разница с Ровиньо. Небольшой городишко, а в соборе колокольня изящной архитектуры, в церкви есть несколько очень порядочных статуй, почти все алтари из разных мраморов, пол мраморный. В [Трау] есть, кажется, Пальма Веккио (Пальма Веккио Якопо (1480-1528) — итальянский живописец), в Лессино — Тициан (Тициан Вечеллио (1477-1576) — итальянский художник); везде в зданиях видна какая-нибудь архитектура, между тем как здесь решительно ничего, даже ни малейшей попытки. Церкви самой сухой постройки, только есть кое-какое [выражение] в иллирийской — греческого исповедания церкви, но и то совершенно ничего не значит. В жизни города видна немецкая [тишина], язык перемешан: народный — славянский, торговый и общественный — итальянский, правительственный — немецкий. От этого, разумеется, страдают все три языка, и на всех трех говорят прегадко. Здесь есть замечательная бумажная фабрика [Стита] и Менье (Megniers) (Менье (Megniers) — владельцы бумажной фабрики в Фиуме); я имел письмо к последнему, но сегодня такая мерзкая погода, что ничего невозможно видеть.

Фиуме принадлежит Венгрии, но исключительно занимается торговлей, и, пользуясь передовой свободой, он, кажется, не принимает никакого участия в теперешнем кроатско-венгерском движении, которое, судя по газетам, довольно сильно. Теперь в Загребе (Аграме) собрание помещиков для переговоров о делах страны, и там сильно кричат славяне, отстаивая свой язык и требуя уничтожения латинского при совещаниях об общественных пользах.

Судя по трактиру, видно, что здесь немецкое влияние ввело чистоту и порядок, а народность и малый приезд [140] иностранцев способствовал к удержанию патриархальности. В трактире живем, как на частной квартире. Обед a la carte и недорог, услуга внимательная, но без трактирной казенности. Кофейни довольно плохи; впрочем, можно найти порядочное мороженое, и все очень недорого. Женщин видно немного, в лицах их видно что-то славянское, но общий характер не имеет ничего особо привлекательного.

22 [мая]. Фиуме. Вчера утром приехали к нам два брата Meniers (Так в оригинале) и [повезли] на бумажную фабрику. Она за городом, в 1/4 часа езды от города, на реке Фиумаре. Тут, собственно, две реки: одна — Фиумара, которая получает начало [в миле] от города, другая — Реджила (Очевидно, Речина) или что-то похоже — начинается у самой фабрики. Первая течет с гор, поэтому мутна, как Тибр, быстра и несет множество песку с гор; вторая просачивается у подошвы скал и потому чиста, воды ее голубого цвета. После они обе стекаются в одну. Чтобы дать полную силу 100 лошадей, фабриканты почти от истока провели железный канал и таким образом направили большое количество воды на колесо с 40 ящиками. Обод колеса деревянный, ящики железные. Фабрика огромная, на ней почти все делается машиной; и, несмотря на это, употребляется до 300 человек; работы больше легкие — женские: разбирание тряпок, сортировка их после [принимания] бумаги от машин; когда же ее разрежут на листы, — счет бумаги, пересмотр ее по листам, уборка и увязка. Менье показывал нам весь ход дела, и это нас заняло очень. Положение фабрики превосходно, кругом все дико и живописно; они хотели было вести нас к истоку реки, но у Галахова слабы ноги, чтоб идти по доскам над бушующей рекой, у меня кружит голову, и потому мы не пошли. В хозяйственном отношении положение фабрики еще лучше. Она близехонько от пристани, откуда посылают корабли повсюду; даже они говорят, что много посылают в Калькутту и в другие страны, потому что удобство места дает им возможность вступать в состязание с английскими и французскими фабриками. Много также способствует здесь бумажной фабрике и то, что все тряпки из южной части Венгрии доставляются дешево. Заведение фабрики, как они говорят, стоит полмиллиона франков. Они привезли нас домой и пригласили к себе на чай в 7 часов вечера. Нам было лень идти, и мы думали было отделаться запиской, как сам Менье приехал или пришел за нами, — делать было нечего, надобно было идти. Вечер прошел [141] довольно приятно, — брат его показывал нам свои рисунки. Оба Менье жили в России, в Петербурге, и вспоминают с удовольствием, но оба очень довольны жизнью в Фиуме. Фабрикант женат, а у другого — женатый сын, но он теперь уехал в Англию.

Мое время идет без всякой деятельности, я сплю часов по 12, если не больше, и потом все мы толкуем с Галаховым. Сон мой немного неестественен, но так клонит ко сну, что я не могу превозмочь себя. Не знаю я, — то ли, что я оставил Италию, или последняя встреча в Венеции, или, наконец, совершенная неизвестность в будущности, которая, впрочем, должна решиться очень скоро, или все вместе, — не знаю, только знаю, что сильно нарушена гармония в душе моей. Даже несколько дней у меня сильно болит грудь... Ждем ответа из Триеста.

24 [мая]. Карлштадт (Карловац (словенский)). Третьего дни выехали мы из Фиуме (Река); ехали полчетверга, всю пятницу и сегодня, в субботу, приехали сюда. Здесь все в сильном брожении, разумеется, словесном, но словесном потому, что здесь все держатся народной партии. Мы здесь встретили двух: одного барона Куссланда (Куссланд — Кушлан Драгойло (1817-1867), хорватский политический деятель) и другого, кажется, [Мазургевича] (Чижов имеет в виду Ивана Мажуранича (1814—1890), хорватского поэта, политического и общественного деятеля). Первый сильный патриот и заклятый враг маджаров. Последний более имеет отдаленные виды, более делен, не столько увлекается. Он написал иллирийский лексикон. Язык очень понятен. Все только и дышит славянством. Россию понимают довольно хорошо. Надобно было бы записать дорогу. Она до Мерзлой Водицы (Мрзла Водица) совершенно [из] голых скал, шоссе проведено очень хорошо. На всем протяжении четырех миль всего одна долина Громник (Гробник), над которой владычествует замок Громник. От Мерзлой Водицы, где мы ночевали, начались [ужасные] леса, и по всей дороге везут лес. Так идет до Северина, где мы тоже ночевали. Отсюда начинают [все горы] покрываться хлебом, хотя тоже много лесов. Селений очень мало, — всего от Реки до Карловца 18 миль немецких, а вряд ли было 10 селений. Лица совершенно славянские, народ весь говорит по-славянски, в трактирах мало говорят по-итальянски и везде — по-немецки. [142]

Карлштадт — в долине, язык народа — славянский, обществ[енный] — немецкий, хотя тоже все славяне. Здесь есть одна православная церковь, прочие католические. Православная очень похожа на нашу, весь иконостас из образов.

25 [мая]. Загреб, по-проклятому (Так в оригинале) — Аграм. Стыдно, стыдно, а делать нечего. Грустно, грустно, все зовет в Италию; прощай, чудная страна, прощай, красота, прощай, дивная природа, прощай, чудеса искусства. Все это пишется в одном из самых славянских городов, где в настоящую минуту жизнь кипит, где все движется, все борется... с чем? — вот вопрос. С первого взгляда кажется — с устаревшим порядком вещей, с прошедшими мерзостями; следовательно, это борение несет на плечах своих новый, лучший порядок, новое устройство, следовательно, оно — поборник того, что непременно соединится с именем всего нового, т.е. поборник народности, а с нею счастья и благоденствия народа, здесь, как везде, утесненного и униженного. Так здесь или нет — то бог знает. Вот в чем дело. Здесь теперь congregatio, то есть съезд предводителей народа, и как мы слышали в Карлштадте, и как мы видели, эти представители разделились на две партии (странки); одна держится манджаров (Мадьяров. У Чижова часто встречается «манджары», т.е. мадьяры, и «манджароны» — сторонники мадьяр), другая кричит о введении в литературу языка иллирийского. Это вопросы слишком маловажные, тут должно быть что-либо иное. Но предположим и это главное — дело в том, что народ здесь, как и у нас, ровно ничего не участвует. На съезде одни только благородные (племенники), — главы народной, то есть иллирийской, партии, требуют образованности для народа, начиная с того, чтобы ввести литературным языком язык народный. Это прекрасно, но тут же, на первом шагу, притязание, что язык теперешних книг лучше языка народного. За этим и с этим рядом идет множество притязаний; одно из важнейших — хладнокровие, то есть равнодушие, к религии. Что за народная партия, когда она не имеет или отбрасывает существенную сторону всякой народности; будь врагом той или другой формы религии, — это дело, но не будь же равнодушен. Борись сам в себе, бейся, пусть убеждение [бьется] с формой, [но тогда] из этой битвы не выйдет пренебрежения к ней и гордого снисхождения к народу. Третье после всего — надежда на образованность в настоящую минуту одного из злейших врагов движения, и, следовательно, одного из злейших врагов славянства. Я не против образованности в [143] действительном значении этого слова, но дело в том, что это имя приобрело в Европе свою собственную давность, свою собственную знатность и вместе с нею и свои собственные аристократические затеи. Она привыкла носить гербы, иметь ливреи и считать, что все, чему и кому она дает свой герб, то есть знание и даже, положим, развитие ума, на счет прочих способностей души, что все, носящее ее ливрею, под каким [бы видом] она ни была, под видом ли докторской епанчи или имени писателя, что все это— [выше] толпы. Одним словом, при имени «образованность» есть имя толпы; потому она мне ненавистна. Но кроме этих отчетливых причин не любить кроатов карлштадтских, есть другие, совершенно безотчетные, — происходящие из внутреннего голоса. Есть в них что-то неоткрытое, невысказанное. Лично в тех господах, с которыми мы сошлись, т.е. в бароне Кушланде и в Мажураниче, немного замечательного, но в них видно направление действующей партии. Первый восторженно увлечен своей партией; очень может быть, и даже я уверен, что это так действительно, — он чист лично, но не чиста партия, не чиста не отчетливо и не сознательно, а сама не сознает того, что она орудие австрийских гадостей. Но первую минуту я не могу понять, что и как, но у них не видно полного сочувствия всеславянству, хотя мысль о нем и бродит. У них любовь к своему языку дружит с любовью к языку немецкому до того, что они частехонько говорят по-немецки. У них мало сочувствия к бедным боснякам, иначе австрийское правительство не оставило бы в их руках арсенала [оружейного] в 22 000 человек. На Военной границе (Военная граница — система военных поселений на территории Хорватии и Южной Венгрии), говорят, будто бы до 100 тысяч войска, и против кого? Против братьев славян, против босняков, — это ли сочувствие? Вообще, кажется, здесь более работают умы, нежели чувства, потому-то тут мне и подозрительно, все. Какая непомерная разница с Далмацией! Мажуранич дельнее Кушланда, он хорошо говорит по-немецки и по-итальянски, но он самолюбив донельзя и в самолюбии его нет простоты. Он немного рисуется; это еще бы ничего, но как-то в словах его порывы чувства подчиняются уму и более рассуждения о чувстве, нежели сколько видно его порывов. Он составил лексикон немецко-иллирийский и написал две песни далматские так, что их не могли [отличить] от древних песней Гундулича (Зачеркнуто «Кулевича» (Osmanlie)) [Османлица] (Гундулич Иван (Osmanlie) (1588-1638) — выдающийся хорватский поэт и писатель XVII в., автор поэмы «Осман»). [144]

Оставя рассуждение о характере партий и всего [околотка], надобно правду сказать, что здесь много движения и в умах, и в действительной жизни. В Карлштадте только и говорят о настоящем споре. Вчера Кушланд пригласил нас идти в сад и велел там подать раков и вина, мы сели за ужин; он сам почти что не пьет. За другим столом случайно сидели манджаролюбцы (Т.е. сторонники мадьяр); завязался спор, и довольно горячо.

Сегодня утром он нас повел на церковный парад; там было множество народа. Это было за городом. Народное ополчение было под ружьем, в европейских мундирах, несколько молодцов гусаров в полном наряде; но что больше всего меня пленило — свежесть женщин и простота их наряда. Одни белые рубашки и передник; у девушек сзади красные ленты, у всех красные кушаки, и очень широкие. У иных род корсетика, большая часть просто в рубашке. От этого грудь развивается совершенно свободно и свежа удивительно. В очерках (Так в оригинале) лиц нет ни правильности, ни красоты итальянок, но много выражения, открытости и вообще того, что нравится и что итальянцы зовут simpatica (Симпатичный (итал.)). О мужчинах трудно пока сказать, — у мужчин много доброты, у дворян есть много малороссийского, у многих же никак не определишь ничего. Например, Мажуранича я принял бы за итальянца, Кушланда и другого, который ехал с нами, за поляков, даже за [лехов]; в кофейне никого не мог определить, кто какого народа. В Карлштадте нет почти кофейни; есть, пожалуй, две, да плохие. От Каринтии до Аграма дорога — не шоссе, а просто, как наши почтовые. Мы поехали в Stellwagen (Плацкартный вагон (нем.)), заплатили по 1 1/2 гульдена с брата, без поклажи, а за поклажи — по 20 крейцеров за 50 фунтов. Виды очень хорошие, все зелень; часто встречаются дубовые лесочки, все расчищены превосходно. Земли очень много незасеянной, под травой, и вообще обработка простая, — нигде не видно такого уменья пользоваться водой, как встречается в Ломбардии, даже и в Тоскане. Вся дорога покрыта разными повозками. Некоторые едут в колясках в четыре лошади с прекрасной упряжью, другие — в телегах, по пяти, по четыре и по шести в каждой; это все мелкопоместные дворяне, потому что завтра главная congregatia. В трактирах их потчуют; по всему видно, что большая часть этих господ [подбиты] ехать или деньгами, или потчеваньем; по большей части [145] одеты в куртках, штанах под сапоги в обтяжку, только без вышивки, иногда же и с вышивкой. У многих, даже тоже у большей части, сабли и пистолеты. Движение сильное. Завтра, говорят, соберутся до четырех тысяч; посмотрим. Карлштадт совершенно наш малороссийский город, за исключением крепости. Так же широко живут, так же нечисто на улицах, такие же площади. Загреб тоже похож на наши города. Въезд начинается прямой длинной улицей с редкими домиками; потом на большой улице — большие дома. Площадь большая и нечистая. Такое сходство не случайно, когда прямо выходит из сходства в историческом ходе. Ни у нас, ни у южных славян нет городов в европейском их значении, то есть как самостоятельных [тел] политических или, по крайней мере, гражданских. Они не жили отдельно, поэтому не имели нужды постоянно защищаться, не имели иного средоточия, кроме церкви и рынка. Это больше сборники жителей, нежели города. С нами в карете ехал один адвокат, ревностный и восторженный защитник новизны; другой — дворянин небогатый манджаролюб, по словам адвоката, а по моему понятию и наблюдению,— тихий родолюбец (патриот), защищающий имя хорвата и стоящий против нововводимого имени иллирийского языка. Судя по нем, их партия дельнее молодой. Но, впрочем, нельзя судить о молодой, потому что мы мало знаем из нее: надобно здесь к ним присмотреться. Когда молодой адвокат защищал образованность, тот господин ухмылялся понемногу.

Пока я пишу, под окнами прошли три патруля и, судя по шуму шагов, очень сильные. Сами депутаты говорят, что если бы не войско, то, наверное, дошло бы до драки, только и держат их в повиновении солдатские ружья.

Загреб, 24 мая. И было бы что писать, да не хочется и голова болит (Далее стихотворение «Русским братьям своим славянам» Всеволода Переяславца (неустановленное лицо)).

29 [мая]. У меня ничего не пишется, потому что я в самом плохом состоянии нравственном. Сам не могу себе решить, зачем еду. Между тем все, что предо мною, очень неутешительно. Здесь иллиризм исключает сербов, исключает всех других южных славян и приписывает себе средоточие славянского света. Его предводитель Гай (Гай Людевит (1809-1872) — хорватский политический деятель, филолог, историк, публицист, идеолог культурно-национального движения Хорватии — иллиризма), человек очень умный, сильно деятельный и, должно думать, с сильной волей. Его не так легко прочесть, то он всеславянин, то исключительно иллир. [146] Последнее же, я думаю, нужно для минутного вызова народности, для того, чтобы отстоять ее от нападения маджарства.

30 [мая]. Галахов уехал. У меня осталась какая-то странная пустота, сам я не понимаю — отчего. Неужели, в самом деле, нельзя в жизни существовать одному, не прививаясь ни к кому другому, а привьешься — трудно отрываться. Теперь я спокойнее буду описывать мое путешествие. Купил я себе карту Венгрии, Сербии и Боснии и посмотрю, как мне ехать. Все это будут данные. С одной стороны, лучше ехать через Сербию и Боснию, чтобы узнать и передать нашим потом эти страны, как совершенно невиданные. С другой — лучше ознакомиться с этими краями, и людьми, и с тем, как окунувшиеся в образованность славяне смотрят на Россию. Все это занимательно; так много богатств, что не знаешь, что выбрать, за что взяться. Здесь еще много нечего поузнать (Так в оригинале), порасспросить, а там можно пуститься, как бог велит. Ригельман (Ригельман Николай Аркадьевич (1817-1888) — русский публицист, издатель исторических памятников, переводчик) уговаривает меня ехать на юг.

Здесь всех ближе к нам Враз (У Чижова встречается и «Врас», и «Враз»); он очень мил, и личность его обрисовывается лучше всех (Враз Станко — Якоб Фрасс (1810-1851), словенский поэт, критик, общественный деятель. См. публикацию его автографа в приложении). Гай показывается очень мало, он не зашел к нам ни разу; у себя ласков, вежлив, сильно потчует всеславянством и еще сильнее защищает иллирство. Вчера, идя в сад епископа, мы встретили Бакова (Баков, секретарь Френцича, — неустановленное лицо), секретаря Френцича (Френцич — неустановленное лицо). Он был сильно против Гая и против иллиризма, сильно защищал сближение с Россией, но это что-то похоже на трещотку, так что его слова, правду говоря, не оставили никакого впечатления. Вообще здесь видно что-то непрямое. Они любят нас, русских, иначе и не встречали бы с радушием, но радушие, подмешанное западом. В физиономиях не видно ничего определительного. Одни — настоящие русские, другие — решительные — малороссияне, третьи — поляки. Об религии не заикается никто; все говорят, что здесь священники очень свободны, что здесь полный мир между двумя исповеданиями. О народе никто ни слова, но язык вводится народный; это уже много значит. Вообще когда смотришь изблизи, многое обижает своей непрямотой; только что отойдешь, — тотчас же заметишь, что есть сильное движение вперед, именно вперед, [147] не только одно местное движение. Сам Гай составил теперь две вещи весьма замечательные: это каталог всех книг, относящихся к истории Иллирии, и еще историю Иллирии до 1462 г., т.е. до Косовской битвы (У Чижова ошибка. Битва сербов на Косовом поле произошла в 1389 г.). Первый труд очень похвален именно тем, что он решительно труд; все собрать это не шутка. Одних иностранных книг об Иллирии, т.е таких, в которых есть о ней что-нибудь, до 6000. Потом следуют рукописи. Тут я не зyаю, чем он руководствовался и был ли в различных библиотеках. Я думаю, что есть много в Венеции.

31 [мая]. Вчера Враз свел нас в один частный дом, довольно зажиточный, и мы пробыли там весь вечер. Старуха — мать всего семейства, 84 лет; у нее 18 внуков и 7 правнуков. При нас говорили больше по-иллирийски, но видно, что между собой они больше говорят по-немецки. Старуха была очень словоохотлива, и ее можно было гораздо лучше понимать, нежели дочь ее. Все они находят, что наш язык имеет больше общего с языком народа, провинциальным, как они называют, нежели с образованным. Еще в одном дочь старухи была со мной одного мнения: она говорит, что легче понимает «Далматинскую зорю» («Далматинская зоря» — газета; «Зора Далматинская» — литературный журнал; выходил в Дубровнике (Рагузе) с 1844 по 1848 г. под редакцией Казначича), нежели их «Иллирийские новины» («Иллирийские новины» — политическая газета, основанная Людевитом Гаем в 1832 г., сначала под названием «Novine horvatske». С 1838 г. Гай переименовал ее в «Ilirske narodne noviny». С 1844 г. стала выходить под названием «Novine horvatsko-slavonsko-dalmatinske»). Ригельман и Враз объясняли это тем, что в «Далматинской зоре» понятия ближе к быту обыкновенному, следовательно, и язык не требует слов, выходящих из обиходного употребления; мне кажется, что это зависит от состава языка. Молоденькие девочки, внучки старухи, очень развязны, особенно одна, которая хорошо поет, т.е. порядочно поет. Видно, что заботятся об их образовании; она говорит порядочно по-итальянски, по-французски; я с нею не говорил, голос порядочный, но мало обработан. Что касается до меня, то, читая, я очень порядочно понимаю, но говорить мне трудно. Встречи с туземцами немного скучны; впрочем, это зависит больше от меня, — лень мне говорить и даже выспрашивать, а самим им нельзя же болтать без всякого повода. В общем, не думаю, чтоб я был в состоянии очень полезно сделать это путешествие и извлечь из него для себя большую пользу. [148]

Вечер. Сегодня Кукулевич (Кукулевич-Сакцинский Иван (1816-1889) — хорватский историк, поэт, драматург, публицист, общественный деятель) пригласил нас к их патриотическому обеду. Давали его по тому случаю, что сегодня ровно три года от выборов (restauratia) и от решительного торжества иллирийской партии. За обедом нас было всего 54 или, может, и 60 человек. Обед был прост, но что худо — это то, что мало видно воодушевления. Вообще по всему видно, что иллирийская партия решительно — частность; одно тут общее — нелюбовь к маджарам, не больше. За обедом подле нас сидели Кукулевич и Враз; мы начали говорить о Мицкевиче, о наших религиозных верованиях, и мне приятно было слышать, что из них есть уже такие, которые сознают преимущество православного исповедания в славянском мире, основывая его на том, что наше исповедание принадлежит исключительно славянам. Пили за здоровье Краля (Краль Янко (1822-1876) — словацкий поэт и общественный деятель), потом — домородцев, потом того, другого и, наконец, предложили за нас, как чужестранцев. Я встал, благодарил их и сказал, что я передам это радушие их моим собратам; не помню, что еще, потому что это было невзначай. Мне аплодировали, потому что не все поняли. За обедом этим был, между прочим, поджупан (vicecomes) (Вице-комес); он первый предложил за здоровье короля (Очевидно, Краля; у Чижова описка); остальное препоручил говорить другому, который и начал предлагать то за того, то за другого. Этот господин поджупан со мною много говорил, как ему приятно с нами познакомиться; между прочим, говорил, что когда бы и вы могли иметь свободную конституцию.

После обеда Враз повел нас к одной даме, где мы встретили сербиянку с дочерью, очень образованных, т.е. говорящих на разных языках, — французском, немецком и хорватском. Они повели вас смотреть ковер, вышитый здешними дамами для барона Кульмера (Кульмер — Кулмер Франьо, барон (1806-1853), хорватский политический деятель) в благодарность за то, что он в 1843 году сильно отстаивал народность. Этот ковер — аршин девять в ширину и столько же или семь в длину. В середине герб Кульмера; потом по его четырем углам, тоже почти в средине ковра, гербы Иллирии, Кроации, Славонии и Далмации. По бокам окромка красная, и на ней вышито: такому-то Кульмеру— домородцу (Патриоту (сербск.-хорв.)), хорватки «за мужеско слово» в 1843. Не помню самых слов. [149]

Весь вечер был у меня Враз. Я читал сначала мою программу Италии, потом кое-что из письма о Франции и Женеве. Им обоим сильно нравилось, но последний мало понимал, особенно не понимал отчетливо. Много он нам рассказывал о Гае, изо всего видно, что это человек с крепкой головой, но с неумеренным самолюбием. Он сын аптекаря из Крапины; ему оставил отец 8 тысяч флоринов, на что он собрал все свои книги. Потом отправился учиться в Вену и Пест, где много заимствовал от Коллара (Коллар Ян (1793-1852) — словацкий поэт, публицист, общественный деятель). Сначала он был со всеми дружен и, между тем, держал всех между собой в разладице; потом все это узнали и все его оставили; при нем остались одни клиенты его, потому что равных он не терпит. Когда приехал сюда Коллар, все хотели дать ему серенаду; но он до того не допустил под тем предлогом, что Коллар — протестант — это было причиной разладицы их со Срезневским (Срезневский Измаил Иванович (1812-1880) — славист-филолог. В 1839-1842 гг. путешествовал по славянским странам). (Зачеркнуто: «Прейс». Прейс Петр Иванович (1812-1880) — славист-филолог. В 1839-1842 гг. путешествовал по славянским странам). После того Враз говорит, что он сильно поперечил изданию Коло («Коло» («Коlо») — журнал, литературно-критическое обозрение. Начал выходить в Загребе с 1842 г. под редакцией Станко Враза, Л. Вукотиновича и Раковца) и распускал слухи, что это чисто русское начинание, что Срезневский тут всего более содействовал. Одним словом, существенное то, что Гай сильно двуличен, что показалось мне и с первого взгляда.

Не забыть бы одного, что здесь Срезневский оставил по себе славную память. Все рассказывают, как он все делал для того, чтобы изучить все наречия, как он действительно превосходно их изучил и говорил, как настоящий хорват. Как он даже водил коло (хоровод) и сам плясал с народом. Всем этим он до того приобрел людей, что даже многих здешних увлек к патриотизму.

1 июня. Сегодня целый почти день вне дома. Утром пришел к нам один господин, который путешествовал до Белграда и обратно. Мы с ним много толковали о моем путешествии; он обещал завтра принести перепись всем селам, также — где и с кем познакомиться. Потом пришел доктор Деметер (Деметер Димитрий (1811-1872) — хорватский общественный деятель, медик по образованию; с 1840 г. отдался литературе и театру. Активный участник иллирийского движения), с которым мы пошли в греческую церковь; решительно — у себя [150] дома, только пели плохо и еще звонят, когда поют: «И молимтися, молимтися, Боже наш». Эти три «молимтися» разделены небольшими промежутками. Народу было немного, и то почти псе простой народ... (Далее записи пунктов предполагаемой поездки и имена различных лиц).

2 июня. Видели после обеда парк, принадлежащий епископу; чудо что за парк, — преогромный, полный дубов, кленов, елей, сосен, лиственниц и всего. Множество беседок: то швейцарская хижина, то охотничий домик, скотный двор, род обсерватории, и все в превосходном порядке. При въезде есть трактир; там мы немного поужинали, но нам не дали заплатить ни за коляску, ни за еду. Вообще нас на руках носят, то один с нами, то другой — беспрестанно. Теперь доктор Деметер не оставляет нас. Сегодня мы были вместе у одного живописца Генриха (Генрих — живописец, неустановленное лицо), с ним вместе пришли ко мне. У него прекрасные акварели, но [эскиз] картины, или, лучше, [рисунок] картины, «Манфред (Манфред (1232-1266) — король Сицилии) идет убивать отца» очень плох по композиции. Моей картиной все восхищались. Смотрели епископскую библиотеку, для частного человека — вещь превосходная. Еще смотрел соборную церковь — множество мраморов; хотя работа и не сильно хороша, все уже конца XVI в. Между прочим, кафедра вся из мрамора, с барельефом, изображающим Христа между учителями (Так в оригинале); по сторонам — четыре небольшие статуи четырех евангелистов. Есть еще капелла, где мраморный крест хорошей работы; по сторонам — две мраморные группы. Моисей указывает на змия, вознесенного на древо; у ног его — мать с младенцем. С другой стороны — Авраам приносит в жертву Исаака, и ангел удерживает его руку. Все это, как я сказал, работы не превосходной, но вне Италии трудно найти столько мраморов. Два небольших алтаря все сделаны из разных мраморов. Вообще богатств множество. Самая церковь основана в 1087, но это, вероятно, старая церковь, потому что настоящая — готической архитектуры последних ее времен, то есть XV и XVI столетий. Сама по себе она вовсе не замечательна,— слишком [коротка], так что [вышина] и вообще стиль готический вовсе нейдут к таким ее размерам. Епископ живет чрезвычайно богато, и говорят, что он получает до 300 тысяч гульденов; если это правда, а по жизни похоже на правду, то это решительно непростительно. [151]

Мы решаемся завтра ехать в Крапину, т.е. в Загорье; думаю, что завтра только доедем до Быстрицы (Бистрица), где большое аббатство.

Вечер. Мы согласились с доктором Деметером, Бабукичем (Бабукич Векослав (1812-1875) — хорватский писатель, лингвист, один из деятелей иллирийского движения), Вразом и другими идти ужинать в [Стреляльню ] (Возможно, Стреляна — место частых собраний хорватских литераторов в Загребе). Там был еще какой-то писатель, и мы вместе ужинали, потом пели, и все очень дружно. Они нам пели много хорватских песен, особенно настоящих, в которых все дело идет за славянскую свободу.

Я читаю Pogled u Bosnu ili Kratak put u onu krajinu, ucinjen 1839-40 po jednom Domorodcu, именно Мажураничем (Мажуранич Матия (1817—1881) — хорватский писатель и общественный деятель; брат Ивана Мажуранича, упоминаемого ранее (см. прим. 14)). Есть кое-что непонятн[ое], но на возвратном пути я прочту вместе с Вразом. Что я прочел до сих пор, превосходно написано, и я думаю просто целиком перевести, да даже, может быть, напечатать вместе с подлинником (Далее записи имен и мест).

3 [июня]. Приехал сюда Вукотинович (Liudevit Vucotinovic) (Вукотинович Людевит, урожд. Фаркаш (1813-1893) — хорватский государственный и общественный деятель; публицист) и брат его Ziga Farkas (Фаркаш Жига — брат писателя и публициста Людевита Вукотиновича). Вукотинович тоже был Фаркаш, но переменил имя потому, чтобы не носить имени манджарского. Он вчера ввечеру приехал, сегодня был уже рано утром у нас; мне нравятся его доброта и прямота. Вообще надобно сказать правду, что все эти господа прямы и откровенны, исключая Гая, и все говорят одно и то же о Гае. Теперь у него два работника — «Денницу» («Даница» («Денница») — «Danicza Horvatska-Slavonzka у Dalmatinska» (1832-1848) — литературный журнал, основанный Людевитом Гаем в Загребе) заправляет Шкуль (Чижов исказил фамилию. Речь идет о Богославе Шулеке (1816-1895), активном участнике иллирийского движения, помощнике Людевита Гая по изданию «Даницы»), а «Новини» («Новины» — см. прим. 24) — Ужарович (Ужарович Якоб (1810-1881) — словенский писатель и публицист; с 1842 по 1845 г. редактировал «Narodne Novine» в Загребе). Странно, как Гай умел все прибрать к рукам, что у него все работают, а он везде подписывает [152] свое имя. Сначала мне это казалось невероятным, но когда подумаешь, что он с утра до вечера принимает, никогда не бывает свободен, следовательно, не имеет времени, потом, что все с ним живут плохо, между тем как между собою хорошо, что все говорят о нем хорошо, отдают ему справедливость, а только не любят за излишнее самолюбие, не оправдываемое настоящей деятельностью, — когда все это сообразишь, веришь всему, потому что все подтверждается.

Граф Драшкович (Драшкович Янко, граф (1777-1856) — один из деятелей хорватского возрождения, член народной партии) писал одни разговоры, я буду их иметь, мне обещал их Кукулевич. Граф Оршич (Оршич, граф — депутат общеимперского сейма в Хорватии) не писал ничего, но он сильно стоит за настоящую иллирийскую партию. Писавши, надобно очень вникнуть в различия между деятельностью пражскою и южнославянскою; там работают для славян — славяне, здесь работают славяне сами для себя. По ходу деятельности иллирийцы близки к нам, в них все свое, созданное, все молодое и все движется вперед. Это одно; и второе — что здесь больше близости между народом и средним сословием, т.е. нравственной близости, между тем как там в этом отношении — совершенно как в Германии.

Сам по себе Загреб совершенно русский город, с тем различием, что здесь менее сосредоточена торговая жизнь народа, нет особенных рядов и все продается в магазинах. Единство в том, что, во-первых, нет стен около города, и не было в них надобности, потому что не существовало периода средней истории. Во-вторых, нет никакого средоточия около городской думы, также потому, что ее не существовало, ибо не существовало особого городского сословия. В Богемии это внесено чуждой ей жизнью, жизнью германской. В-третьих — простором жизни; здесь, так же как и у нас, все разбросано, часто у домов есть [дворы], есть сады, и потом город гораздо больше, нежели [как] бы того требовало число жителей. Наконец, демократией самого города, несмотря на чисто аристократический состав конституции. Здесь большие хоромы рядом с хижиной, все мешается вместе. Этот признак весьма видный в быту славянском; его нет решительно в Европе, потому что там города были аристократами в отношении к селам; здесь город — большое село, и только.

4 [июня], Быстрица. Сегодня с утра мы выехали из Загреба и к 5 часам пополудни приехали в Быстрицу. Здесь нас приняли удивительно и не хотят пускать завтра до обеда. Старик-[153]аббат — первый славянин (Кризманич Иван (1766-1852) — хорватский писатель и переводчик Мильтона и Шекспира, аббат в Петроварадине и настоятель монастыря в Бистрице). Каноник (Фикк) очень говорил умно и славянски (Так в оригинале). Вообще разговоры проясняют многое. Все сказывают недовольство в деле религии и то же в аристократии. Все эти разговоры не худо сложить в сердце. Сюда приехал немец из Саксен-Мейнинга (Гуртер) (Гуртер — предположительно Gerber Philipp из Дрездена; о нем: см. запись в дневнике Чижова, л. 133 об). Он путешествовал по Сербии, живет уже 9 месяцев для узнания языка.

Дорога чудная, зелена, богата растительностью; до Ступины (Ступник) идет по долине между горами, у Ступины чудные виды, особенно из саду ... (Многоточие в оригинале; в скобках надписано: «еще Оршич»). С обеих сторон горы, покрытые зеленью, все взволновано и зелено, волнистость очень приятная. По дороге огромные дубы. Самая дорога до того скверна, что едва можно ехать; не знаю, как мы 100 раз не опрокинулись, два раза ехали по руслу ручья. Грязь засохла и сделалась непроезжаемой. Аббат имеет епископскую митру и посох. Семейство очень образованное. Племянница его за Гаем замужем. Мы не раз заблудились по дороге.

5 [июня], Быстрица. Мы остаемся здесь до обеда. Я пользуюсь минутой, чтобы написать о вчерашней поездке. От Загреба дорога довольно хороша, хоть и не шоссе, по крайней мере, деланная. Кругом всё поля и луга, но обработка не очень сильная, множество мест оставлено, нисколько не видно заботы о пользовании водой. После дождей всей весны поля наводнились, и вода стоит на полях без всякой о том заботы. Главное [произрастание] (Так в оригинале) — рожь, ячмень и другие хлеба. Винограду очень немного; на всей дороге до Быстрицы мы встречали раза два, и то небольшие виноградники. Маслин вовсе не видно. Зато едем, всё непрерываемым садом, кругом зелень самая яркая и свежая: огромные дубы, бересты, липы и множество итальянских тополей. Деревни разбросаны по-малороссийски, без правильной постройки, и хижины разделены садами. Сады полны плодоносных деревьев; всего больше слив — источника самого народного питья, сливянки. Крестьянские избы очень недурны, большей частью белые, и нет нигде курных изб. Дорога идет по долине; слева довольно больше избы, справа холмы, спереди вдали холмы и по местам на всяком шагу новая картина. [154]

Много украшает вид течения Савы; она по местам довольно широка, но вообще небольшая речка и, кажется, не может быть в этих пределах судоходной. Язык народа, мне кажется понятнее, нежели в Малороссии. С виду выражение лиц показывает много доброты, но вместе с тем и совершенную незначимость народа. Все вежливы, едва (Зачеркнуто: «завидят») подъедут — снимают шапки, но как-то видна как будто какого-то рода боязнь. В Ступине мы остановились покормить; извозчик наш не знал дороги и был довольно глуп. Коляска дребезжит, и то выскочит один гвоздь, то другой; дорога по местам грязная — все напоминает Малороссию. Нам дали очень порядочный обед из четырех блюд; что-то вроде домашних макаронов, говядину, жареное мясо с салатом и графин вина, и за все взяли с обоих 32 крейцера серебра. В дому, т.е. в харчевне, на постоялом дворе очень чисто. Говорят так, что мы совершенно без всякого труда разговаривали друг с другом. Когда, что [спросим], хозяйская дочь спрашивала: заповедате господинъ. Везде другие ударения, противные нашим, особенно когда у нас они на последнем слоге. Господские дома, больше, правда, без большого вкуса в постройке, большей частью с прекрасными садами. Лучшее украшение их — превосходное местоположение и удивительная растительность. Есть дубы, и часто обхвата в три и четыре. Самое прелестное местоположение той госпожи С. ... (Многоточие в оригинале), что живет подле Ступины; [ниже из ворот] очаровательные виды — холмы растут над холмами, разрезываются впадинами, и все это покрыто разнообразной зеленью; за домом сад разбросан по холмам. Другое большое имение — графа Оршича; у него большой дом, лучшие постройки, но больше в глуши. Двор большой и грязь на всем дворе осенью, я думаю, выше колена. Это тоже по-нашему. Когда взглянем на красивый дом с садом и потом на двор, только что не болото, само собою явится различие между обитателями того и другого. Этого нет в Италии. Там при всей бедности так же много заботятся о [приволье] прислуги, как и собственной. Там нет садов, зато двор вымощен, службы хорошо устроены. Здесь нельзя сослаться на недостаток средств, потому что в горах много камня, можно иметь везде каменную мостовую. Не в средствах дело, а в ужасно низком понятии о народе, — вот общая беда славянского племени до сего дня. Увижу, что сделали на юге; но здесь аристократический состав общества отнял всякое значение у кмета. Спаю (помещику) — все, [155] кмету — одно существование, купленное ценой тяжелой работы. Одна надежда на время и на дальнейшее деятельное развитие народности. Здесь кметы не зависимы от помещиков лично, но они ничего не имеют, и вот существенная их зависимость. Я никак не могу понять, каким образом составлялось такое резкое неравенство в народе; впрочем, [не то же] ли самое и везде? Славяне [осели] на земле, предводители взяли себе огромные участки, и вот первое начало аристократии; остальное доделалось временем.

Дорога к Быстрице такова, что вряд ли есть такие у нас, на матушке Cвятой Руси: мы большей частью шли пешком. Само село Быстрица невелико — церковь и несколько хижин. Церковь построена в виде аббатства, и приходский священник — настоятель этого безмонашеского монастыря. Мы пришли прямо к нему, без всякой рекомендации, — прямо сказали, что мы русские путники; это дало нам тотчас же право на его радушие. Заговорили; он уже был предупрежден от одного из своих капелланов, что мы в Загребе; начал нас расспрашивать о Срезневском и разговор тотчас же навел на сходство наших языков. Это общий источник нашего общественного сближения со всеми иллирийцами. А точно, сначала кажется непонятно, как мы, разделенные огромным расстоянием, никогда не соединявшиеся никакими сношениями, встречаемся и через неделю можем говорить без всякого труда. Есть местные трудности в оборотах; особенно бывают часто значения слов совершенно иные...

Теперь здесь народность славянская завладела всеми сторонами жизни и поглотила все,— религия до такой степени подчинилась ей, что уничтожила всякий раздор между католиками и православными. В народе есть, разумеется, различия; первые вторых зовут влахами, вторые первых... (Многоточие в оригинале); но это то же, что у нас с малороссиянами, — это не переходит за пределы домашних ссор; вне их все дружны. Самое духовенство не имеет ни малейшей вражды, одно простило другое. Напротив, желания, слышанные нами от католических священников, состоят именно в том, чтобы всегда [быть] в нашей церкви, за исключением некоторых требований, которые в свое время придут к нам. Первое — уничтожение безбрачия, как источника ужаснейшей безнравственности. Мы не видели сами никаких примеров, но можно легко предположить и невольно нападем на мысль о ней, когда видим таких ужаснейших франтов-священников, каких встречаем на [156] всяком шагу в Загребе. Его soutane (Сутана (франц.)), т.е. род нашего подрясника, застегнутого спереди с шеи до сапог меленькими пуговками, обхватывает стан так, как не натянут мундир у любого франта гвардейского офицера. Пояс шелковый, красиво перехватывает талию. Белые, желтые или другого цвета светлые перчатки, шляпа франтовская — одним словом, это уже не требования приличия, а явное щегольство. Для чего оно, если не для того, чтобы нравиться женщинам; вот вам и безбрачие.

Здешний аббат, препочтеннейший человек 80 лет, с самой доброй и вместе сильно выразительной наружностью. У него довольно большая семья: две племянницы, одна с мужем и двумя маленькими дочерьми, и еще три капеллана. Один из них — Фикк — очень умный и весьма замечательный молодой человек. Нам сказывали, что аббат перевел Мильтона «Потерянный рай» на простой хорватский язык. Сегодня мы увиделись. Когда мы сказали, что мы хотели идти вчера же в Крапину, он решительно восстал против этого и просил нас убедительно остаться ночевать. Ужин был очень хороший. После ужина подали что-то вроде чая и ром; при этом нам отвели очень хорошую комнату, чистые кровати; все прекрасно, и во всем видно удивительное радушие. Сегодня мы хотим уезжать утром рано, но нас не пускают до полудня, т.е. до обеда. Заплатили мы 8 гульденов за коляску, чтобы ехать в Крапину и воротиться обратно, т.е. я ворочусь один. Положение Быстрицы красиво; она в небольшой лощине, окруженной холмами; жаль, что дождик (киша), так что мы не можем полюбоваться окрестностями.

Вечер. Крапина. После обеда выехали мы из Быстрицы и к... (Продолжение фразы в оригинале отсутствует).

6 [июня]. Загреб. Чтоб не вышло из головы придуманное дорогою, вот содержание книги о [Кроации]... (Далее заметки для более подробных записей).

Вчера после обеда оставили мы почтеннейшего старца, аббата Быстрицы — Ивана Кризманича. Он проводил нас до дверей, другие же до коляски; простились дружески и напутствовали [наставлениями].

Дорога довольно скверная, но лучше той, по которой мы ехали в Быстрицу. Окрестности превосходны — все холмы, покрытые деревьями. О лесе, кажется, нет большой заботы: частехонько видны огромные дубы, срубленные и неприбранные; многие деревья подожжены, потому что часто пастухи раскладывают огонь. [157]

Растительность удивительная, зелень свежа как нельзя больше, потому что ничем не пылится. У Святого Крыжа (креста) (Свети Крыж) мы остановились дать отдохнуть лошадям; спрашивали было Чегла (Чегл — неустановленное лицо), но его не было, он уехал к себе в Бердачь, село в четверти часа езды в сторону. В селе Святой Крыж большой дом графини (Зачеркнуто далее: [«Сермажицы»]) и большой сад, но еще новый, едва начали разводить.

В Крапину приехали мы под вечер. Положение ее восхитительно. Она лежит в ущельях; с одной стороны высокие горы, с подошвы до вершины покрытые зеленью; с другой — долина, оканчивающаяся холмами. Вообще холмы и горы опоясывают ее кругом, только с одного бока довольно скалистый уступ, и на нем-то стоят развалины древнего (Далее на л. 133 заметки Чижова о наречиях в Истрии и Славонии, переходящие на оборот листа. Текст дневника продолжается на л. 134) города. Против этой каменной скалы на холме есть еще небольшие развалины; на третьем холме, говорят, были, но теперь уже все запахано. Народное предание гласит, будто бы тут жили три брата — Чех, Лех и Мех. Большие, более всего сохранившиеся, — Меха, малые — Чеха, а уничтоженные — Леха. Эти три брата убежали отсюда будто бы из страха, вследствие того, что они убили римского сановника, а пришли со своими людьми на север и там основали три славянские державы: Чехию — Богемию, Лехию — Польшу и Мехию — Московское царство. В народе это предание сохраняется с незапамятных времен, и теперь оно совершенно соответствует настоящему состоянию трех держав. Владение Меха поставлено на твердыне, подножие его — каменный утес, в котором сделаны ходы и пещеры; оно может уничтожиться только рукой времени; соха селянина не найдет там себе работы и поневоле побережет святыню древности. Владение Чеха едва остается на холме землистом. Я не видал его [исстари]. Владения Леха смело с лица земли.

Мы с Ригельманом были в граде Меховом и унесли по нескольку камней — было то или нет, но что-нибудь да положено в основу такому историческому пророчеству, и потому для нас эти остатки священны, если [не] по верности предания, то по уважению его к нашему народу. Оно дало ему постоянное место в славянском [чине]. Близ развалин древних есть другие какого-то домишка. Там внутри надпись Коллара; мы тоже написали по-русски наши имена: Федор Чижов из [158] Галича-Костромского, Николай Ригельман из Чернигова. Пускай [после] увидят, что были же поклонники исторической святыни.

Оставя верность славянству, я совершенно убежден, что в основе предания лежит какое-либо событие, сходное с ним, и очень может быть, что отсюда развились славяне и заселили потом север. Оно прибавляет, что они нашли жителей в тех странах, куда отошли. (Оставлю конец до завтра).

7 [июня]. Загреб. В настоящую минуту все подтверждает предположение, облеченное народом в образ исторического рассказа. Вся страна, начиная от Реки (Фиуме) и еще более внутри Кроации, не имеет ничего, именно ей принадлежащего исключительно, а все как бы общее, славянское. Выражения лиц не имеют особенного. Здесь находим русского, поляка, чеха и иногда серба, всего чаще — малороссиянина. В языке всего более сходства с русским и малороссийским, особенно с последним; но между народом, и преимущественно в Загорье, множество слов чисто русских, только лишь изменено ударение и немного смягчен выговор. Главное различие — введение наших гласных. Все это, надобно заметить, при одном условии историческом, — что мы на памяти людей никогда ничего не имели общего с хорватами. Потом некоторые привычки и поверья. Вчера, например, за столом у Царя Стефана (Царь Стефан — неустановленное лицо) один сел между двумя братьями, — все говорят: ну, быть ему женату. Подали [косинки] земляники; я только хотел сказать, что у нас дерут за ухо, — они предупредили меня. Обход круговой чаши и приговаривания заздравные. Решительно все это у нас общее. Музыка — здесь во всех песнях встречаются знакомые звуки и не определяют отдельности до того, что в новых песнях введены многие польские, многие малороссийские и русские. Если они не знают, что то наша музыка,— они принимают за свою.

Вот исследования для подтверждения истины сказания; других нет и быть не может оттого, что если было переселение, то совершилось во времена для славян доисторические, т.е. дописьменные.

Приходский священник Беденко утверждал, будто бы был тут 50 лет назад какой-то камень, который после употребили на постройку, камень с надписью. Но я что-то не верю этому свидетельству. Одно, что могло бы навести на сомнение о чрезвычайной давности развалин, — это кладка стен, но и то ничего не говорит определительного. Она не довольно хороша, но такова, какую везде встречаем во времена римские, потому [159] что здесь клали из своего камня, и еще потому могла быть такой, что славяне не были на степени римской образованности.

Из Крапины третьего дня я написал Царю Стефану, что я приехал; он явился утром к нам и уговорил меня поехать к нему обедать. Так как мне необходимо было возвратиться в Загреб к вечеру, то и условились мы, чтобы моя коляска пошла в Святой Крыж, а я с ним поехал бы к нему и после обеда он проводил бы меня на своих конях. Так и сделали. Он взял с собой еще троих приятелей и сам сел за кучера в коло (Коляска, повозка (хорв.)), потому что кучеру уже не было места. Все это было так дружно и так радушно, как нельзя больше. Около полдня мы приехали, т.е. донеслись к нему на парочке маленьких, лихих его коников — совершенно наши вятские коньки. Нас встретили мать его и сестра с самым милым радушием. Хуторок его на милом месте, на горке, и кругом все холмы. Мать, предобрая старушка, сейчас начала хлопотать об обеде. Между тем у нас с мужчинами завелась речь о сходстве наших языков. Правду сказать, что быть долго со здешними молодыми людьми трудновато. Они очень еще молоды, живут в чувстве и чувством, так что весь разговор должен вертеться или на рассказе виденного, но и то самых внешних явлений жизни, или на расспросах об их быте; всего же занимательнее и всего более трогает их за сердце, когда коснется до их партии.

Имя маджара и маджарона сделалось злейшим ругательством. Но в здешней околице всего, говорят, два или три манджара. Между прочим, мы проехали мимо одного господского дома, по имени Рукавина (Рукавина — один из маджаров; Джуро Рукавина (1777-1849) был сербским генералом австрийской службы, с 1836 г. — начальником дивизии в Петроварадине); спутники мои указали мне на него и сказали, что отец его великий домородец (Патриот (серб.)), а он сильный манджарон, а дети его тоже домородцы. Такое разделение семейства встречается здесь зачастую, но большей частью так, что отцы — манджароны, а дети родолюбцы (Патриоты (серб.)), потому что молодое поколение более сочувствует народности и движению новых поколений.

К четверти или к половине первого приготовили обед, мне указали первое место; подле меня села хозяйка, с другой стороны — один молодой человек, очень умный по-ихнему, т.е. такой, что за словом в карман не полезет. В половине стола Царь Стефан взял стакан и выпил за здоровье этого [160] молодца и избрал его распорядителем стола. Это давало ему [право] предлагать тосты. Он тотчас же налил стаканы и выпил за мое здоровье с милым приговором, как за брата-славянина. Все повторили «живио». Я благодарил их тоже, но у меня не клеилось. Правду сказать, я не совсем был [понят], боялся опоздать. Обед был преогромный — блюд девять, и все превкусно приготовлены. Хозяйка беспрестанно угощала меня. Это решительно — наша помещица, и все совершенно было в тоне наших мелкопоместных дворян. Слуги в рубашках, куртках и жилетах; никто не привык к прислуге, а я, как на беду, по всегдашней глупой привычке оставил ложку после супу на тарелке. Это решительно уничтожило слугу; сначала он хотел положить мне ложку, но госпожа велела ему переменить. Он переменил и принес ее в руках — опять беда; она показала ему, тогда принес на тарелке и поставил тарелку на мою. Но при всем этом в замечании хозяйки видно было истинное радушие и доброта; она хотела угостить меня, как только могла, и потому заботилась о соблюдении этикета, никак не сердилась на слугу. После [полстола] подали стаканы распорядителю, он налил и говорит (Зачеркнуто: «Вы наточите столько, сколько заставят вас»): «У нас такой обычай, господин, что кто [осушит] чашу в доме, так во всякое время, ночью и днем, в бурю и непогоду, всегда будет принят с радушием как брат и как гость». Я говорю: «Я не прочь от обычая» — и выпил чашу до последней капли. От меня она пошла к другому. У них эта круговая чаша именно имеет смысл круговой. Один пьет и приговаривает [тост] и в нем что-нибудь тому, кому он передает ее. Тот принимает и делает то же, в свою очередь. Я долго не мог вникнуть, потому немного не [понимал]. Распорядитель всегда начинал первым, и до него доходил круг. В первый раз он [наточил] вина и говорит [послух]. Потом обращается ко мне и говорит: «Вы наточите столько, сколько заставит вас пожелать то, за что я выпью». Я начал отговариваться, что не могу много пить; он говорит: «Это от вас зависит, сколько пожелаете, по тому и [наточите]. Да здравствует хорватская народность и да живут хорваты в мире, согласии и счастии». Он выпил одним духом всю чашу: я в ответ говорю, что (Зачеркнуто: «за этот») при таком здравии я выпил бы целую бутыль и того было бы мало, но прошу позволить мне выпить столько, сколько позволяет мне мое здоровье; все согласились: я, против ожидания всех, налил больше полстакана и выпил одним духом. Так пошла круговая, только [161] хозяин не пил, женщины тоже не пили. Хозяин — потому что не позволено ему. Распорядитель пил всем в пример и, несмотря на то, как-то не был нисколько пьян; все были только веселы и разговорчивы. Обед продолжался бы далее, но все заботились обо мне; после обеда дали кофе, а потом все перецеловали меня и проводили до коло, а мать-старушка все махала мне из окна, пока я не скрылся из виду.

[Такого доброго гостеприимства не встретить нигде, кроме славян] (Здесь текст сильно поврежден).

№ 10

Июнь 1845 г. (Далее, на обороте л. 137, записи расходов).

8 июня... (Далее следуют стихи Чижова, посвященные Кукулевичу и знакомой хорватке). Заботит меня сильно, что я не могу найти случая, или, как здесь говорят, «прилики», чтоб ехать в Славонию, а с пароходом никак не хочется. Есть одна телега, да он сам не знает (Так в оригинале), может ли ехать еще послезавтра. Ну, решился, делать нечего, надобно странствовать.

Сегодня я долго сидел у Гая, по мне он, как и все, недалек в общих понятиях, но смышленый иллириец. Один вопрос: истинно ли он предан отчизне или нет? Он мне рассказал историю своего развития и пространно начал — совершенно так, как чичероне показывал редкости. Дело в том, что он родился в Крапине; когда он был семи лет, и даже прежде, ему много говорили о трех замках Крапины — жилище Меха, [Псар] — Чеха и Шабац — Леха. Последний не существует уже давным-давно; срыт по приказу императорскому, потому что там был притон разбойникам. Тогда еще при тех рассказах молодое его воображение играло при мысли, что вся земля населена из Крапины — его родины. Потом он начал читать и видит, что об этом многие пишут. Когда он довольно поизучил историю, ему пришла мысль написать ее; но вот первая беда: на каком языке? На языке Загорья? Никто не будет читать, потому что он в пренебрежении; к тому же каждое место имеет свое наречие, — почему ж писать на языке загорском? На латинском? С какой стати писать на латинском историю того народа, которому он чужд? За языком — второе: как писать, каким правописанием, когда нет ни одного принятого и установленного, — кто как вздумал, так и пишет? Эти два вопроса навели [162] его на мысль о языке и правописании, и вот следующая за нею мысль о журнале как о лучшем средстве ввести правописание и язык во всеобщее употребление. Сначала всему этому смеялись; прошло 10 лет, и теперь никто иначе не пишет. Между тем однажды пастух козий нашел перстень с тремя коронами, и в каждой короне вделан камень; в двух крайних камни выпали, в средней, самой большой, сохранялся аметист. Первая мысль пришла: не принадлежал ли он трем братьям, древним обитателям Крапины? Предание гласит, что они имели сестру Вилицу, которая полюбила римского сановника, что они его убили, а ее заживо закопали в стену под стенами Крапины и сами, убежав, поселились на севере и основали три царства. Перстень этот достался одной графине; Гай выпросил его у нее и пошел с ним в дальний путь, чтобы освятить его на трех священных местах трех народов: в Праге (на Вышеграде), в Варшаве и в Москве, в Кремле. Это он и исполнил в свое путешествие в 1840 г. После перстень остался у него. Я долго смотрел на перстень; в самом деле, это наша историческая святыня, и хотя мне и совестно было показаться ребенком, я поцеловал его. После Гай показал мне четыре дощечки: две с иероглифами, на которых [видать] и первые начала букв, похожие на глаголитские, две с халдейскими письменами. Показывал еще монеты; на одной, самой древней, — иллирийский герб с одной стороны, с другой — портрет кесаря, кажется Августа. За нею — другие монеты средних веков; на одной сверху герб иллирийский, потом куница и внизу герб венгерский; на других иллирийский герб вошел в состав венгерского. После мы смотрели библиотеку. У него очень и очень много замечательных книг, особенно относящихся к истории южных славян. Есть и богатые издания, таково, напр[имер], Allassen’a (Очевидно, книга: Allasen, Thomas. Picturesque views of the antiquities of Pola in Istria etc. London, 1819) — о древностях города Пола, 1819 г.

Он мне много говорил, как ему трудно со своими малыми средствами, как он должен поддерживать себя перед глазами других. У них трудно решить, кто прав. Дело в том, что Гай для нас замечателен как деятелен (Так в оригинале) личный его характер, и их раздоры нам не важны, но ненадобно их упускать из виду. Сегодня он просто говорил мне, что имеет необходимость в помощи и имеет право от русских ее просить, потому что он породил сочувствие к русским. Положим это так, но всё очень мало тонкости чувства. Ну, да бог с ним! Я у него взял одну [163] книгу, чтоб прочертить старинные иллирские суда. Завтра выпишу из Иордана (Иордан Ян (1818-1891) — сербо-лужицкий ученый, лингвист-этнограф и общественный деятель. Издатель «Jahrbucher fur slawische Literatur»), что он пишет о Чехе, Лехе и Мехе.

Сегодня утром Вербанчич (Вербанчич — Врбанчич Славолюб (Эдуард) (1823-1880), хорватский политический деятель и писатель) приводил ко мне Шкуля (Должно быть: «Шулек»), тут был у меня Кукулевич и сказал, то правая рука Гая. И точно, Шкуль работает у Гая за 30 гульденов в месяц, заведует его типографией, составляет тот каталог, что Гай думает издать, и еще теперь составляет юридический словарь, который будет потом издан под Гаевым именем. Досадно, зачем вмешалось сюда такое демонское самолюбие — без него дела Гая были бы выше; это род нашего Сеньковского (Сеньковский — Сенковский Осип Иванович (1800-1858), писатель, лингвист, издатель), только с меньшими сведениями, с меньшей деятельностью и с истинной любовью к отечеству. Хотя и тут истина мне подозрительна; когда человек мог сказать, что он мог бы получить деньги от француза и маджара, тоже не чист, только потому, что допустил такую нравственную возможность. Эти бедняки, каковы Шкуль и Ужарович, работают, как волы, и какая жалкая плата. Что Гай ни толкуй, а помощь должна быть не ему. Вот была бы истинная помощь — дать деньги на матицу (Т.е. литературно-научное общество), это одно; второе — начать всеславянский словарь и всеславянское жизнеописание. Тогда все начали бы получать за труды. Матица же доставляла тоже работу трудящимся. Да, деньги много значат.

Что касается до меня, я почти решаюсь остаться здесь еще неделю, а может и 10 дней; мои недуги могут пройти, а тем временем я приобрету много в языке. Досадно, что не получу писем. Завтра напишу к Галахову.

11 [июня]. Вот и другой день в моем новом уединении на водяном лечении. Уединение донельзя: семейство доктора, и только. Вчера вечером был у меня Вербанчич, и бедного его застигла гроза на дороге, так что он должен был спасаться сначала под деревом, а потом, когда хлынул ручей, и под ним потекла целая река, он должен был влезть на дерево. Сегодня мне это рассказал Ужарович. Сегодня были у меня доктор Деметер и Ужарович, тоже Кукулевич и Бабукич. Видно, что Кукулевич из них аристократ; Деметер не имеет [164] определенного цвета; Бабукич — демократ по положению, а Ужарович— и по положению, и по понятиям...

Слово «преследовать» здесь «прогнать»; правда, что и у нас «гонить» в народе, а это западное persequire.

13 [июня]. Сегодня утром приходил ко мне один чех, по имени Суровый (Суровый — неустановленное лицо). Непостижимо, как быстро расходится всеславянство и вместе с тем любовь и уважение к России. Они начинают смотреть на Россию, как на обетованную землю. Вот что тоже мне надобно будет развить в моем путешествии: это первый пример нового периода истории, начинающегося мирно и единодушно. Итальянский начался и весь шел в битве; германский окупался в крови междоусобных войн, славянский вступает на свет исторический с братской любовью.

14 [июня]. Я читаю «О народной поэзии славянских племен» Бодянского (Бодянский Осип Максимович (1808-1877) — славист, профессор Московского университета), 1837 г. У него много сведений и часто очень удачны выписки.

Козак лежыть на могылi, не думаэ, не гадаэ,
Стрепенувся, да й [полынув], вiтер чубом граэ...

Еще у сербов: себи ореш, себи сееш, себи влачиш, себи чеш и жети. Другая пословица совершенно наша: чег око не види, сердце не жели.

Сегодня был у меня Враз, говорил, что епископ очень боится, чтоб я к нему не пришел, потому что уже пронеслась молва, будто он хочет отпасть от католичества и перейти в восточную церковь. Он до того трусит соединения с русскими, что даже не хотел брать книг, присланных Петербургским обществом земледелия и сельского хозяйства. Они к нему относились, как к президенту общества. Многие тоже говорят, что будет инквизиция для тех, кто особенно с нами и со мной дружны. Думаю, что тут есть много и истинного. Здесь поселился один из сенаторов — комиссар полиции Шрабац; он начинал со мною раскланиваться, я ему кланяюсь, но никогда не начинал заговаривать, больше потому, что мало могу говорить, а то-таки и так — не было охоты. Сегодня он со мной заговорил, спрашивал, кто вчера утром был у меня, — это о чехе Суровом; я сказал, что то один чех. Он спрашивал, что он со мной говорил. Мне не хотелось ему резко ответить из опасения за этого бедного чеха; как всё это глупо. [165]

Надобно особенно развить в моем путешествии то, что наше правописание, наша религия, наш язык — чисто славянские, и что потому при новом периоде жизни они должны одержать верх над всеми, оставя же нашу, единственное в славянском мире, — политическую независимость.

Гай поехал в Крапину встречать саксонского короля — еще узнал факт об его ужасной трусости. Все подали просьбу на цензора, не хотели подписать только двое — Бабукич и Гай (Далее выписки из Бодянского).

17 июня. Сюда переезжает один серб, племянник Вучича (Вучич Перишич Тома (1787 или 1788-1859), сербский политический и государственный деятель, воевода). Он хочет здесь лечиться у доктора Швейгерта. Сейчас бросилось мне в глаза различие между характером русского и серба, — эти больше похожи на наших малороссиян. Вечно сиромахи, вечно бедны, между тем как у нас последняя копейка ребром. Этот господин имеет 4000 червонцев в год доходу, а только и заботится, что с него возьмут, да не дорого ли. А у меня? То правда, что он умнее, но ни у него это нейдет от ума, у меня от тщеславия, а просто это уже в характере народа. Хорваты и в этом больше на нас похожи.

18 июня (Выписки из «Agramer politische Zeitung», 11 Juni 1845, № 47, стр. 193 (на нем. яз.)).

Текст воспроизведен по изданию: Дневник Ф. В. Чижова "Путешествие по славянским землям" как источник // Славянский архив. Сборник статей и материалов. М. АН СССР. 1958

© текст - Козьменко И. В. 1958
© сетевая версия - Тhietmar. 2013
© OCR - Анисимов М. Ю. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© АН СССР. 1958