Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ПУТЕШЕСТВИЯ 1886-1887 гг.

Один день в пути

(Из дневника)

14 марта 1886 г. около двух часов утра пароход «Merkara» (Пароход «Merkara» — один из 78 пароходов английской компании India Navigation Company, 2971 тонна вместимости. 400 номин. сил.) бросил якорь на рейде Батавии. Сперва шум якорной цепи и беготня на палубе, а затем возня и приготовления к разгрузке уже несколько раз будили меня; но, зная, какой тяжелый, утомительный день предстоит мне, я старался снова засыпать и поднялся не ранее обычного времени, т. е. в 5 часов утра. Взяв ванну из морской воды, я поднялся на палубу, где, кроме лоцмана и нескольких пассажиров, — которые от сильного нетерпения поскорее увидеть Батавию провели почти всю ночь на палубе, — нашел уже ship-chandler'ов, поставщиков провизии и других предметов.

Утро было замечательно ясное, и темно-голубые силуэты вулканов Салак и Пангеранго отчетливо вырезывались на ярко-зеленой кайме береговой растительности. На берегу, в миле расстояния от нас, виднелись красные кровли и белые здания новой гавани Батавия -- Таньон-Приок 1. Большинство судов стояло на якоре тут же, и только немногие виднелись далеко на западе, на старом Батавском рейде. Малым ходом вошли мы в небольшую, но вполне укрытую брекваторами 2 гавань, оконченную только два года тому назад, и каналом подошли к самой стенке пристани, где нагружают уголь. Более сотни туземцев немедленно принялись за работу. Такая поспешность нагрузки углем была не очень приятна для пассажиров, так как многие рассчитывали отправиться в Бюйтенцорг и вообще пробыть в Батавии не менее суток, а иные желали бы даже остаться и дольше. [365] Для моих личных намерений непродолжительность стоянки являлась также крайним неудобством.

Целью моего шестого приезда в Батавию, стоившего мне более двадцати лишних дней времени, проведенных на пароходе, далеко не первоклассном, — было забрать мои коллекции, которые заключались в значительном количестве ящиков и свертков разного рода и уже около 13 лет ожидали перевозки в Европу. К моему несчастью, день был воскресный, и я знал, что мне предстояло немало препятствий и затруднений. Весьма сомнительно, что можно будет найти главного управляющего торговым домом MacLaine and Watson, в складах которого хранились мои коллекции, попасть в эти склады (конечно, запертые по случаю воскресенья), нанять лошадей для перевозки ящиков из города на станцию, затем доставить их по железной дороге в Таньон-Приок и, наконец, в шлюпке на пароход; все это необходимо было проделать в один день. Хотя и сомневаясь в успехе, я все-таки решился попытаться, хорошо зная, что не удайся мне покончить все необходимые дела в один день, мне придется прожить в Батавии целый месяц, до прихода следующего парохода той же линии, так как я взял билет до Порт-Саида.

По просьбе пассажиров, завтрак был подан в 8 часов, т. е. целым часом раньше обыкновенного, а затем небольшой пароход, также принадлежащий British India Company, должен был перевезти желающих отправиться в Батавию на другую сторону канала. Так как дамы составляли почти половину всех пассажиров, желавших отправиться, то нам пришлось ожидать более десяти минут, пока они собирались и усаживались на пароходик. Лоцман уверял, что если сборы барынь не будут окончены еще через пять минут, то мы наверное опоздаем на поезд, который, вместо того чтобы отходить каждый час, как в будни, идет по воскресеньям только четыре раза в день. Наконец, дамы уселись, и мы тронулись. У противоположного берега, очень близко друг от друга, стояло множество пароходов, так что нам пришлось подняться довольно высоко, чтобы иметь возможность высадиться.

Выскочив на пристань и увидев, как медленно двигались пассажиры, я громко заметил, что если они не поторопятся, то наверное опоздают на поезд, и сам, вместе с несколькими пассажирами, быстро направился к станции. По моим часам, времени до отхода поезда оставалось уже очень мало, почему я постепенно все ускорял и ускорял шаги. Довольно далеко впереди нас шагал лоцман. Я нагнал его, оставив всех остальных пассажиров далеко назади. Вот уже показались настежь раскрытые двери станции, как вдруг лоцман наш побежал. Я последовал за ним и, взбегая на верхние ступеньки, увидел, что поезд трогается. Несмотря на то, что поезд сразу двинулся довольно быстро, я оттолкнул кондуктора, пытавшегося остановить меня, и вспрыгнул на платформу, подхваченный пассажирами, опасавшимися, что я сорвусь и упаду. Выглянув из окна, я увидел группу человек [366] в 25 — 30: это были пассажиры, опоздавшие на поезд и вынужденные поэтому высидеть на станции часа три, если не больше, в ожидании следующего.

Спутники мои оказались крайне любезными: к моему неудовольствию, я попал в отделение для курящих, но мой сосед, усиленно куривший, заметив, вероятно, по выражению моего лица, что табачный дым мне неприятен, пересел на другое место и открыл окно, так что дым совершенно перестал стеснять меня. Другой пассажир, видя, что я затрудняюсь уплатить за билет, так как у меня были только английские деньги, любезно предложил мне разменять их на голландские.

Дорога от Таньон-Приок до Старой Батавии — по болотистой местности, сплошь поросшей кокосовыми и арековыми пальмами, бананами и другими роскошными тропическими растениями. Богатство и разнообразие здешней флоры резко бросается в глаза после монотонной австралийской растительности и производит крайне приятное впечатление.

Приехав со станции Старой Батавии в Вельтефреден («Вельтефреден» — по-русски значит «весьма довольный».), я остановился на первой из городских станций и, наняв коляску, поехал к лицу, от которого главным образом зависело решение вопроса, устроится ли все, сообразно моему желанию, в один день или же мне придется прожить в Батавии целый месяц в ожидании следующего парохода.

Скажу несколько слов о коллекциях, ожидавших меня в Батавии.

В период времени от 1873 по 1878 г. Батавия была центром, откуда я предпринимал мои экскурсии, и складочным местом для моих коллекций, собранных во время путешествий с 1872 по 1877 г. Представители торгового дома Дюммлер и Комп. в Батавии всегда относились ко мне весьма любезно и очень аккуратно берегли и хранили мои вещи во время моих отлучек 3. Переселившись в Сидней и производя оттуда мои исследования островов Меланезии, я не счел нужным перевозить мои коллекции из Батавии, так как со временем они должны были быть отправлены в Европу. В марте 1885 г. я получил из Батавии от фирмы Дюммлер и Комп. письмо, в котором ввиду банкротства фирмы меня просили взять из складов мои коллекции и, между прочим, сообщали, что кроме двадцати семи разного рода мест с коллекциями в несгораемом шкафу торгового дома нашлись два запечатанных пакета с моим именем на обертке и со следующей припиской: «Bruler en cas de ma mort» (Сжечь в случае моей смерти (франц.)).

Сообщение о найденных бумагах было для меня весьма приятным сюрпризом, так как я уже несколько лет назад заметил исчезновение некоторых из моих манускриптов и дневников и буквально не мог ума приложить, куда они делись. Боясь, чтобы найденные бумаги (которые легко могли оказаться именно недостающими мне манускриптами) как-нибудь не затерялись по [367] дороге из Батавии в Сидней или же не пропали при крушении парохода, что случается, к сожалению, гораздо чаще, чем это вообще предполагают, я решил лучше обождать и заехать за ними в следующем году самому, по пути в Европу.

В то время (т. е. в 1885 г.) русского консула в Батавии еще не было, и поэтому я обратился к великобританскому, г. Мк.-Н. 4 — представителю главнейшей английской фирмы, гг. MacLaine and Watson, и просил его принять от Дюммлера и Комп. мои коллекции на хранение до моего приезда в Батавию. Теперь ясно, что мне было крайне интересно узнать, в каком виде находятся мои вещи и что именно заключалось в найденных в несгораемом шкафу запечатанных пакетах. Директор («manager») старинной фирмы MacLaine and Watson живет в Вельтефредене, в большом доме, принадлежащем этой фирме. Дом этот был мне известен еще с 1873 г., когда в нем жил предшественник теперешнего представителя фирмы.

Г. Мк.-Н. я видел в это воскресенье в первый раз. Он, по-видимому, или собирался в церковь, или же только что вернулся оттуда. Объяснив ему в коротких словах, кто я и чего желаю, я постарался убедить его исполнить мое намерение забрать вещи сегодня же во всяком случае и во что бы то ни стало, так как ехать без вещей в Европу для меня невозможно, а прожить целый месяц в Батавии — положительно out of question (Не может быть и речи (англ.)). Глядя на симпатичное и энергичное лицо г. Мк.-Н., я почти не сомневался в успешном результате своей просьбы.

Трудностей, однако ж, по словам г. Мк.-Н., предстояло немало. По случаю воскресенья помещение консульства и склады фирмы были закрыты; мало этого: отдельные помещения складов были заперты разными ключами, находившимися в руках нескольких служащих фирмы, которых в праздничный день было нелегко разыскать, не говоря уже о том, как трудно было найти людей и лошадей для переноски и перевозки вещей, все по причине праздничного дня. Хорошо еще, что г. Мк.-Н. был агентом пароходства «British India», вследствие чего от него в значительной степени зависела отправка «Merkara».

Г. Мк.-Н. действительно не только обещал устроить выдачу моих вещей и заблаговременную отправку их на пароход, но и гостеприимно предложил мне свой дом в случае, если я останусь ночевать в городе. Мы условились, что я в сопровождении главного клерка консульства, г. Д., отправлюсь в старый город. Там я добуду свои пакеты и разыщу ящики с коллекциями, что, по мнению г. Д., представлялось делом далеко не легким, так как ящики мои, полученные более года тому назад, были завалены массою кофе, прибывшего за последний месяц из разных мест. Хотя я и не совсем понимал, как могли большие ящики быть зарытыми в кофе, но не стал терять времени на расспросы и предложил немедленно ехать в город. Г. Мк.-Н., прощаясь, сказал, что так как «Merkara» уходит только на следующее утро, то мне удобнее остаться ночевать здесь, и снова повторил, [368] что его дом к моим услугам, прибавив, что будет ждать нас к lunch'у.

Было половина первого, когда мы с г. Д. отправились вдоль канала в старый город, заехав предварительно к кассиру за ключами. Нас сопровождал один из слуг г. Мк.-Н., знавший местожительства большинства служащих, у которых находились ключи от различных помещений и отделений фирмы.

Проехав китайский квартал, мы очутились в собственно старом городе Батавии, где все здания заняты конторами европейских торговых домов. По случаю воскресенья все дома без исключения были закрыты и даже ставни были заперты. На улицах — ни души. Со времени моего последнего приезда в Батавию (в январе 1876 г.) я не нашел здесь ни малейшей перемены 5. Не видно не только новых зданий, но даже не заметно ни одной новой вывески. Наконец, мы подъехали к великобританскому консульству, где, как и во всех остальных домах, двери и окна стояли запертыми. Сторожа, который должен был находиться у ворот, также не оказалось, и так как улицы были совершенно пусты, то и послать разыскать его было невозможно. Г. Д. сам отпер двери консульства, и мы поднялись во второй этаж по большой широкой лестнице. В большом помещении конторы господствовал полумрак, потому что ставни были закрыты и даже сторы опущены.

Когда мы подошли к двери несгораемого отделения, где хранились важнейшие и ценные документы фирмы, а также находились и пакеты с моими бумагами, мной овладело сильное нетерпение, хотелось поскорее увидеть их. Замок оказался с разными хитростями. Ключ, по-видимому, отпирал шкаф, но дверь не поддавалась. Г. Д. долго возился со сложным замком; наконец, ему удалось отпереть дверь, и мы вошли в довольно обширную и темную комнату, где на полках лежали кипы бумаг. Когда достали мои два пакета, я прежде всего увидел на обоих сделанные моей рукою надписи: «Bruler sans ouvrir en cas de ma mort» (Сжечь, не вскрывая, в случае моей смерти (франц.). Выше было: Сжечь в случае моей смерти). Тут мне живо представились все подробности, связанные с упаковкою этих бумаг и передачею их г. А., тогдашнему главе фирмы Дюммлер и Комп 6. Припомнил я и разговор мой по этому поводу с г. А., и торжественное обещание последнего уничтожить эти пакеты в случае моей смерти. И странное дело: теперь все эти детали воскресли в моей памяти с поразительною ясностью, а раньше, несмотря на все мои усилия, я положительно не мог припомнить, ни где я оставил эти бумаги, ни какого они были рода.

По внешнему виду я, однако, и теперь еще не мог догадаться, что в обретенных пакетах находились именно те дневники, которые я так долго искал. Я поспешил обрезать снурок, с нетерпением разорвал бумагу, в которую были завернуты мои манускрипты, и в бумаге оказалась именно та самая рукопись, относительно которой я так долго находился в неизвестности. Жаль, что у меня в ту минуту не было под рукою зеркала: я чувствовал, что [369] выражение моего лица постепенно меняется, и мне было бы интересно проследить на нем эти характеристичные изменения, выражения удовольствия и переход от нетерпеливого ожидания к удовольствию при нахождении желаемого. Бумаг оказалось даже гораздо больше, чем я ожидал: нашлись рисунки и записки, о которых я уже успел совершенно забыть 7.

Я до такой степени увлекся рассматриванием найденных бумаг, что г. Д. вынужден был напомнить мне, что нам еще предстоит немало дела с коллекциями. Тут возникло новое затруднение: дверь склада оказалась запертою, а ключ от нее находился у одного из служителей-малайцев, адрес которого не был известен ни г. Д., ни слуге г. Мк.-Н. Однако г. Д. был до того обязателен, что позволил сломать замок. Под общим напором дверь поддалась, но за нею оказалась другая, с еще более упорным замком, так что нам пришлось послать слугу к «мандору» («Мандор» — по-малайски надсмотрщик или главный рабочий.), у которого мог находиться ключ от этой двери. В ожидании его прихода мы забрались на шкафы, стоявшие у перегородки, и таким образом ухитрились перелезть в ту комнату, где должны были находиться мои вещи.

Тут только я понял вполне выражение г. Д., когда он говорил, что мои вещи зарыты, погребены в кофе. Склад представлял собою большую, почти квадратную комнату, футов 40 в длину и немного больше в ширину. На полу были сплошь насыпаны груды кофе, лежавшего слоями в 4 фута толщины; местами только между этими громадными кучами кофе были оставлены узенькие дорожки для прохода. Взобравшись на такую кучу, мы стали разрывать ее и в одном месте наткнулись на один из моих ящиков. Около него виднелся край другого ящика. При этом г. Д. сказал мне, что хотя он и не утверждает положительно, но ему кажется, что фирма брала на хранение не более двух-трех таких ящиков.

Слова эти были для меня весьма неприятным сюрпризом. Я рассчитывал найти по крайней мере двадцать пять ящиков, а никак не два или три. Я продолжал зондировать кофе палкою в разных местах, но нигде ничего не оказывалось. Я положительно встревожился. Куда могли деться мои ящики? Если их не окажется здесь, то сегодня по случаю праздника, разумеется, не придется разыскивать их по другим местам, а это значило волей-неволей засесть на целый месяц в Батавии. А г. Д. не переставал уверять меня, что других ящиков их фирма не принимала. Вдруг палка моя натыкается на новый ящик; разгребаю, читаю: «With the greatest care» (С величайшей осторожностью (англ.)). Узнаю мою руку и принимаюсь еще усерднее тыкать палкою в кофе. Еще ящик, а за ним другой... третий... Вероятно, и все они здесь, но буквально погребены в кофе.

Пока продолжалась эта рекогносцировка, наступил уже третий час. В это время мы услышали шаги нескольких человек, приближающихся к дверям. Неподатливая запертая дверь [370] отворяется ключом. Его принес мандор, прихвативший, кстати, и человек десять рабочих. Этот мандор, как объяснил мне г. Д., служит фирме MacLaine and Watson около сорока лет; человек он очень надежный и толковый и, заведуя так долго складом, знает все, находящееся в нем, до последней щепки. Когда я спросил его о количестве ящиков, принятых от торгового дома Дюммлера и К о, он тотчас же отыскал под грудами кофе один из них, на котором была наклеена следующая надпись, им же самим сделанная: «Принято от Дюммлера и К о 19 марта 1885 г. 3 свертка (NoNo 13, 14, 15); 3 свертка (в циновке); 1 связка (5 палок); 1 корзинка; 19 ящиков; всего 27 мест».

Читая эту драгоценную надпись, я совершенно успокоился и не без удовольствия заметил г. Д., что я был прав, когда утверждал о существовании большего количества ящиков. Благодаря расторопности мандора и приведенных им людей ящики мои были очень скоро откопаны из-под кофе и все вновь переномерованы. После этого г. Д. отдал приказание мандору, чтобы все вещи были перевезены на следующее утро с первым поездом в Таньон-Приок, нагружены на пароходик и окончательно готовы к сдаче на «Merkara» к тому времени, когда я туда приеду. Укладка и переупаковка недостаточно прочных ящиков, расчет с людьми и закрытие консульства были также поручены мандору, а мы с г. Д., захватив мои драгоценные манускрипты и пакеты, без дальнейших проволочек покатили обратно в город, к г. Мк.-Н., который, несмотря на позднее время, ожидал нас к lunch'у.

Дорогою мне невольно пришла на память довольно печальная для меня история, бывшая со мною в Сингапуре в 1878 г. По возвращении из Новой Гвинеи, после продолжительного пребывания там в 1876 и 1877 гг., я проболел целые семь месяцев и ослабел в течение этой болезни страшно (вес моего тела, равняющийся при нормальных условиях 148 фунтам, уменьшился в то время до 93 фунтов). По мнению докторов, с которыми я и сам был совершенно согласен, мне необходимо было переменить климат, в котором я жил, на более холодный, хотя <бы> на время. Вследствие этого я решил отправиться в Австралию; но так как я намеревался пробыть там недолго и снова вернуться в Сингапур, то и не захотел брать многого, в особенности же не желал возить с собою некоторых манускриптов, вывезенных из последнего путешествия.

Ослабел я, как уже сказал, чрезвычайно, голова у меня постоянно кружилась, и вообще я недомогал сильно, так что укладка вещей была для меня весьма утомительна и шла крайне медленно. Накануне отъезда я собрал вышеупомянутые бумаги и несколько рисунков, сложил их в пакет, завязал, запечатал и отправился к одному из банкиров, через которого чаще других получал деньги. Я объяснил ему, что, боясь потерять в пути некоторые, довольно важные для меня бумаги и рукописи, я желаю оставить их у него. [371]

Я чувствовал себя в тот день так плохо, что; выслушав согласие банкира принять на хранение мои бумаги, кое-как распрощался с ним и рад был поскорее вернуться в Hotel de l'Europe, где я в то время жил, и отдохнуть. На другой день я уехал в Сидней, и был так болен и слаб, что меня на руках перенесли из экипажа прямо в каюту. Дорогою я значительно поправился; в Сиднее прожил шесть месяцев, а там снова вернулся на острова Тихого океана. Вскоре затем я опять был в Австралии, и в таких разъездах прошло около четырех лет. О манускриптах, оставленных мною в Сингапуре, я совершенно забыл. Заехав в Сингапур в 1882 г. на пути в Европу и увидев там некоторые оставленные мною вещи, я вспомнил также и о пакете с манускриптами.

Намереваясь отправиться за ними на другое же утро, я, естественно, задал себе прежде всего вопрос, в какой именно банк я должен идти. Память моя не давала мне никакого ответа. Отыскав свой дневник за 1878 г., я стал добираться по нем до имени банкира, но оно, как нарочно, оказалось незаписанным. Нашел только указание, что в вышеупомянутом году я имел дело с тремя банкирами. Всю ночь я просыпался и старался припомнить имя банкира, однако безуспешно. На утро после завтрака я отправился к одному из моих троих банкиров. Дом, подъезд и самые комнаты показались мне знакомыми. Спрашиваю директора банка. «У себя в кабинете». Стучу, вхожу, надеясь встретить знакомое лицо, — и ошибаюсь. Ни я его, ни он меня не знаем. Я называю себя и прямо говорю, что оставил в его банке в 1878 г. пакет с бумагами на хранение. Директор ответил на это, что недавно приехал из Англии, о пакете ничего не знает и вследствие этого просит меня показать ему расписку в получении пакета. На мое возражение, что расписки у меня нет, он пожал плечами и заметил мне, что я, вероятно, ошибся банком, но, впрочем, прибавил, что если он найдет этот пакет, то перешлет его или мне самому, или кому я поручу. «Ваша фамилия, вероятно, была выставлена на пакете?» — спросил он. Я отвечал, что не помню, и, чувствуя, что тут расспрашивать долее нечего, откланиваюсь и ухожу, замечая, что директор провожает меня довольно недоумевающим взглядом.

В другом и третьем банке — тот же результат. Всюду одни и те же расспросы о расписке или по крайней мере об имени лица, которому я передал пакет, те же следующие за ними удивленные, недоумевающие взгляды и пожиманья плеч на мою доверчивость. Не мог же я рассказывать каждому из них, как сильно я был болен, когда поручал неизвестному банкиру мои злосчастные манускрипты! Я вернулся в отель и решил не думать больше об утраченном; однако, несмотря на это решение, я весь день был не в духе и даже не мог ничего есть. Я и теперь не могу вспомнить, кому я отдал свой пакет с рукописями и рисунками. Питаю, однако ж, надежду, что он когда-нибудь да найдется 8.

Любезный г. Мк.-Н. встретил меня на веранде, и я, выйдя из коляски, крепко пожал руку ему и г. Д., благодаря их за помощь. [372] Будь это какие-нибудь немцы, французы, голландцы и т. п., я бы не встретил такой простой и действительной помощи, и поэтому я благодарил судьбу за то, что она столкнула меня с джентльменами-англичанами. Мы с г. Д. вернулись в город после нашей экспедиции с отличным аппетитом, и для меня, после однообразного пароходного режима, переход к свежему столу был особенно приятен, тем более что поданное нам carry со всеми аксессуарами малайской кухни, по моему мнению, самая подходящая пища под тропиками.

По батавскому обычаю после обеда следует сиеста. Мне очень хотелось спать, но, помня, что в моем распоряжении остается всего несколько часов на пребывание в Батавии, я пожалел потратить их на отдых. Мне хотелось сделать несколько визитов, повидаться со старыми знакомыми и собрать некоторые сведения. Хотя, по местным понятиям, по воскресеньям нельзя делать визитов раньше шести часов вечера, т. е. пока жара совсем не спадет, я ввиду недостатка времени решился пренебречь обычаем и отправился с визитами в четыре часа пополудни. Расстояния в Батавии не маленькие, и поэтому я охотно принял любезное предложение г. Мк.-Н. воспользоваться его коляской. Прежде всего я отправился к г. Ф. Д. Ш. Вышедший слуга объявил мне, что барин еще не вставал. Действительно, окна и двери были заперты, стулья и столы на веранде сдвинуты вместе и ковры свернуты. Я колебался, не зная, подождать мне или уехать. В это время ко мне подошел другой слуга и объявил, что барин уже встал и отправился в купальню. Я послал ему карточку с надписью, что остаюсь в Батавии только на сегодняшний день. Через минуту слуга вернулся с докладом, что барин тотчас же оденется и непременно просит меня подождать. С г. Ф. Д. Ш. я не виделся с 1876 г., и несмотря на это, он вовсе не нашел, чтобы я переменился; разве только, что сильно поседел. Визит мой был очень короток, но время мы провели весьма приятно, перебирая и вспоминая наших общих старых знакомых в голландских колониях и оживленно беседуя о новостях литературы по антропологии и этнологии Малайского архипелага, появившихся на голландском языке. Мы не заметили, как наступило время прощаться, и я надеюсь, что г. Ф. Д. Ш. не сетует на меня, что ради меня ему пришлось несколько посократить свою сиесту.

Распрощавшись с моим старым знакомым, я отправился к доктору С. с целью посмотреть устроенную им зоологическую лабораторию 9. Он тоже отдыхал, но, получив мою карточку, не захотел заставлять меня дожидаться и вышел ко мне почти немедленно в легком, удобном костюме, какой европейцы обыкновенно носят в голландских колониях. Узнав, что я остаюсь только на сегодняшний день, он сам предложил мне осмотреть зоологическую лабораторию, устроенную им в музее Natur Kundig-Gootschaft l0. Часть залы музея с двумя окнами по сторонам была отделена доктором С. бамбуковой перегородкой и превращена в лабораторию для занятий по зоологии. За [373] недостатком времени я не мог подробно осмотреть коллекции низших морских животных, собранных доктором С., но обратил внимание на устроенный им акварий с морской водой. Под довольно большим стеклянным аквариумом, вмещающим приблизительно два ведра воды, находится резервуар, куда постоянно выливается вода. Чтобы поддерживать непрестанный ток свежей воды, небольшая стеклянная трубочка соединена каучуковою с сифоном, вставленным в большую стеклянную, оплетенную камышом бутыль, подвешенную на блок к самому потолку. (Доктор С. объяснил мне, что он каждую неделю посылает за несколькими такими бутылями свежей морской воды, если не ошибаюсь, в Таньон-Приок.). Когда вся вода выльется через сифон в аквариум, пустая бутыль опускается и при помощи блока к потолку поднимается новая, наполненная свежей морской водою. Это приспособление сберегает немало труда и времени, и благодаря этому доктор С. держит только одного служителя, смотрящего за лабораторией. Доктор сообщил мне, что за несколько недель до моего приезда в его лаборатории занимался один русский зоолог, некто г. К. 11.

По моему мнению, однако, выбор Батавии для устройства зоологической станции не может считаться удачным. Для изучения морской фауны громадным неудобством является значительная отдаленность лаборатории от моря. Для ловли пелагических морских животных нужно отъехать от пароходной пристани или таможни по крайней мере на полуторачасовое расстояние да от пристани до лаборатории будет не менее часа обыкновенной езды. Следовательно, уходит пять часов на непродолжительные разъезды взад и вперед. Если естествоиспытателю придется употребить на одно это целое утро, то для работы над собранным уже останется немного времени. Я уже не говорю о неудобстве перевозки в экипажах морских животных, положенных в незакрытые сосуды с морской водою.

Если же естествоиспытатель приедет сюда заниматься анатомией и эмбриологией не морских животных, то тогда является другое неудобство, именно отдаленность Батавии от лесов. Сингапур и Молуккские острова (Амбоина и Тернате) кажутся мне местностями, несравненно более удобными для зоологической станции, и я все еще жалею, что в 1878 г., после второго пребывания на Берегу Маклая, серьезное нездоровье заставило меня перебраться в Австралию и помешало привести в исполнение мой план об устройстве биологической станции на юго-восточной оконечности материка Азии, около Сингапура. Островок Серимбон, который я предназначал для этой цели, будет моею собственностью еще лет 25, и я очень желал бы, чтобы кому-нибудь вздумалось привести в исполнение мой проект. Мой островок и все мое знание местности — к его услугам 12.

Возвращаюсь к батавской лаборатории. Несмотря на высказанное мною мнение, старания доктора С. во всяком случае заслуживают со стороны каждого естествоиспытателя полной [374] благодарности и пожеланий дальнейшего успеха. Между прочим, внимание мое было привлечено стеклянной банкой, стоявшей на одном из столов; в ней находилась очень красивая акула, светло-желтого цвета, с симметрично расположенными коричневыми полосками и пятнами. Доктор С. с предупредительною любезностью вынул ее из спирта и предложил посмотреть. Я нашел, что она принадлежит к роду Scylium (Эта курьезная акула, с хвостом, более длинным, чем все тело, называется Stegostoma tigrinum, или Stegostoma fasciatum, но была описана еще и под другими именами, как-то: Squalus tigrinus longicaudatus, Squalus fasciatus, Scyllium heptagonum.). Зная, что я особенно интересуюсь этим отделом рыб, доктор С. любезно предложил мне ее, заметив при этом, что она была прислана ему всего лишь несколько дней тому назад. Я с удовольствием принял этот интересный для меня подарок. Акула была упакована в небольшой склянке, после чего мне необходимо было вернуться в дом г. Мк.-Н., так как было невозможно продолжать визиты с моим подарком.

Вернувшись в дом моего гостеприимного хозяина и переодевшись (так как батавский обычай требует, чтобы после 6 часов мужчины облекались в черный сюртук), я отправился к резиденту, т. е. главному представителю власти в провинции и городе Батавии. Я знал его уже раньше и поэтому очень пожалел, что не застал дома. Затем я отправился к доктору Б. с целью побеседовать с ним о живо интересующем меня вопросе по акклиматизации белой расы под тропиками. К великому моему удовольствию, почтенный доктор сообщил мне, что он недавно издал книгу, трактующую именно об интересующем меня вопросе, и обещал прислать ее мне в скором времени 13.

Направляясь в батавский клуб «Harmonie», я встретил г. Д., пригласившего меня ехать вместе с ним в один частный дом посмотреть на выставку вещей, которые должны были продаваться на следующий день с аукциона. Этот оригинальный обычай давно существует в Батавии. Если обыватель совершенно покидает колонии или же просто переселяется в другой город, он имеет обыкновение пускать в аукционную продажу все свои вещи, начиная с мебели и ковров и кончая последней вилкой в столовой, кастрюлей в кухне и лошадиной сбруей. За день до продажи все знакомые извещаются специальными пригласительными карточками; кроме того, о времени продажи печатается в газетах. Мы с г. Д. подъехали к дому, ярко освещенному газовыми лампами. Вся площадка перед ним и даже часть улицы была заставлена экипажами посетителей, собравшихся осмотреть вещи. Мы оставили свою коляску далеко от дома и, с трудом пробираясь между тесными рядами экипажей, дошли, наконец, до веранды, где толпилось множество дам и мужчин.

Войдя в дом, ярко освещенный люстрами и канделябрами, мы увидели вещи (вымытые и вычищенные), составляющие принадлежность каждой комнаты, до последних мелочей, уставленные [375] группами и таким образом, что каждую вещь можно было осмотреть отдельно, без затруднений. При входе раздавались печатные каталоги, причем каждая вещь была обозначена особым номером. Хотя посетителей было очень много, но мы рассмотрели все очень спокойно и толкотни не было. Г. Д. сказал мне, что этот способ продажи вещей по случаю отъезда оказывается самым удобным. Вещи продаются почти по своей цене, с весьма незначительным убытком 14.

Пробыв здесь несколько времени, мы вместе же отправились в клуб, где я встретил г. Мк.-Н. и много батавских и бюйтенцоргских знакомых, с которыми встречался еще в семидесятых годах. Тут же я познакомился с г. Б., недавно утвержденным русским консулом в Батавии 15. Мне пришлось услышать немало интересного о положении вещей в голландских колониях, а также о моих знакомых в разных уголках Малайского архипелага. Хотя многое из слышанного мною могло бы иметь общий интерес, я тем не менее воздержусь здесь от сообщений, боясь, как бы они не показались слишком длинными.

Просматривая, между прочим, газеты и журналы, я наткнулся на старый номер сингапурской газеты «Straits Times» (за 16 января), в котором меня заинтересовала одна статейка. Это был рассказ об открытии на о. Борнео летучих змей. Таких змей встречается там два вида (вероятнее, два различных рода). Змея первого вида, «улар-пиндан», не ядовита и имеет не более 10 дюймов длины; второй вид, «улар-кеналанг», доходит до 3 футов длины. Спина у нее черная, с белыми пятнами, брюхо беловатое. Укушение «улар-кеналанг» производит почти немедленную смерть. Крылья у этих змей начинаются недалеко от головы и доходят до половины тела; они состоят из жесткой кожи без костей. Туземцы говорят, что они способны перелетать через реки Рейян и Капит, т. е. расстояние, равняющееся 150 ярдам с лишком. Их можно нередко встретить около истоков и у дельты реки Рейян. Я нарочно выписал эту заметку, желая убедиться в существовании подобных змей; но пока я еще не могу ни подтвердить этого факта, ни опровергнуть его окончательно (На пути из Батавии в Аден я, между прочим, написал в Сингапур одному моему хорошему знакомому, находящемуся в постоянных сношениях с Сараваком (на Борнео), прося его обратиться к кому следует, обещая при этом хорошее вознаграждение, и добыть мне по экземпляру «улар-пиндан» и «улар-кеналанг». До сих пор я не имею еще никакого ответа, хотя и не теряю надежды получить его.) 16.

К 8 часам мы вернулись к г. Мк.-Н. Между прочим, он сказал мне, что пригласил к обеду русского консула и еще некоторых лиц. Когда все собрались, любезный хозяин повел нас на обширную веранду, которая в колониальных домах Батавии обыкновенно служит удобной и прохладной столовой. Так как дам за столом не было, то разговор шел очень оживленный и интересный, хотя немного шумнее и продолжительнее, чем следовало. [376]

После обеда большинство присутствующих удалилось в биллиардную, а я остался в столовой беседовать с русским консулом, назначение которого явилось для меня крайне приятной довостью. Имея недвижимую собственность в голландских колониях, я не раз и очень чувствительно испытывал на себе все неудобство отсутствия официального представителя России 17.

В этот вечер мне пришлось лечь спать не в мое обычное время, т. е. не в 9 часов, а только в 11. Отложив до следующего дня писание моего дневника по случаю позднего времени, я улегся спать в отведенной мне комнате. Но мне не спалось. Громкий говор в биллиардной, долетавший до меня через открытую дверь столовой, смежной с той комнатой, где я спал, а также обдумывание всего слышанного и виденного мною в течение дня мешали мне уснуть. Из всех впечатлений, вынесенных мною после этого короткого пребывания в давно знакомых местах, ярче всего выделялись вопросы, характеризующие отношения между европейцами и туземным населением.

Смотря на большие каменные дома европейцев, окруженные хорошо содержащимися садами, освещенные множеством ламп, украшенные верандами, полными удобной мебелью, кажущиеся совершенными дворцами в сравнении с лачужками туземцев; видя удобные, роскошные экипажи; проезжая мимо освещенных станций со снующими взад и вперед поездами, — при виде всего этого великолепия, повторяю, приезжий европеец может, пожалуй, быть легко увлечен блестящей внешностью и, чего доброго, возыметь самое преувеличенное понятие о деятельности, могуществе и большом влиянии белых в колониях. Но все это, как я уже сказал, одна только внешность. Интересно, однако же, присмотреться ближе, чем именно поддерживается эта внешность.

Как известно, голландцы владеют своими колониями уже около трехсот лет, причем весьма немногие тысячи белых эксплуатируют и распоряжаются миллионами туземного населения (По статистическим данным, напечатанным в «Regeerings-almanak voor Nederlandsch-Indie» за 1886 г., туземное население Малайского архипелага под господством голландцев равнялось численностью 6 376 128 чел. 18 (из них около 1/2 миллиона китайцев); между тем как европейцев и с ними равноправных (т. е. полукровных и вообще всех христиан) — 46 837 чел. На о. Яве на приблизительно 27 миллионов туземцев приходится в настоящее время около 300 000 китайцев и только 30 000 европейцев (или же равноправных с ними), из которых в Батавии, имеющей около 90 000 жителей, живет всего 7000 человек.). Не следует, однако же, думать, чтобы эти миллионы относились совершенно пассивно к чужестранцам, которые отличаются от них не только расою, но и языком, и религией. Припоминая историю голландской колонизации и отношения белых к туземцам на разных островах Малайского архипелага, невольно обращаешь внимание на то уменье или же на случайность, с помощью которых голландцы так ловко воспользовались землями и трудом туземцев. Собственно говоря, все уменье их состояло в применении всем известной, если хотите, даже избитой, но тем [377] не менее всегда верной системы «divide et impera» (Разделяй и властвуй (лат.)). Европейцы стали между туземными правителями и народом и воспользовались властью первых для господства над последними; они покровительствовали расселению китайцев, которые образовали класс людей, ставших между туземцами и европейцами, и оказались очень полезными для последних. Кроме того, белые поощряли полукровных (европеомалайцев) и сделали их равноправными с собою. Но, введя между ними христианство, европейцы этим самым отделили их от туземного населения, к которому они, европеомалайцы, стоят гораздо ближе, чем к расе своих отцов, как по физиологическому habitus'у, так и по наклонностям.

Вспыхни восстание туземцев против белых, восстание, которому арабы и арабомалайцы 19, воодушевляемые магометанским фанатизмом, несомненно придали бы религиозный характер, — китайцы и полукровные, как язычники и «неверные», несмотря на весьма слабую симпатию к европейцам, тем не менее примкнули бы к ним, так как туземцы (магометане) не захотели бы их иметь союзниками. Довольно оригинально то обстоятельство, что туземцы и китайцы вовсе не нуждаются в европейцах и могли бы вполне благоденствовать без них. Между тем как европейцам никоим образом невозможно остаться без туземцев, так как они находятся в совершенной зависимости от их труда. И все-таки до сих пор туземцам не удалось, да и вряд ли скоро удастся сбросить с себя иго белых, тяжесть которого они чувствуют все сильнее и сильнее (Что туземное население находится в постоянном брожении и что голландцы не должны засыпать в полной беспечности, доказывается несколькими довольно серьезными волнениями, вспыхнувшими на Яве уже после моего отъезда и о которых я прочел в июле в русских газетах. Волнения эти, впрочем, были быстро подавлены.) 20.

Вспоминая мой сегодняшний разговор с доктором Б., подтвердившим своим многолетним опытом результаты моих наблюдений относительно акклиматизации белых под тропиками, я невольно подумал о шаткости германской колониальной системы, которая так неожиданно выступила на первый план в Тихом океане и, вероятно, окажется мыльным пузырем, участь которого, подобно участи всех мыльных пузырей, не подлежит никакому сомнению. Мне показалось странным, что такой человек, как инициатор германской колониальной политики 21, не подумал осведомиться у людей компетентных, к каким результатам привели опыты европейской колонизации под тропиками. Они ответили бы ему, что такая колонизация, за исключением немногих местностей, возможна только при постоянном наплыве свежих эмигрантов из Европы; что без примеси туземного элемента белая раса как раса под тропиками акклиматизироваться не может, подобно тому как колония негров, переселенная на какой-нибудь Шпицберген, не просуществовала бы там во многих поколениях 22.

Пробило половина первого, а я все еще не спал. Наконец, я решил прибегнуть к лекарству против бессонницы, которое мне [378] часто помогает. Полуодевшись, я отправился крытым ходом через двор в боковое здание, где обыкновенно помещаются купальни, людские, кухни, сараи и т. д. Отыскав купальню, я взял душ свежей дождевой воды. Я знал, что рискую схватить лихорадку, но вспомнил об этом тогда только, когда уже возвращался в постель. Средство это благотворно подействовало мне на нервы, и я скоро уснул.

На другое утро, после душа и завтрака на скорую руку, г. Д. и я отправились на станцию железной дороги, причем я не забыл захватить банку с подаренной мне интересной акулой. Доехав из Вельтефредена до порта Таньон-Приока по железной дороге, мы к 9 часам уже были на пароходе «Merkara». Баржа с моими вещами уже ожидала моего приезда у борта. Все вещи были осторожно перенесены и сложены в трюм.

Напрасно, однако, я так спешил утром. «Merkara» покинула мол в Таньон-Приоке только в первом часу пополудни.

Н. Миклухо-Маклай


Комментарии

Печатается по: Книжки «Недели». Ежемесячный журнал. 1887. No 3. С. 1—25. Очерк был забыт и не включался в библиографии трудов Миклухо-Маклая. Обнаружен Д. Д. Тумаркиным при подготовке настоящего издания.

Примечание 15 составлено И. С. Даревским, остальные — Д. Д. Тумаркиным.

1 Таньон-Приок (Танджунгпериук) — аванпорт Батавии (Джакарты) на Яванском море. Его строительство было начато в 1873 г. и продолжалось до 1893 г.

2 Брекватер (англ. breakwater) — портовое сооружение для защиты места стоянки судов от волнения моря.

3 Почти не получая финансовой помощи из России, Н. Н. Миклухо-Маклай в 1874—1876 гг. задолжал батавской фирме Дюммлер и К° около 9 тыс. голландских флоринов и оставил ей свои коллекции в обеспечение уплаты долга. Ученому удалось рассчитаться с фирмой лишь в декабре 1882 г. К этому времени долг (с учетом 9% годовых) достиг 16 тыс. флоринов.

4 Английский консул в Батавии Мк.-Н. — Макнейл. Упоминаемый ниже главный клерк консульства Д. — Дэвидс. См. письмо Миклухо-Маклая В. А. Бауду от 10/22 марта 1887 г. в т. 5 наст. издания.

5 После 1876 г. Миклухо-Маклай еще дважды бывал в Батавии: в марте 1882 г. на клипере «Вестник» (по пути из Австралии в Сингапур) и в феврале 1883 г., когда он, возвращаясь из Европы, пересел здесь с английского парохода «Чибасса» на корвет «Скобелев».

6 Главой фирмы Дюммлер и К° был Хендрик-Ян Анкерсмит.

7 Речь, по-видимому, идет о дневниках, рисунках и других материалах, относящихся к первому пребыванию ученого на Новой Гвинее в 1871—1872 гг. и, возможно, к его путешествию на Берег Папуа-Ковиай в 1874 г. См. его письма к брату от 23 апреля и 10 августа 1884 г. в т. 5 наст. изд.

8 Ученый прибыл в 1878 г. в Сингапур после своего второго пребывания на Берегу Маклая (июнь 1876 г.— ноябрь 1877 г.). Среди пропавших бумаг, возможно, находилась часть дневниковых записей, сделанных в указанный период. Этим может в какой-то мере объясняться фрагментарность дневника «Второе пребывание на Берегу Маклая», подготовленного ученым к печати незадолго до смерти.

9 Речь идет о К. Ф. Слёйтере — известном зоологе, члене-корреспонденте Королевской академии наук в Амстердаме, много лет работавшем на о. Ява. О зоологической лаборатории, созданной им в Батавии, см. в его сообщении: Sluiter С. Ph. Ein Zoologisches Laboratorium in dem Malayischen Archipel // Zoologischer Anzeiger. Bd. 8. 1885. S. 539—540.

10 Очевидно, имеется в виду Koninklijke Natuurkundige Vereeniging in Nederlandisch-rndie (Королевское естественнонаучное общество в Нидерландской Индии), основанное в 1850 г. Миклухо-Маклай был иностранным членом-корреспондентом этого общества с 1873 г. На 1 января 1886 г. в обществе было 27 иностранных членов-корреспондентов, в том числе такие выдающиеся ученые, как Л. Пастер (Франция), Г. Гёльмгольц (Германия), Т. Хаксли и А. Уоллес (Англия).

11 Имеется в виду русский зоолог А. А. Коротнев (1854—1915), командированный в 1885 г. в Нидерландскую Индию Петербургским обществом естествоиспытателей. См.: Коротнев А. А. Отчет ученого путешествия в Нидерландскую Индию, представленный Обществу естествоиспытателей. СПб., 1886.

12 В 1875 г. Н. Н. Миклухо-Маклай получил у правителя Джохора в аренду островок Серимбон (Саримбун), расположенный в Джохорском проливе, отделяющем о. Сингапур от п-ва Малакка. Ученый предполагал устроить тут зоологическую станцию, которой могли бы пользоваться исследователи из разных стран, но этот замысел не был осуществлен.

13 Речь идет о голландском враче К. Л. ван дер Бюрхе (1840—1905), члене правления Королевского естественнонаучного общества в Нидерландской Индии, и его книге: С. L. van der Burg. De geneesheer in Nederlandsch-Indie. Derde deel. Materia Indica. Batavia. 1885. Он опубликовал несколько работ, специально посвященных проблеме акклиматизации европейцев в тропиках.

14 Красочное описание таких аукционов (по-малайски леланг) оставил М. М. Бакунин, который был русским консулом в Батавии в 1894—1899 гг. Он отметил, что «интересен не самый процесс аукциона, а канун такого леланга, именуемый здесь kykdag (кейкдаг, то-есть день, предназначенный для осмотра) <...> Здесь встречаются знакомые и разговаривают между собою непринужденнее, чем на рецепциях от 7 до 8 вечера, где мужчины составляют от дам отдельную группу. Словом, такой леланг есть rendez-vous и развлечение для скучающей батавской публики» (Бакунин М. М. Тропическая Голландия. Пять лет на острове Яве. СПб., 1902. С. 86—87).

15 С июня 1885 г. русским консулом в Батавии был голландский негоциант В. А. Бауд (Baud). В МАЭ хранится подаренная им коллекция (No 190) по народам Индонезии.

16 Со змеями связано много разных легенд, иногда попадавших на страницы газет. По всей видимости, в обоих случаях речь идет о змее из семейства ужей, так называемой украшенной древесной змее (Chrysopelea ornata). Только эти змеи способны к планирующему полету с дерева на дерево. Сильно уплощая тело, они летят, как стрела, оттолкнувшись от ствола или ветки.

17 В 1875 г. Н. Н. Миклухо-Маклай подал заявку на приобретение небольшого земельного участка в районе города Кема на севере о. Целебес (Сулавеси). В 1883 г. он выяснил, что утратил права на этот участок, так как не использовал его в течение нескольких лет.

18 Явная опечатка в журнале. Очевидно, следует читать: 36 376 128 человек.

19 Термином «арабо-малайцы» обычно обозначают людей, происходящих от браков арабов с малайками. Однако в данном случае этот термин употреблен в ином значении. Речь, вероятно, идет о том, что большинство населения Малайского архипелага (современной Индонезии) исповедует ислам — религию, возникшую в VII в. н. э. в Аравии.

20 Соображения Н. Н. Миклухо-Маклая об этносоциальной ситуации, существовавшей тогда в Индонезии, представляют значительный интерес. Это одна из первых попыток анализа указанной проблематики в нашей отечественной литературе.

21 Имеется в виду князь О. Бисмарк, канцлер Германской империи в 1871—1890 гг.

22 В соответствии с научными представлениями, господствовавшими в его время, Н. Н. Миклухо-Маклай излишне категорично высказался по поводу возможности акклиматизации европеоидной расы в тропиках. Сводку и обобщение взглядов по этому вопросу, которых придерживались исследователи в конце XIX—начале XX вв., см. в статье: Бунак В. В. Об акклиматизации человеческих рас и сравнительном значении определяющих ее факторов // Антропологический журнал. 1923. Т. 13. Вып. 1—2. С. 45—59. Современные представления и сводка фактов изложены: Алексеева Т. И. Географическая среда и биология человека. М., 1977.