Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ГОЛОВНИН В. М.

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА

СОВЕРШЕННОЕ НА ВОЕННОМ ШЛЮПЕ "КАМЧАТКА"

В 1817, 1818 И 1819 ГОДАХ

ФЛОТА КАПИТАНОМ ГОЛОВНИНЫМ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Плавание от берегов Нового Альбиона до Сандвичевых островов и пребывание на оных

Суббота, 28

Буря продолжалась при ясной, светлой погоде во всю ночь; перед рассветом 28 числа смягчилась и ветр отошел к западу; днем же дул он умеренно с небольшими порывами, находившими с дождливыми тучами, и погода стояла то облачная, то ясная. В полдень широта наша по обсервации была 36°25'06" (на 20 миль южнее счислимой); долгота по хронометрам 123°55'51". Склонение компаса по утренним азимутам солнца 14°26' восточное. После полудня мы видели так называемую тропическую птицу; сей род птиц весьма редко показывается в таких больших широтах. От берегов Нового Альбиона я взял намерение идти к параллели 30°, в долготе 135° и потом плыть по сей параллели к западу, ибо на некоторых испанских картах около оной в сем море назначены два острова: один в широте 28°50', в долготе 135°00', а другой — в широте 28°00', в долготе 143°35. Сей последний назван Санта-Мариа ла Горта. Лаперуз на пути из Монтерея в Кантон шел близко сих мест, но островов не видал; в существовании же их, кажется, нельзя сомневаться, только они дурно положены на карту, ибо около того же места в широте 29 1/2°, в долготе 141 1/2° наш морской лейтенант Подушкин, начальствуя компанейским кораблем, шедшим из Ново-Архангельска к Сандвичевым островам, видел, как он пишет в своем журнале, табуны морских котиков. Известно, что сии животные никогда от берегов далеко не отплывают, и как Лаперуз шел южнее параллели означенных островов, то я счел за лучшее идти севернее, чтоб иметь случай найти оные.

Октябрь. Понедельник, 7

До 7 числа октября, не встретив ничего особенно примечательного, мы плыли к югу большею частью с попутными ветрами и ясною погодою, а сего числа в полдень место наше было по наблюдениям и хронометрам в широте 28°55', долготе 135°03', следовательно, мы находились почти на самом том месте, где на некоторых испанских картах, как то выше я сказал, помещен остров. Однако ж мы не только земли, но ниже признаков оной не видали, кроме трех тропических птиц, которые летали вместе. По прежнему моему предположению, надлежало бы теперь нам править на запад, но как ветры дули от сей стороны, и притом весьма тихо, так что нам и в неделю бы на 50 миль по сей параллели не податься к западу, то я стал держать [185] к югу, чтобы поскорее встретить пассаты, а потом уже плыть к Сандвичевым островам, избирая пути, где прежде никто не плавал.

Пятница, 11

Октября 11-го вечером, будучи в широте 25°±, долготе 137°±, встретили мы северо-восточный пассатный ветр, с которым и стали править прямо к острову Овайги, ибо сим путем не шел никто из известных мореплавателей. Здесь надлежит заметить, что от самой Америки до сего места (И потом далее почти до самых Сандвичевых островов) мы только сначала имели крепкий ветр, потом большею частью дули тихие переменные ветры, а зыбь всегда постоянно шла от северо-запада и часто была столь велика, что сильным качанием шлюпа причиняла нам величайшее беспокойство. Ванкувер также на сем переходе имел большую зыбь от северо-запада. Странно, что в полосе океана, где никогда не бывает крепких ветров, и в такой отдаленности от всех бурям подверженных климатов всегда бывает такая большая зыбь! Что бы могло быть причиною сего явления?

Суббота, 12. Понедельник, 14

После сего до самого прихода нашего к Сандвичевым островам ничего примечательного не повстречалось, кроме следующих, впрочем, не очень важных случаев: в широте 23°52', долготе 138°22' прошли мы большое, носящееся по морю деоево, по-видимому еловое или сосновое, которое должно быть с американского берега или с каких-нибудь неизвестных островов, к востоку лежащих. Ванкувер видел на Сандвичевых островах большие лодки, сделанные из наносного елового дерева. Он объясняет, что такие деревья должны быть приносимы из Америки, в чем, кажется, и сомневаться нельзя. Потом в широте 22°19', долготе 143°03' летал несколько времени около шлюпа береговой кулик. Судя по расстоянию, он не мог сюда залететь ни с американского берега, ни с Сандвичевых островов. Итак, долженствовал находиться поблизости нас какой-нибудь неизвестный остров, но мы, сколько ни старались кругом себя смотреть, ничего похожего на землю не видали.

Среда, 16

Октября 16-го пассат дул довольно крепко и временно находили сильные порывы с тучами и дождем. Мы шли под весьма малыми парусами, опасаясь иметь много ходу, чтоб не найти на какую-нибудь неизвестную банку или остров. С рассветом порывы находить перестали, но ветр все дул крепко и мы, идучи на фордевинд, имели большой ход. В 8 часу утра летала вокруг шлюпа маленькая береговая птичка; тогда мы находились в широте 21°±, долготе 148°±.

Четверг, 17. Пятница, 18. Суббота, 19

С полуночи на 17 число ветр дул порывами и находили тучи. В сию ночь мы приняли более мер осторожности, [186] нежели прежде, ибо я имел причину опасаться, нет ли по восточную сторону Сандвичевых островов таких же опасных мелей, какие по северо-западную, западную и южную (К северо-западу от сих островов Лаперуз нашел остров (isle de Necker) и мели (Basses des fregates francaises); на последних едва он не погиб и за спасение свое обязан хорошим глазам матроса. В том же направлении наш капитан морской Лисянский стал ночью на мель подле неизвестного, едва приметного островка, названного им островом Лисянского; и если бы не было в то время совершенной тишины, то мы бы и по сие время о корабле «Неве» ничего не знали. К западу от помянутых островов г-ном Лисянским же найден также маленький островок (Крузенштерна); а к юго-западу англичанин Джонсон нашел такой же опасный для мореходцев лоскуток земли) найдены, а потому шли мы под самыми малыми парусами; с носу шлюпа кроме часовых матросов гардемарин с ночною трубою беспрестанно смотрел вперед; на фор-салинге же во всю ночь посменно были часовые для слушания бурунов, ибо в темные ночи часто шум, производимый прибоем моря на мелях, скорее слышен бывает, нежели пена от бурунов покажется. Поутру пассат стал дуть ровнее, погода же была весьма облачна и солнце очень редко показывалось из-за облаков, но вечером и в ночь на 18 число ветр опять стал дуть крепко и сильными порывами, с тучами и дождем, а к северо-западу и западу была видна почти беспрестанная молния. Мы в сию ночь шли с тою же осторожностью, как и в прошедшую, а на рассвете поставили все паруса. Днем ветер дул ровно при весьма облачной погоде, нам хотя и удалось взять высоты солнца для определения долготы по хронометрам, но полуденной высоты не могли в момент полдня взять, а чрез несколько минут после, почему и определенные из сих обсерваций широта (19°25'21") и долгота (153°38'20") не могут быть верны. От места, таким способом определенного, восточный мыс острова Овайги находился почти прямо на запад в 70 милях; мы стали к нему править. Он и берег от него к югу открылись нам в 5 часу, а в 6 часов мы подошли к нему на расстояние миль 5-ти, и на ночь, отворотив, пошли к юго-востоку. До рассвета держались мы у берега на разные галсы под малыми парусами при ветре, дувшем умеренно от разных румбов попеременно между О и NNW. Погода была облачная, часто шел дождь и над островом молния блистала беспрестанно. В исходе 6-го часа утра 19 октября, увидев хорошо берег, мы подошли к нему на 4 или на 5 миль и при весьма свежем пассате от NO и ONO пошли вдоль оного к SW. В 9 часу открылась весьма хорошо превысокая гора Моуна-Роа, коей весь хребет, составляющий вершину горы, был покрыт снегом. Часа через два она опять скрылась в [187] облаках, и мы ее более уже сего дня не видали; впрочем, погода была ясная. Гора сия хотя чрезвычайной высоты, но не имеет подобно всем другим высоким горам острой вершины. Она возвышается от моря постепенно и кончается хребтом наподобие обороченной вверх дном лодки, у которой корма и нос одной фигуры, а потому-то она и не имеет такого величественного вида, как сахарной голове подобные горы, и для не привыкших судить о высотах гор кажется гораздо ниже, нежели есть в самом деле. По исчислению г-на Флиорье, сделанному с наблюдений г-на Маршанда (Маршанд 80 видел сию гору, будучи от нее и расстоянии 50 лиг (260 верст)), перпендикулярная ее высота 2598 тоазов (4 3/4 версты); но это, кажется, много. Мы взяли нужные высоты для определения долготы по хронометрам и нашли, что они делают немалую разность к востоку, о чем в своем месте будет сказано подробнее.

Во 2 часу пополудни мы обогнули южный мыс острова в расстоянии от оного миль 3-х. Мы ясно видели не только хижины жителей, но и самих людей. Пассат самый свежий нес нас со скоростью 9 миль в час, к тому же и течение помогало. Мы шли к WNW вдоль южного берега в 2 или 3 милях от оного. В 4 часу пополудни, подошед к юго-западному мысу, вдруг потеряли мы пассат, и легкие переменные ветерки настали. Тогда из лежащих по берегу селений начали к нам приезжать островитяне. До захождения солнца было у нас шесть лодок, в каждой от пяти до восьми человек. Они ничего к нам на продажу не привезли, кроме того, что на одной лодке была свинья, за которую они просили кусок сукна; на некоторых лодках были молодые женщины, которых мужчины слишком вразумительными знаками предлагали к услугам матросов. Почти на всех из них повязки около пояса были из европейских материй; из мужчин некоторые одеты были в оборванных матросских фуфайках, полученных ими с американских и английских судов. Приезжали они в обыкновенных своих одинаких кану, или лодках, кои были столь часто, а нередко и хорошо описаны в разных путешествиях.

Воскресенье, 20

Вечером и ночью ветры были самые тихие, переменные, а часто и штили. Опасаясь сильных порывов ветра с гор, мы не смели нести много парусов и едва подавались вперед. Погода стояла ясная; по берегу были видны во многих местах во всю ночь огни, по которым мы заметили, что течение никакого действия над нами не имело. На рассвете же 20 числа мы поставили все паруса и, [188] пользуясь направлением маловетрий и легких ветерков, кои прерывали иногда совершенную тишину, в 10 часов утра поравнялись с заливом Карекекуа, к которому и спустились. С помощью маловетрия и буксира вошли мы в оный в 3 часу пополудни и стали на место, которое занимал Ванкувер. Когда мы находились милях в 4-х от залива, приехало к нам множество лодок, и почти на каждой из них были женщины, привезенные для гнусного торга. На одной из лодок приехал высокого роста, сильный по виду сандвичанин, который, вступя с моего позволения на шлюп (Мы не всех их пускали на шлюп, а по выбору: кто казался знатнее или держал какую-нибудь бумагу в руках), без дальних околичностей сел, развернул с полдюжины тряпиц и вынул из них несколько бумаг, содержащих в себе одобрения, данные ему от начальников разных бывших здесь военных и торговых судов. Почти все они представляют его как сведущего лоцмана для здешнего залива, как искусного пловца и водолаза и как проворного и хитрого плута, который никогда ничего не крадет, доколе не уверится хорошо в успехе, почему и советуют его остерегаться. Первые два искусства он скоро показал нам на опыте: сперва нырял несколько раз под шлюп с одной стороны на другую, а потом указывал место для положения якорей точно то, которое Ванкувер похваляет и куда мы шли без пособия лоцмана; а третье достоинство его обнаружить предоставлено было времени.

Сандвичевы острова

Едва успели мы положить первый якорь, как приехал к нам главный лоцман, определенный владетелем овайгийским вводить и ставить суда в безопасное место на якорь. Бумага, писанная на английском языке и подписанная англичанином Элиотом, свидетельствовала звание и должность сего человека, который имел два имя: овайгийское — Гейгекукуй и английское — Джак. Сначала он изъявил было неудовольствие лоцману, бывшему у нас, что он в ненадлежащем месте нас поставил, но, узнав, что я сам тут стал, похвалил выбор. Первый же лоцман ему был покорен, но лишь Джак от нас уехал, как он, в досаде ударив сильно рукою в сетку, стал нам объяснять что-то; как мы после поняли, это значило, что ему бы надлежало быть главным лоцманом, а не Джаку. Сего дня только был у нас один старшина из последнего класса, но простого народа множество окружало шлюп; вели они себя очень смирно и не покушались нимало сделать какое-либо похищение. Джак разумел немного по-английски, и я посредством его дал знать жителям, что когда по захождении солнца спустят у нас флаг и выпалит пушка, тогда [189] корабль табу (Табу — слово, известное в Европе по многим путешествиям, означающее запрещение, пост, воздержание и проч) и чтоб все лодки ехали прочь, что они и исполнили в назначенное время с точностью и ночью отнюдь нас не беспокоили. По берегу же в 10 часу ночи подле самого утеса от селения Кавароа до Карекекуа шли несколько человек с факелами и кричали что-то нараспев. После мы узнали, что это был патруль, ходивший по селениям и по повелению короля провозглашавший, чтоб жители не смели ночью приближаться к шлюпу и не сделали нам какого вреда.

Понедельник, 21

На другой день по рассвете, когда мы подняли флаг при пушечном выстреле, начали к нам приезжать лодки, и скоро набралось их множество с обеих сторон. Между тем я получил от Элиота ответ на мою записку о прибытии нашем, к королю вчера посланную. Он меня извещал, что король по причине болезни своей сестры не может приехать к нам, но дал приказание старшинам здешним позволить жителям привозить к нам на продажу съестные припасы и что он, Элиот, по повелению короля на тот же конец сам к нам приедет. Надобно сказать, что сей Элиот, родом шотландец, был подлекарем на одном английском военном корабле, потом служил на разных купеческих судах в звании лекаря, иногда как мореходец или суперкарго. В сей последней должности находился он в службе нашей Американской компании на судне «Ильмене», с которого был взят в плен испанцами. Получа свободу, вступил в службу короля сандвического в звании министра иностранных дел. По его решению жители привезли к нам на продажу множество зелени, плодов и кур, но свиней не было; только они просили за все такую цену, что нам невыгодно было у них покупать, например за два арбуза требовали они складного или столового ножа или ножниц; за дыни — то же. Железо ставили ни во что, листовую медь брали, но за безделицу, может быть, потому что мы сами уронили цену ее, бросая куски оной в воду и заставляя тем сандвичан нырять и доставать их из воды; они делали это с удивительным проворством. Надобно знать, что ныне все сандвичане, как мужчины, так и женщины, курят табак из деревянных трубок, которые внутри обделывают медью.

В 10 часу утра приехал к нам в небольшом двойном кану г-н Элиот с братом первой королевской жены, которого сандвическое имя Калуа, а европейское — Джон Адамс. Должно заметить, что многие из знаменитых островитян принимают имена английские или американские, [190] например первый министр, по имени Кремону, называется мистер Пит и проч. Гости наши извиняли неприбытие короля болезнью его сестры и привезли от него в подарок мне 15 четвериков картофеля и 6 четвериков тары (Тара есть растение, свойственное жарким странам; из корня оного делают муку, которая вкусом несколько подобна нашей ячной муке, смешанной со ржаною. Ученое название сего растения Arum esculentum); зелени же, плодов и десять свиней приказано было управителю его здесь ко мне доставить; но он, обещавши привезти зелень на другой день, сказал, что только одну свинью может дать, ибо более не имеет. Отказ сей г-н Элиот приписывал его плутням и хотел донести о том королю. Поговорив с г-ном Элиотом около часа, я поехал с ним и с некоторыми из своих офицеров на берег в селение, называемое Кавароа, где славный Кук лишился жизни. Сначала мы пошли в дом к здешнему старшине, которого нашли сидящим в креслах европейской работы. На нем был коричневый суконный сертук с металлическими пуговицами, надетый на голое тело. Жена его, одетая в рубашке и в ситцевом, на халат похожем платье, сидела подле него на одном из трех европейской работы сундуков, стоявших в комнате. Подле нее сидел молодой человек в матросском платье и с виду похожий на португальского матроса, он шил сертук из английского сукна и был, как мы после узнали, не портной, но также старшина и второй муж хозяйки дома. Здешние знатные дамы позволяют себе свободу и явную маленькую прихотливость иметь пару мужей, так точно, как в других странах некоторые из них имеют инкогнито по десятку и более. Кроме сих значащих и по-европейски одетых особ были тут трое или четверо мужчин и две женщины в отечественной одежде, то есть нагие с повязками по поясу. При входе нашем Элиот сказал, кто я. Старшина встал, взял меня за руку, пожал по-английскому обычаю и посадил на кресла, а сам сел на пол и всех моих спутников посадил на пол же. Разговор у нас был непродолжителен, ибо я более занимался с Элиотом, отвечавшим на мои вопросы о их обычаях и других предметах, касающихся до сих островов. Между тем старшина, по имени Найги, предложил нам вина с водою, но вместо вина подали рому, и, когда мы все выпили по очереди из одного стакана, тогда и ему налили стакан, который он выпил, вышедши из дому на свободный воздух. Возвратясь, объяснил нам посредством г-на Элиота, что всякий сандвичанин обязан иметь три дома, хижины или шалаша, смотря по состоянию: в одном они [191] спят, в другом едят мужчины, а в третьем едят женщины, и как мы находились в спальне, в которой им ни пить, ни есть не дозволяется, то он и вышел вон, чтоб сделать нам учтивость выпить за здоровье наше. Мы, как иностранцы, не были обязаны держаться сего правила, но Элиот хотя и был в мундире английских морских лекарей и с кортиком, но как поселившийся между ими не смел нарушить сего правила и ничего не пил, причем он мне сказал, что ему велено также иметь три дома и наблюдать все их табу, или запрещения.

От старшины пошли мы по селению, входили в разные домы, видели работу их ткачей и способ, как они красят свои изделия; рассматривали образ строения домов их и проч. Все сие подробно описано в многих путешествиях, напечатанных и на нашем языке. Нас сопровождало множество людей обоего пола и всякого возраста — от стариков до детей. Все они вели себя очень смирно, услуживали нам, доставали с дерев кокосовые орехи и потчевали соком оных, и никто из них нимало не покушался украсть что-либо у нас, как прежде у них водилось. После всего были мы на том самом камне, на котором знаменитый мореплаватель Кук умерщвлен каменным кинжалом, и видели сквозную пробоину, сделанную ядром с английских кораблей, которые после сего несчастного случая стреляли по жителям. Нынешний король Тамеамеа 81, бывший тогда простым старшиною, рассказывал Элиоту на самом том месте со всеми подробностями, как сие дело происходило, как стоял Кук, как упал он в воду лицом и проч.

Из селения Кавароа поехали мы на шлюпках на противную сторону залива в другое селение, называемое Какуя или Карекекуа, где жители нас приняли так же хорошо, как и в первом, и так же были услужливы. Тут видели мы развалины прежних домов королевских, находившихся при небольшом пруде, обсаженном вокруг высокими ветвистыми деревами; подходили к капищу их, куда нас не пустили; но Элиот имел право входить туда, будучи принят в число их сограждан; видели два кокосовых дерева, пробитые ядрами при том же несчастном случае. Потом показывали нам старые полусгнившие военные лодки, которых теперь они не употребляют. Ныне строят они суда по европейским образцам: бриги, шхуны и проч. В сем селении жители потчевали нас пивом, сделанным из корня дерева, которое они называют ти; из сего же корня гонят они ром. Пиво сие вкусом и запахом весьма похоже на наше пивное сусло. Во втором часу после полудни мы возвратились обедать на шлюп, где нашел я того старшину с женою, у которого мы были в [192] селении Кавароа, и двух или трех других, менее значащих старшин. Первый был уже не в сертуке, а в одной только европейской рубашке, жена же его в прежнем платье. Другие старшины были тоже в одних рубашках, исключая королевина брата, который, кроме одной повязки по поясу, вовсе никакой одежды на себе не имел. За столом гости мои употребляли ножи и вилки, и так ловко, как европейцы, и после каждого кушанья клали ложку, нож и вилку на тарелку и отдавали человеку переменить. Принц все ел без разбору, но прочие были под разными запрещениями: один не мог есть свинины, другой, увидев на столе курицу, выскочил на лодку. Он же после хотя курил наши сигарки, но раскуривал не нашим огнем, а тем, который брал с лодки. Жена старшины во время обеда вышла на дек, ибо у них женщины не только есть вместе с мужчинами, но не могут и быть там, где мужчины едят. После обеда она пришла и пила вино, если не более, то, верно, наравне с мужчинами. Дикий принц, налив рюмку вина, пил здоровье рукини, то есть России или русских, а потом рукини Александра — русского Александра — и тотчас после, не дав мне времени отблагодарить за учтивость, пил здоровье короля Тамеамеа. Впрочем, он довольно разумеет по-английски и из вопросов моих о разных предметах редко чего не понимал. Гости наши разъехались уже вечером, а с заревою пушкою, по захождении солнца, и все лодки удалились. Принцу сделал я подарки, которыми он казался доволен, а для сестры своей, королевы, сам выпросил у меня два графина с наливкою и две граненые рюмки. Элиот насказал мне столько хорошего о старике короле, который и без того уже по описанию Ванкувера и по слухам от американских корабельщиков был мне известен с весьма хорошей стороны, что я принял намерение зайти в залив Кайруа, названный капитаном Ванкувером на его карте Tyea-ta-tooa, и посмотреть короля, тем более что сие местопребывание королевское от нас было не далее 10 миль по пути.

Вторник, 22

22 число мы пробыли в Карекекуа, ожидая съестных припасов, назначенных королем нам в подарок, которые не прежде были привезены как вечером и состояли в одной свинье и нескольких пучках зелени. Между тем нас посетили разные старшины, из коих два были с своими женами, одетыми в ситцевые платья, сшитые на европейский манер, и жена того старшины, у которого мы были в Кавароа, с вторым своим мужем, которого, по здешнему обычаю, называют другом мужа. Они привезли по одному маленькому поросенку и понемногу зелени в подарок, но за сии гостинцы заставили меня дорого заплатить, ибо, [193] взяв от меня, что я сам им предложил, выпросили еще несколько графинов и рюмок. Я потчевал их обедом: мужчины ели свинину, баранину и все, что им подавали, а женщины ели свое кушанье, состоявшее в тесте из тары и сырой рыбы с водою и уксусом, с нашего же стола ели один только сыр, зато пили более мужчин; и жена каваровского старшины одна выпила два полных больших графина крепкой наливки и до того напилась, что стала делать разные непристойные дурачества. Второй ее муж уговаривал и даже бил ее, доколе сам не напился, потом, разбранившись с нею, уехал на берег, и она, сколько ее ни уговаривали, не хотела ехать, а желала ночевать и идти с нами в Кайруа. Наконец, когда зашло солнце и надобно было палить заревую пушку, я принужден был погрозить ей, что силою отвезу ее к мужу, если она добровольно не поедет, тогда принуждена она была ехать, однако ж прежде того надавала несколько ударов разным старшинам и сопровождавшим ее людям, подозревая, что они научили меня не позволять ей оставаться на шлюпе. Одни терпеливо сносили от нее побои, а другие прятались за мачты. Нельзя было не смеяться, смотря, как высокая, здоровая женщина, одетая в шелковом платье и в довольно дорогом мериносовом платке, расхаживала по палубе и колотила старшин — рослых, тучных мужиков. Когда мы отправили сию пьяную бабу, у нас сделалось все спокойно; остались на шлюпе лоцман наш Джак и два трезвые, хорошего поведения старшины, которые хотели с нами ехать в Кайруа.

В 10 часу ночи подул береговой ветр довольно сильно; тогда мы подняли якорь и пошли в путь. Ветр скоро сделался опять тих, да и мы не спешили, чтоб не прежде рассвета подойти к Кайруа, и потому шли под самыми малыми парусами.

Среда, 23

На рассвете 23 числа шлюп находился против самого сего залива, в который мы лавировали, доколе позволял береговой ветр, но наступившая после оного тишина и потом легкое маловетрие продержали нас до близости залива целый день, и не прежде как вечером в 7 часу положили мы якорь под руководством действовавшего вместо лоцмана г-на Элиота, который приехал к нам еще поутру и провел весь день со мною, рассказывая множество любопытных вещей о здешних жителях. Доколе мы приближались к заливу, к нам приезжало много лодок продавать зелень и плоды, а вечером все они удалились и нас более уже не беспокоили.

Четверг, 24

Во всю ночь дул тихий береговой ветр и погода была ясная: мы стояли очень спокойно. В 8 часу утра 24 числа, когда, подняв флаг, выпалили мы из пушки, стали к нам [194] приезжать лодки. От некоторых из приезжих скоро мы узнали посредством нашего переводчика Джака, что слышанный нами во всю ночь на берегу вой происходил от жителей, которые приходили к дому за сутки пред сим умершей сестры королевской и плачем изъявляли печаль свою; мы сначала думали, что островитяне забавляются на наш счет и передразнивают наших часовых, когда они пускали сигналы.

В 10 часу утра сего числа, взяв с собою несколько офицеров и гардемаринов, поехал я на берег. Пристали мы на песчаном берегу подле самых королевских домов. У пристани встретил нас г-н Элиот, а король тут же стоял, подле своего дома. Он был одет по-европейски, только весьма запросто: одежду его составляли бархатные светло-зеленые панталоны, простая белая, рубашка, шелковый на шее платок, кофейный шелковый жилет, белые чулки, башмаки и круглая пуховая шляпа, а в руке держал он тоненькую, хорошо обделанную тросточку, имевшую разрез в тонком конце, коим он держал ее вверх, со вставленным в оной листом какого-то растения. Тросточку сию сначала я принял за знак власти, соответствующий нашему скипетру, но после узнал, что она употребляется здесь в игре, о которой после будет сказано. Когда мы подъезжали еще к берегу, то видели много островитян, стоявших около домов королевских. Они были вооружены: некоторые держали обнаженные тесаки, а другие имели ружья со штыками. На площадке же, находившейся на песчаном берегу между королевскими домами, видели мы пять стоявших рядом небольших шалашей. Сначала я не мог догадаться, к чему они могли служить; но когда мы стали подъезжать, то их потащили прочь, и открылось, что это были покрышки для 5 осьмнадцатифунтовых чугунных пушек, стоявших просто на берегу, без платформ, на корабельных станках с чугунными колесами. На берегу встретил нас Элиот и множество народа, также и стража королевская, вооруженная, как я выше сказал. Чуднее войска вообразить себе нельзя: многие из них нагие, лишь с повязками по поясу, другие имели на себе белую холстинную рубашку без всякого другого платья, а иные красную шерстяную, у некоторых панталоны составляли всю одежду, у других жилет служил вместо платья и проч. Оружие же все было покрыто ржавчиною, и хотя рать сия была собрана для почести нам или для того, чтоб показать королевскую силу, но, когда мы стали приставать к берегу, воины сии бросились к нам без всякого порядка и как бы хотели напасть на нас. [195]

Элиот показал нам короля, стоявшего подле угла своего дома на возвышенном фундаменте. Когда мы к нему подошли, он тотчас протянул ко мне руку по английскому обычаю и сказал: «How do you do», a потом на своем языке: «Ароха» (здравствуй). После сего сделал он такое же приветствие и всем другим бывшим со мною офицерам и пригласил нас в свою столовую комнату, которую по всем отношениям можно назвать весьма большим шалашом. Там нашли мы в одной стороне преогромный сундук с ручным оружием (по словам Элиота), подле оного большое красного дерева европейской работы бюро, два стола: один большой с полами, а другой круглый — оба красного дерева, последний из них был покрыт синею салфеткою, на нем стоял штоф с ромом, графин, вполовину наполненный красным вином, большой стакан с водою и три или четыре поменее пустых, а около стола — кресла и два или три стула европейской же работы. На стенах висели два самых простых, ценою, по-нашему, рублей в пять, зеркала, и внизу к стенам приставлено несколько ружей, тесаков и пик. Сия половина шалаша была покрыта травяными коврами, в другой же на полу ничего не было, а стояла чугунная корабельная печка, в коей горел огонь, и в углу разная посуда. Вот в чем заключался весь убор королевской аудиенц-залы! Король посадил меня на кресла, а сам сел подле меня на стуле, предоставив прочим разместиться кто как мог: некоторые сели на большой ружейный сундук, а другие стояли. Старшины же его, которых тут было человек до пятидесяти, все сидели на полу; главные из них — на рогожках, ближе к нам, а прочие — на голом полу, далее. Первый его советник или министр, по имени Кремоку и которого англичане назвали мистер Пит, сидел в средине их, против его, а первосвященник — подле меня. Когда мы все уселись по местам, то из стоявших перед дверями дома пушек сделано было 5 выстрелов; и Элиот по повелению короля сказал мне, что это салют нам, на который по приезде моем на шлюп мы отвечали. Между тем король вышел и тотчас возвратился в парадном мундире английского морского капитана и в шляпе с позументом и с плюмажем, которые подарил ему начальник фрегата «Корнвалиса», за несколько лет пред сим здесь бывшего. Посещение наше было непродолжительно, ибо король прямо объявил, что ему играть хочется, и во все время нашего разговора один раз только сказал дело, именно что на Овайги нельзя водою наливаться и съестных припасов мало, а на Воагу то и другое удобно можно получить, и советовал мне идти туда, обещаясь послать приказание дать нам свиней и зелени и воду привезти на [196] здешних лодках. Впрочем, занимался он рассматриванием наших шляп и одежды. Заметив у шляп ремешки и узнав, для чего они сделаны, он тотчас велел пришить к своей, для сего и выпросил у меня ремешок, пряжечку и башмаки, которых лоск ему понравился. Он пенял мне, для чего я не привез ему медных болтов для судна, которое он теперь строит. Потом, когда мы встали и готовились идти, он нас остановил и хотел, чтоб мы выпили рому с водою, мы это и сделали: пили его здоровье; после сего он сам себе налил рому и воды и, спросивши у Элиота о имени нашего государя, пил здоровье его величества и сыну своему велел то же сделать, подав ему сам стакан. Сын его сидел у дверей и, по их обычаю, не мог войти в дом отца своего, будучи по матери знатнее родом, нежели сам король. Принц сей лет 20-ти непомерно толст; он был в вязаных панталонах, в рубашке, с платком на шее и на голове имел круглую шляпу.

Из своего дома король отвел нас к женам своим, которых у него пять. Они были в одних рубашках с повязками по поясу и сидели на полу; некоторые из них ели так называемые морские яйца (В Камчатке их называют морскими репками, но более известны они под именем морских яиц) — род морского животно-растения 82. Потом ходили мы к королевскому сыну и видели жену его. Она ему жена и сестра: молодая, весьма статная женщина, имеющая самую прекрасную физиономию; она была в национальной своей одежде, то есть нагая с повязкою. После осматривали мы адмиралтейство сего дикого владельца, где производится строение небольших судов, были в гостях у Элиота и возвратились опять к королю, которого нашли на дворе, сидящего в мундире и в шляпе на полу и играющего с нагими своими вельможами в любимую его игру, которая состоит в следующем: все игроки садятся в кружок, у каждого в руках тоненькая палочка фута три длиною; в средине между ими положены пять подушек рядом, вплоть одна подле другой; один из игроков поочереди прячет камешек под подушки, а прочие по порядку бьют палочкою по той подушке, под которою, как они полагают, камень находится; те, которые отгадают, выигрывают. Король, давши нам посмотреть на его игру, встал и пошел проводить меня до самого берега. Я звал его на шлюп, но он верного слова не дал и сказал, что, может быть, приедет.

Часа через два по приезде моем на шлюп прибыли к нам четыре королевские жены, весьма толстые и высокие женщины, которые всю корму моей шлюпки загрузили [197] своею тяжестью. Они ходили по всему шлюпу, были у меня в каюте, выпили много наливки, выпросили по целому графину и уехали, взяв еще с собою несколько рюмок. Потом каждая из них за мои подарки прислала несколько зелени. Королю же по просьбе его послал я две пары башмаков, семь живых калифорнских перепелок и сафьянную, шитую золотом книжку, за что он прислал мне десять свиней и несколько картофелю и, сверх того, отправил со мною человека и письменный приказ на остров Воагу, чтоб там дали мне без платы десять свиней, полную шлюпку разной зелени и пресную воду доставили на своих лодках. Сего числа был для нас самый беспокойный день по множеству посетителей, которые все были люди знатные, и мы были весьма рады, когда наступил вечер и они все разъехались.

Пятница, 25. Суббота, 26

В 7 часов вечера при тихом береговом ветре пошли мы из залива. Во всю ночь ветр дул тихо, но поутру 25 октября, когда мы довольно отдалились от берега, встретили весьма крепкий пассат, дувший сильными порывами. Я правил к западной стороне острова Моротоя; к вечеру подошли мы к острову Мови; ночью прошли острова Тагорору и Ренай, а на рассвете 26 числа находились подле западной оконечности Моротоя, от которого стали держать к Воагу и в первом часу пополудни, подойдя к гавани Гоноруру, положили якорь на глубине 27 сажен и песчаном дне.

На сем переходе ничего особенно примечательного не случилось, кроме того, что, подходя к острову Воагу, видел я в первый еще раз во все мои морские путешествия двух тропических птиц, сидевших на воде, которые в нескольких саженях от нас слетели. Я о сем маловажном обстоятельстве упоминаю для того, что некоторые путешественники уверяли, будто сии птицы не иначе садятся как на земле, впрочем, в каком бы расстоянии от берега они ни находились, всегда держатся в воздухе.

В гавани тогда находились четыре купеческих судна Соединенных Американских областей и два брига, принадлежащие королю овайгийскому, и на боку еще лежали затонувшие Российско-Американской компании судно «Кадьяк» и одно американское, проданное королю. Суда сии стояли в гавани, при устье коей находилась четвероугольная каменная крепость с 52 пушками. Зрелище сие далеко превосходило все, что мы видели в русских и испанских селениях в здешнем краю, и когда мы вообразили, что видим каменную крепость, суда и огнестрельные орудия у народа дикого, который ходит еще нагой, видим флаг сего [198] народа (Флаг их состоит из семи полос: красной, белой, синей, красной, белой, синей и красной, означающих семь островов, а в углу — английский гюйс) и проч., то нельзя было не дивиться успехам его просвещения, которым обязан он торговле своей с американцами.

По прибытии нашем в залив тотчас приехали ко мне два капитана с американских судов, один из них, по имени Ней (Nay), был мне знаком. Они сообщили мне некоторые любопытные обстоятельства, касающиеся до сего края. После обеда приезжали к нам американский же капитан Дезис, старинный мой знакомый, один из самых добрых и честнейших людей, и испанец Манини, живущий на здешних островах более 20 лет. Они взялись показать мне все, что здесь есть любопытного, и доставить нужные нам сведения.

Воскресенье, 27

27 октября в 8 часу утра поехал я с некоторыми из своих офицеров на берег. При проезде моем мимо американских судов они салютовали мне по 7 выстрелов с каждого, а при выходе на берег — с крепости из 5 пушек. На салюты сии после мы отвечали со шлюпа. На берегу встретили нас все американские капитаны, начальник острова и начальник морских сил короля овайгийского. После первых приветствий пошли мы осматривать примечательные здесь места, как, например, домы жителей, места, богослужения их, поля, где обработывается тара, служащая здесь вместо хлеба, водопады, водопроводы для наводнения тарных плантаций и винограда г-на Манини; в крепость же нас не пустили, но мы обошли кругом ее. Она стоит на самом берегу и сделана из коральных каменьев. Стена вышиною около 7 футов и бруствер со стороны берега почти такой же вышины, а с моря сделаны в стене амбразуры. Цель ее — защищать вход в гавань, и на сей конец она хорошо поставлена. Обедал я у капитана Девиса, где были и все другие его товарищи, начальник острова и морской начальник; первый из них, по имени Бокки, а другой — Гекири; сему последнему, однако ж, англичане дали имя м-р Coxe (г-н Кокс), и оно ему очень нравится. Бокки сего дни исполнил в точности королевское повеление: прислал к нам свиней и зелень, а воду вчера еще начали возить. После обеда велел он собрать несколько молодых мужчин и женщин, которые забавляли нас своими плясками, кои Ванкувер описал весьма подробно и верно.

Понедельник, 28

На другой день, 28 октября, утро провел я опять на берегу. Нам показывали, как островитяне приготовляют себе пищу в ямах посредством разгоряченных каменьев; на сей конец испекли они поросенка, несколько рыбы и зелени и сделали при нас весь этот процесс, начиная с того, как уду [199] шили поросенка. Надобно знать, что они животных не режут, а, завязав рот, душат. Сего дня обедали у меня американские капитаны и два вышепомянутых старшины: Бокки и Гекири. Первый из них привез мне в подарок десять свиней, за что я отдарил его зрительною трубою. Островитяне были в известных их мантиях из перьев, и каждый из начальников имел при себе большую свиту так же одетых чиновников. Они были весьма довольны, что наш живописец изображал их на бумаге. Гости наши пробыли у нас почти до вечера. Островитянам более всего доставило удовольствие действие пожарных труб, которые сами их старшины наводили в лодки, бывшие подле шлюпа. В Карекекуа и Кайруа мы также должны были по просьбе приезжавших к нам старшин показывать действие сих инструментов к великому удовольствию даже и тех, на коих они были наведены.

Вторник, 29

29 числа я был еще раз на берегу и обедал у Девиса. Перед обедом Бокки велел своим островитянам позабавить нас примерным сражением. Для сего копья и стрелы были употребляемы из сахарных тростей. Сражение их более походило на игру, нежели на воинские маневры. Бокки извинялся, что не может заставить их употреблять копья и каменья, ибо прежде бывали случаи, что они, рассердясь друг на друга, начинали действительное сражение и, прежде нежели можно было разнять две стороны, было много убитых и раненых. Я и сам, не желая быть причиною кровопролития, просил его не позволять им доходить до сей крайности. После начались кулачные бои, но только две пары бились, и то слабо, ибо многие выходили, но не могли согласиться, считая себя один другого бессильнее. Американцы сказывали мне, что сандвичане совсем потеряли прежний свой воинственный дух, мужество и искусство действовать ручным оружием, потому что, находя огнестрельное оружие гораздо преимущественнее, принялись за ружья и пистолеты, которыми не научились хорошо владеть, а от своего отстали.

К вечеру, простившись с приятелями моими американцами, возвратился я на шлюп, а вскоре после и г-н Манини приехал для рассчету со мною за доставленные нам вещи. Он привез с собою двух сандвичан, которых Бокки счел за нужное послать со мною на остров Атуай, чтоб успокоить жителей касательно нашего прихода. Они могли подумать, что мы пришли им мстить по угрозам доктора Шефера, основавшего между ними компанейское заселение 83 и после ими изгнанного. Третий сандвичанин, молодой проворный человек, сам назвался к нам в службу, прося неотступно взять его; а как у них не запрещается оставлять [200] свое отечество и, по словам американцев, они великие охотники служить на европейских судах, то я и взял его, полагая, что он, узнавши русский язык, может быть весьма полезен Американской компании в торгах ее с Сандвичевыми островами. Имя сего сандвичанина Лаури, которое мы обратили ему в фамилию, назвав его Терентием, во имя святого того дня, когда он вступил к нам и как бы тем признал его своим покровителем.

Среда, 30

Кончив все свои дела и собрав сколько было возможно сведений касательно поступков доктора Шефера, в 9 часов вечера пошли мы в путь к острову Атуаю, к которому пришли на другой день, и в 5 часу пополудни стали на якорь в заливе Вимеа, в расстоянии от крепости, на которой был поднят английский флаг, с небольшим в миле. Я надеялся застать здесь американский корабль «Энтерпрайс», на котором был переводчик, знающий хорошо сандвический язык. К нему я имел письмо от Девиса с просьбою, чтоб он пособил мне объясниться с здешним старшиною Тамари. Но корабля сего мы здесь не нашли, почему на приезжавшей к нам лодке я послал на берег привезенных нами с Воагу островитян сказать, чтоб прислали оттуда какого-нибудь европейца. Вследствие сего часа через полтора приехал к нам один живущий здесь английский матрос. От него я узнал, что Тамари здесь находится, но что живущих с ним двоих европейцев, хорошо знающих язык, здесь нет — один из них всегда живет на северной стороне острова, а другой поехал туда отпускать сандальное дерево — и что они не прежде могут быть оттуда как через три дни, здесь же находящиеся четыре европейца имеют весьма недостаточное знание в языке и служить переводчиками не могут. Поелику три дни ждать в таком опасном якорном месте, как залив Вимеа, для дела не весьма важного и для которого я прежде уже на других островах собрал достаточные сведения, было бы слишком неблагоразумно, а притом и небо по всей южной стороне покрылось бурными облаками и сильные шквалы с дождем начали находить от востока, то я, боясь крепкого юго-восточного ветра, на здешнем рейде крайне опасного, в 6 часов вечера пошел в путь при порывистом ветре от OSO.


Комментарии

80 Маршанд (Маршан) Этьен — французский мореплаватель XVIII столетия. В 1791 г. исследовал восточную группу Маркизских островов. — Б. С.

81 Тамеамеа — один из племенных гавайских вождей, объединивший страну и ставший королем под именем Камеамеа.

82 «Животно-растение» — имеется в виду одна из морских форм животных, ведущих сидяче-прикрепленный образ жизни.

83 Компанейское заселение. В 1816 г., выполняя якобы поручение Российско-Американской компании, медик Шеффер организовал поселение на острове Атуай (Кауай) и поднял русский флаг. Через несколько месяцев поселение было уничтожено гавайцами. (См. Д. Д. Тумаркин. Вторжение колонизаторов в «край вечной весны». М., 1964, стр. 134—166.)

Текст воспроизведен по изданию: Путешествие вокруг света, совершенное на военном шлюпе "Камчатка" в 1817, 1818 и 1819 годах флота капитаном Головниным. М. Мысль. 1965

© текст - Дивин В. А, Фокеев К. Ф., Осокин С. Д. 1965
© сетевая версия - Трофимов С. 2008
© OCR - Бычков М. Н. 2009
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Мысль. 1965

Мы приносим свою благодарность
М. Н. Бычкову за предоставление текста.