Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ПУТЕШЕСТВИЯ Н. М. ПРЖЕВАЛЬСКОГО

В ВОСТОЧНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

По Восточному Туркестану. — Возвращение на родину. — Пятое путешествие. — Болезнь и кончина Пржевальского.

Глава I.

Чархалык. — Урочище Ваш-шари. — Сыпучие пески. — Черченский оазис. — Племена ,,Мачин", “Ардбюль" и “Хурасан". — Черченцы. — Раскопки. — Гробница святого Джафер-садыка. — Ключ Сугет. — Оазис Ния. — Деревня Ясулгун. — Выступление в Кэрию.

Открывался третий период странствований Пржевальского, обнимающий собою движение по восточному Туркестану до конца экспедиции. Эта часть путешествия была уже тем легче, что приходилось идти среди населения дружелюбно настроенного, хотя враждебность китайцев оставалась та же самая. Но на последнее Пржевальский не обра-щал внимания.

Спустя три дня экспедиция пришла в Чархалык, отстоящий от Лоб-нора на сто верст.

Чархалык — большая деревня, при pекe того же имени, с населением около 150 душ обоего пола. На этом месте, говорят, в древности стоял город. Кэрийские охотники напали на развалины этого города и в развалившихся саклях нашли много прялок. Прялка — по-тюркски “чарх", отсюда название: Чархалык. Население занимается земледелием и скотоводством. В садах растут абрикосы, персики, сливы, виноград и гранаты; почва плодородна.

В Чархалыке почитается память местного святого, который будто бы спас население от холеры, приняв ее на себя. Он умер, а болезнь прекратилась. [278]

В Чархалыке путешественники отпраздновали Светлый Праздник, причем пригласили Кунчикан-бека и хорошо угостили его. Здесь же с ним и расстались. Но в день, назначенный для ухода, поднялась такая буря, что нечего было и думать выступать в путь. Воздух мгновенно наполнился тучами пыли и наступила такая мгла, что на рас-стоянии двух шагов не было видно даже белых палаток. Последние едва держались под напором ветра, несмотря на то, что были обложены тяжелыми вьюками и привязаны к ним. На багаж и на людей нанесло такой слой пыли, что утром едва можно было продрать глаза. Пыль набилась и в рот и в уши. Вместе с тем, как обыкновенно бывает при буре, стало холодно. Р. Чархалык покрылась льдом, хотя весна была уже в полном разгаре и все кругом зеленело.

Двинувшись в путь, путешественники через четыре перехода пришли в урочище Ваш-шари, сделав от Чархалыка 77 верст. В семи верстах от урочища были видны следы древнего города, в котором еще сохранились остатки глиняных сакель. Тут же валялись черепки глиняной посуды и человеческие кости. Попадались медные монеты и кое-где торчали иссохшие пни деревьев. Какому народу и к какой эпохе принадлежали эти развалины — туземцам не было известно.

Сыпучие пески являются самым страшным врагом культуры средней Азии и занимают собою все большее и большее пространство. Многие процветавшие в древности местности уничтожены, и район площадей доступных обработке заметно уменьшается. Причина столь рокового явления заключается в общем усыхании средней Азии, начавшемся еще с тех пор, когда оба здешние бассейна Хан-хайский и Туранский были покрыты водами внутреннего азиатского моря. Старики еще помнили многие, не существовавшие уже во время пребывания экспедиции, речки, а те, которые остались, были, по их словам, гораздо многоводнее. Об уменьшении живительной влаги и об успехе мертвящих сил пустыни свидетельствовали засыпанные песком некогда цветущие оазисы и города. [279] Про многие из них было известно из китайских летописей; остатки некоторых путешественники видели сами. По словам туземцев, в старину на площади между Хотаном, Аксу и Лоб-нором лежало 23 города и 360 селений, ныне не существующих. Находились любители откапывать древние поселения; уверяли, будто там находили золото, серебро и драгоценные камни. Замечательнее всего то, что там встречалось битое стекло, доказательство, что изобретение его древнее, нежели мы думаем. Попадалась и одежда, но от прикосновения она рассыпалась в прах.

Искатели отправлялись пешком, на верблюдах же, а иногда на собственных плечах несли шесты с привязанными к ним яркими тряпочками, чтобы, втыкая их на возвышенностях, обеспечить себe обратный путь.

За урочищем Ваш-шари начались сыпучие пески, которые до сих пор тянулись по левому берегу р. Черчен, [280] а теперь перешли на другую сторону и залегли до Алтын-тага. Держась берега р. Черчен-дарья, экспедиция 14 апреля достигла Черчена и была встречена местными властями: хакимом (уездным начальником) и аксакалом (волостным старшиной). Не доходя версты до главной части оазиса путешественники в тени ивовых деревьев разбили свой бивак.

Черченский оазис заключал тогда в себе около 600 дворов и от 3 до 3,5 тысяч жителей. Основан он был в половине 18-гo столетия выходцами из Хотана, Кэрии, Кашгара и Аксу. Одни выходцы принадлежали к племени “Мачин", другие — к племени “Ардбюль". Мачинцы считают себя коренными жителями восточного Туркестана и очень напоминают монгольский тип, тогда как “Ардбюль" очень походят на семитов. Те и другие говорят тюркским языком.

Рассказывали, что есть еще племя “Хурасан", пришедшее, будто бы, в глубокой древности, из Афганистана. Это племя отличается особою красотою. Вообще же можно сказать, что во всем восточном Туркестане нет однородного сплоченного типа и между населением объединения не существует. Оно называется именами городов и оазисов без обозначения общей национальности.

Глиняные сакли черченцев расположены, как в большинстве оазисов, отдельными фермами, между которыми лежат поля, отлично обработанные. Все это орошено арыками, которые также как и сакли обсажены ивою, джидою, туграком и тополем. Кроме того, везде сады с плодовыми деревьями. Когда путешественники пришли в Черчен, деревья развернули уже листья, фруктовые деревья цвели, а на абрикосах были плоды с орех величиною.

Всей обработанной земли в Черчене, по словам Пржевальского, наберется до тысячи десятин — пространство слишком ничтожное в сравнении с количеством населения. Зато поля возделаны как огороды; урожай дают большой, хотя его хватает только для продовольствия семьи; избыток же на продажу бывает очень редко. [281]

Черченские власти, несмотря на внешнюю любезность, оказались очень несговорчивыми, когда дело коснулось продовольствия и проводника. Пришлось прибегнуть к испытанному средству и припугнуть их. Тогда они откровенно сознались, что им было запрещено китайцами, под страхом смертной казни, продавать что-либо русским или входить в сношение с ними. Сверх того приказано было во всем обманывать чужеземцев и если нельзя будет отказать в проводнике, то вести их самою трудною дорогою. Как раньше, так и теперь, крутые меры подействовали, и путешественники получили, за деньги, конечно, все, что им было нужно.

Рядом с Черченским оазисом лежит засыпанный песком оазис, где еще можно было видеть остатки сакель, башен и арыков. По туземному преданию здесь существовало два города. Древнейший из них был уничтожен богатырем Рустем Дагестаном более 3000 л. тому назад. Другой — был разорен монголами под начальством Алтамыша в X веке нашей эры. Первый из этих городов особенно процветал при царе Сиявуш-хане, который считался потомком Ноя в седьмом колене. По приказанию этого царя был выкопан в городе огромный пруд, в который напускалась вода из Черчен-дарья, а вокруг пруда были сады, цветники, беседки, статуи. Здесь устраивались пышные пиршества. Сиявуш-хан был убит своим тестем, и на месте убийства выросла трава, употребляемая как лекарство. Когда о смерти Сиявуш-хана узнал его друг Рустем-Дагестан, бывший тогда в Кабуле, он собрал войско и пошел мстить за смерть друга. При этом он покрыл себя и свою лошадь трауром и произнес следующую клятву: “не сниму меча и траура, не остригу волос, не утру слезы с глаз, пока не отмщу".

Он так удачно отомстил, что всю страну покрыл развалинами.

Жители Черчена тоже занимались раскопками, в особенности после бурь, когда ветер производит передвижение песков и оголяет некоторые местности. При раскопках городов попадались склепы и в них гробы с набальзамированными телами, хорошо сохранившимися. [282] Мужчины очень большого роста и с длинными волосами, женщины с одной или двумя косами. Однажды открыт был склеп с 12-ю мужчинами в сидячем положении. В другой раз найдена была в гробу молодая девушка, у которой глаза были закрыты золотым кружевом, а голова от подбородка к темени обведена золотой пластинкою. Длинная шерстяная одежда, уже истлевшая, имела на груди украшения в виде нескольких тонких золотых звездочек. Вместе с человеческими трупами в могилах попадались кости лошадей и баранов.

Рассказывали еще об одном древнем городе Кутэк-шари, очень обширном и богатом. Некоторые из капищ этого города были будто бы украшены колоннами из чистого золота. Один из проповедников ислама, явившийся в Кутэк-шари за тем, чтобы обратить жителей на путь истинный, до того разгневался на их нечувствительность к его учению, что наслал бурю, засыпавшую песком город. Жители однако не погибли. По преданию, они живут и до сих пор, питаясь кореньями кендыря. Живы даже куры, и из-под песка иногда слышится пение петухов. 25 апреля экспедиция вышла из Черчена и направилась в оазис Ния. В этот оазис ведут две дороги: более короткая, нижняя, идущая по равнине, и верхняя — по горам. Весною предпочитают последнюю, так как на ней воды больше, а комаров и мошек меньше. Зато приходится переходить глубокие ущелья рек, что очень тяжело для вьючных животных. Этот переход стоил путешественникам нескольких верблюдов.

Верстах в 15-ти к югу от верхней Черченской дороги, в ключевой долине, находится гробница, где погребена сестра весьма почитаемого в восточном Туркестане святого Джафер-садыка. Сюда стекаются в большом числе богомольцы не только из ближайших оазисов, но даже из Кашгара.

По преданию, сестра святого, преследуемая мачинцами, желавшими; ее убить, убежала в горы, которые расступились, чтобы пропустить ее и за нею сомкнулись снова; но сомкнулись так неудачно, что прищемили ногу спасенной. [283] Кончик этой ноги, торчащий из скалы, и поныне показывают верующим. Из той же скалы бьет ключ, вынося мелкие известковые камешки красного, белого и желтого цветов. Правоверные говорят, что это слезы святой, которая плачет о людских грехах, и берегут эти камешки как святыню.

Идя далее, экспедиция пришла к ключу Сугет, около которого находится старинное кладбище, замечательное ивами громадной величины. Эти ивы, в количестве двадцати штук, почти у самой земли разветвляются на множество стволов, которые, коснувшись почвы, пускают корни. Одно из этих деревьев, с пятью изогнутыми и наклоненными к земле стволами, покрывает площадь в 135 шагов в окружности. По всей вероятности, описываемые деревья могут считать свой возраст веками.

Вскоре за ключом Сугет дорога удаляется от гор в сторону и почва делается более бесплодною.

В 36 верстах от оазиса Ния, на реке Чижган, путешественники разбили свой бивак. Сюда выехал их встретить хаким Нии, Надим-бек, с несколькими приближенными. По мусульманскому обычаю, они привезли достархан, т. е. угощение, состоящее из шепталы, изюма, булок и т. п. Посидев с час, встречавшие уехали обратно. Оазис Ния расположен на абсолютной высоте 4600 фут. по обе стороны реки того же имени.

Обитателей его, мачинцев, насчитывалось здесь до 6000 душ обоего пола. Занимались они земледелием и скотоводством; многие уходили на золотые прииски. Оро-шение оазиса скудное, растительность бедная.

Путешественники были встречены жителями радушно и пробыли в оазисе неделю. Была половина мая; фрукты только еще наливались. Поспела белая и черная шелковица, которую в изобилии приносили мальчишки для продажи. Эти ягоды сперва не нравились европейцам, но мало-по-малу они к ним привыкли и ели их с удовольствием.

Оазис Ния начинает собою на юго-востоке Таримского бассейна длинный ряд таких же оазисов, которые с [284] большими или меньшими промежутками тянутся вдоль подошвы Куэнь-луня, Памира и Тянь-шаня. Bce они лежат по окраине таримской котловины, там, где притекает с гор вода, необходимая для орошения. Поэтому величина каждого оазиса зависит прежде всего от местного количества воды. На главных реках восточного Туркестана расположены и наиболее обширные оазисы; на малых же речках и ручьях лежат оазисы небольшие. Так как необходимо, чтобы вода текла с мест возвышенных, то ее приходится иногда проводить издалека. Чтобы вода не смывала посевы и не уносила плодородную землю, поля обрабатываются грядками и вода напускается в борозды между ними. Поля идут террасами и орошаются по очереди, которая строго соблюдается. За порядком орошения наблюдает особый старшина. Рис сеется на местах более низких и почти постоянно находится под водою. В каждую саклю, в каждый сад и огород, даже к каждому большому дереву, проведены маленькие канавки, которые отпираются и запираются по мере необходимости. При тепле и влаге, деревья растут с такой поразительной быстротой, что спустя 7 — 8 лет тополь дает строевое бревно, а лет через 30 двум человекам его не обхватить. Каждая палка, воткнутая в землю в свежем виде, укореняется.

Как ни очаровательны с виду все, вообще, оазисы, особенно при резком переходе к ним от пустыни, но в большей части из них царят бедность и нужда. Многолюдство при небольшом количестве земли тому причиною. Земельный надел в 5—6 душ не превышает 1—1,5 десятины; бывает и еще меньше. Отчасти недостаток этот пополняется двойным посевом, отличным урожаем и умеренностью туземцев в пище; но многосемейным дворам перебиваться все-таки очень трудно. Случалось видеть, как хозяин срывал несколько раньше поспевших колосьев и несет семье на продовольствие.

Не легче и животным. Им часто приходится довольствоваться листьями ивы, которые палкою сбивает для них хозяин, а они, идя за ним, подбирают их. Немало [285] способствует бедности самоуправство китайцев, которые безжалостно обирают туземцев.

От Нии до Кэрии, куда направился теперь караван, было всего 93 версты. Переход предстоял безводный и очень тяжелый, но по счастью на пути лежала деревушка Ясулгун, где путешественники могли отдохнуть в ожидании возвращения переводчика, заболевшего в Черчене.

Деревня Ясулгун представляла собою отрадный уголок среди пустыни. Здесь было всего восемь дворов, скученных на берегу пруда, в котором можно купаться. Фруктов в садах изобилие: некоторые фруктовые деревья достигали громадных размеров.

Жители в Ясулгуне, мачинцы, добродушны и приветливы. Их ребятишки — веселые и живые — бегали без всякого костюма. Любимая игра здешних детей — подра-жание земледельцам. Они устраивают маленькие пашни, арыки и мельницы; с ловкостью обезьян лазят по деревьям и достают шелковичные ягоды.

Путешественники пробыли здесь пять дней, снимали фотографии с мачинцев, знакомились с их бытом. По вечерам казаки играли на гармонике, что всегда производило большой эффект. Слух о столь удивительном инструменте зачастую предшествовал путешественникам, и нередко выезжавшие к ним навстречу старшины просили прежде всего послушать музыку.

Туземцы сообщили много интересных подробностей относительно трусости китайцев и их козней. Не только было запрещено туземцам входить в сношения с европейцами и продавать им что-либо, но еще велено было угнать верблюдов и лошадей в горы, а чтобы скрыть следы животных, прогнать стадо баранов. Узнав, что путешественники хотят пройти из Кэрии в Тибет, амбань приказал разрушить мост и испортить дорогу. Тот же амбань отобрал у жителей Кэрии запасный хлеб, сложил его в восьми саклях и подложил мину, чтобы взорвать их в случае восстания жителей по приходе русских. Сам же он, боясь внезапного нападения, в течение нескольких ночей кряду, выезжал из города и ночевал в палатке. [286] У всех туземцев отобрали ножики и обломали у них острые концы. Китайцы были убеждены, что в больших ящиках экспедиции, в которых возились коллекции, спрятаны солдаты.

Выслушав все это, Пржевальский понял, что ему никоим образом не удалось бы пробраться из Кэрии в Тибет, и очень был рад, что начал путешествие от Кяхты.

В Ясулгуне отпразднована была шестая тысяча верст пути от Кяхты. Такие празднества, конечно, по средствам, имевшимся налицо, устраивались после каждой пройденной тысячи верст.

В течение всего мая погода стояла облачная, и только перед выходом экспедиции из Ясулгуна прошел хороший дождь, пыль улеглась, и путешественники ясно увидали очертание гор с снеговыми вершинами. Большую же часть времени эта прекрасная панорама была скрыта от их глаз пыльною завесою.

1 июня экспедиция выступила из Ясулгуна в Кэрию и, не доходя 15 верст до этого города, была встречена туземными властями вместе с китайскими чиновниками. Появился неизбежный достархан, который везде здесь подается на русских подносах. На берегу Кэрия-дарья путешественники раскинули свой бивак, пройдя от Лоб-нора 870 верст.

Глава II.

Город Кэрия. — Китайский амбань. — Река Кэрия. — Нефрит. — Колония Полу. — Дружба русских с жителями Полы. — Мачинцы.— Жизнь и обычаи мачинцев.

Кэрия есть главный город оазиса того же имени. В нем пребывают китайские власти, есть крепость (глиняный вал) и базар, где продаются русские ситцы, кумач, плис и т. п. Из местных произведений, кроме предметов одежды, много бывает мыла и съедобных продуктов, которые впрочем не дешевы. Пржевальский не отказался от мысли пробраться из Кэрии на ближайшее плато [287] Тибета и только в случае невозможности привести этот план в исполнение, решил ограничиться обследованием ближайших гор.

Китайцы, по обыкновению, вели себя враждебно и запрещали туземцам продавать продукты путешественникам. Тогда Пржевальский объявил, что, если ему не дадут продуктов за деньги, он возьмет их силою. Амбань испугался и на другой же день явился с визитом.

Посещение это было обставлено большой церемонией. Китаец ехал в двухколесной телеге, запряженной мулом, в сопровождении свиты, верхами. Позади телеги шествовал отряд солдат, одетых в форменные, красные и синие кофты и вооруженных трезубцами, секирами и несколькими заржавленными пистонными ружьями. Здесь же несли знамена, красный зонтик (знак известного достоинства) и медный бубен, в который немилосердно колотили. По временам солдаты что-то кричали, вероятно, нечто в роде нашего “ура".

На другой день Пржевальский, в сопровождении Роборовского, переводчика и нескольких казаков, отдал визит китайцу. Прием был самый пышный. Собраны были все власти Кэрии и в воротах губернаторского дома путешественникам салютовали тремя выстрелами и музыкой. Хозяин встретил их и проводил в свою фанзу, где сам подавал им чай.

Эти любезности не мешали сделать под рукою распоряжение, чтобы туземцы не смели посещать русских. Кроме того, китайцы преднамеренно испортили дорогу, в чем путешественники имели возможность убедиться тотчас же по выходе из Кэрии.

Встречавшиеся мачинцы подтвердили это обстоятельство; они-то и портили дорогу по приказанию китайцев, а теперь, по приказанию русских, должны были чинить. Последнее они делали весьма охотно и вообще везде, где могли, выражали ненависть к китайцам.

“Прикажи, говорили старшины Пржевальскому, и мы сейчас пойдем резать китайцев". То же самое слышали путешественники и в Кэрии. Везде, где туземцы могли [288] украдкою беседовать с русскими, они говорили: “мы ничего не желаем, как только быть под властью Белого царя. Мы слышали, какая справедливость водворилась теперь в Туркестане, а у нас каждый китайский чиновник, даже каждый солдат могут безнаказанно бить кого угодно, отнять имущество, жену, детей. Подати с нас дерут непомерные. Мы не можем долго вынести подобного положения. У многих из нас заготовлено и спрятано оружие. Одно только горе: нет головы, руководителя. Дай нам хоть простого казака; пусть он будет нашим командиром".

Верстах в 20 от Кэрийского оазиса незадолго до прибытия экспедиции был выкопан от правого берега Кэрия-дарья большой арык, который, как говорили тянется верст на 7 и может обводнить площадь земли, годную для поселения 5000—6000 семейств. Предполагалось расположить здесь город. При проходе экспедиции уже начинали строить на новом месте лавки и сакли.

Река Кэрия течет в глубоком ущелье, где она дико бурлит и клокочет. Во время высокой воды, каковая стоит в течение всего лета, переправы в брод не бывает, и туземцы переправляются по канату, высоко натянутому с одного берега на другой. На этом канате скользит кольцо, к которому прикрепляется пассажир, и его перетягивают веревками. Подобный способ переправы практикуется во многих горных местностях Тибета.

Во время прохода экспедиции вода сильно убыла в Кэрии, и оказалась возможность перейти реку в брод. В иных местах река течет как бы в траншее, отвесные стены которой высятся на 40—50 сажен.

Река Кэрия очень богата нефритом, который у многих восточных народов почитается талисманом. Известно, что еще в глубокой древности камень этот играл большую роль в торговле и даже политических сношениях Китая с Хотаном. Нефрит находится в горах, в виде наслоений, и в реках, в виде валунов. Промышленники добывают его самым первобытным [289] способом, выламывая из прослоек. В Китае этот камень очень дорого ценится.

Нефрит бывает трех родов: желтый, молочно-белый и желтовато-маслянистого цвета. Самым ценным считается молочно-белый, без трещин и жилок. Незадолго до при-бытия экспедиции в Кэрийской реке был найден кусок молочно-белого нефрита пяти четвертей в длину, две четверти в ширину и столько же в толщину. Китайцы ценили такую находку в 100 ямбов серебра, т, е. в 10,000 наших металлических рублей.

Из нефрита делают табакерки, блюдца, чашечки, ларчики, серьги, браслеты. Браслет, надетый на руку покойника, предохраняет, по мнению туркестанцев, труп от гниения.

Повернув с Кэрийской реки вверх по ее левому притоку Кураб, экспедиция встретила колонию Полу в 50 семейств. По происхождению своему полусцы — выходцы из Тибета, а по характеру — народ веселый и добродушный. Песни, музыка и пляска составляют их любимое развлечение.

Полусцы занимаются земледелием и скотоводством, держат коров и лошадей; последних, впрочем, очень мало, так как китайцы, заняв по смерти Якуб-бека восточный Туркестан, озаботились уничтожением лошадей, чтобы лишить туземцев возможности, в случае восстания, действовать быстро. Не успев забрать всех лошадей в свою пользу, китайцы уничтожали несчастных животных всевозможным образом: одних расстреливали, других топили в реке или замораживали, обливая водой на морозе.

В одной версте от Полу, на холме, находится мазар, а под ним пещеры, в которых временно поселяются желающие спасаться от мирских сует. Еще подальше, видны остатки мачинского города.

В Полу путешественники пробыли пять суток и очень подружились с жителями. Последние рассказали, как их запугивали китайцы, уверяя, что pyccкиe дурные люди и пришли сюда с злым умыслом. Убедившись, что все [290] это клевета, туземцы не знали как услужить путешественникам, продали все, что требовалось, дали проводника, а китайцам хитро отписали:

Мы не можем исполнить ваших приказаний, так как русские грозят нам силою. Сами мы сопротивляться не в состоянии. Если вы сильнее русских, то придите сюда и расправьтесь с ними".

Дружба русских с жителями Полу дошла до того, что последние дважды устроили для казаков танцевальный вечер с музыкою и скоморохами. Местом для залы был избран просторный двор сакли, устланный войлоками. Музыка состояла из инструмента в роде гитары, бубна и простого русского подноса, в который колотили по временам. Все гости сели по бокам; для Пржевальского и его товарищей отведены были почетные места. На средину выходили танцующие — мужчина и женщина. Последняя приглашалась кавалером вежливо, с поклоном.

Пляска состояла из довольно вялых движений руками и ногами в такт музыки. Зрители выражали свое одобрение криком во все горло. Иногда же, в дополнение к музыке, зрители подпевали. Казаки тоже принимали учаcтиe в общем веселье и лихо отплясывали под звуки гармоники, которая приводила в восторг туземцев.

В антрактах между танцами появлялись скоморохи: один — наряженный обезьяной, другой — козлом, третий — женщиной на лошади; выделывали они очень искусные штуки. Сначала присутствие офицеров стесняло туземцев, которые извинялись, что их женщины не могли хорошо нарядиться, так как лучшее платье, вследствие набегов китайцев, спрятано в горах. Но потом все освоились и веселились от души.

Когда путешественники уходили, полусцы. расставались с ними с сожалением, а женщины плакали навзрыд, приговаривая: “Уходят pyccкиe молодцы; скучно нам без них будет".

Расспросами в Полу Пржевальский узнал, что вверх по ущелью р. Кураб существует проход в Тибет, но что дорога эта крайне трудная, да притом недавно еще была [292] умышленно испорчена китайцами. Не вполне доверяя показаниям туземцев, Пржевальский сделал рекогносцировку и, убедившись, что все сказанное справедливо, решился отказаться от намерения пройти в Тибет по Курабу. Взамен того, решено было направиться к западу вдоль высоких снеговых гор и поискать там более доступного прохода, а наступивший июль провести в Кэрийских горах.

Та наружная часть западного Куэнь-луня, которая лежит между реками Кэрия и Юрун-каш (Известно, что Куэнь-лунь в указанном районе представляет собою двойной кряж высоких снеговых гор. Один наружный хребет служит высокою оградою Тибета в таримской впадине; другой стоит на самом Тибетском плато), не имеет одного общего названия. Но так как эти горы состоят в Кэрийском округе и своими водами питают Кэрийские оазисы, то всего удобнее будет назвать этот хребет Кэрийским.

Верхняя горная область состоит из громадных не-доступных масс, покрытых вечными ледниками. Пояс предгорий представляет собою сбегающие от высоких гор к пустыне гривы холмов и увалов, разделенных продольно глубокими ручными ущельями. Благодаря обильному летнему орошению, высокие предгорья покрыты хорошими лугами, на более же низких, где дождей меньше, растительность слабая. На окраине предгорий, по берегам речек, лежат земледельческие деревни мачинцев.

По типу кэрийские мачинцы представляют смесь монгольской расы с арийской, с преобладанием последней. Мужчины бреют голову, женщины заплетают косы. Встречаются модницы, которые делают себе на висках букли или подстригают чолку. Все почти женщины румянятся и наводят брови, соединяя их над переносьем. В отличие от монголов, мачинцы чистоплотны, часто моются и пищу приготовляют чисто.

В оазисах и городах мачинцы живут в саклях из глины или сырого кирпича. Горные же мачинцы выкапывают себе помещения в лёссе.

Для устройства такого жилья выбирают подходящие к [293] тому места: балки, обрывы или крутые склоны холмов, обращенные к югу. Здесь выкапывается помещение со сводом, под который иногда, в виде потолка, настилаются жерди. В одной из боковых стен устраивается очаг с выводной трубой наружу; в другой стене делается ниша для склада одежды и войлоков. Рядом с главной комнатой выкапываются еще две-три, служащие спальнями и кладовыми. Вдоль стен, из лёсса же, устраиваются скамьи для спанья и сидения. Лёссовая почва — смесь глины с известью — очень клейкая и не грозит разрушением, подобно обыкновенной глине. Лёссовое жилище лет 40 держится без ремонта; зимою в нем тепло, летом — прохладно. Около жилья делается яма для хранения аргала и загон для скота.

В одном из таких жилищ Пржевальский видел огромный камень в несколько сот пудов весом, который висел как раз над срединою жилья, держась лишь в верхней своей половине. Ежеминутно он мог упасть и раздавить присутствующих, но об этом, по-видимому, никто не заботился. Хозяйка объяснила, что их семья живет здесь благополучно уже 14 лет, и хотя за это время падали с потолка крупные камни, но никого не задавили. На маленькие же камешки, которые валятся довольно часто, никто не обращает внимания.

Каждая семья мачинцев имеет обыкновенно несколько подобных же, расположенных в разных местах, жилищ, куда и перекочевывает, сообразуясь с пастбищами для скота. Мачинцы держат рогатого скота мало, но баранов и коз много. Из козьего пуха приготовляют в Хотане известные кашмирские шали и материю дака. Остри-гают козью шерсть очень коротко, потом отделяют пушистый подшерсток и, очистив его варкою, пускают в работу.

Говорили, что мачинцы занимаются втихомолку добычею золота, которого в Кэрийских горах очень много.

Пьянство мачинцам неизвестно, но табак они курят и, кроме того, курят одуряющее “наши", приготовляемое из [294] семенной пыли конопли. Похвальную черту этого народа составляет любовь к детям и, вообще, любовь родственная; при нужде они всегда помогают друг другу. Родители и старшие весьма здесь уважаются. Мачинцы очень сообщительны, любят ходить друг к другу в гости и устраивать общие увеселения. Песни, музыка и танцы составляют любимейшее развлечение, даже в самых диких горах. Часто рабочие берут с собою в поле тот или другой инструмент и поют песни во время работы. Музыкальные инструменты их довольно разнообразны: дап — бубен с кольцами внутри, дутар — род балалайки с двумя струнами шелковыми или из кишок, играют на них пальцами; ситэр — также род балалайки о 6—7 струнах; играют смычком; рабаб — три струны медных и три — из кишок; играют с помощью небольшой деревяшки; калуп — в родe большой цитры, много струн железных и медных; играют костяшкою, надевая ее на большой палец; сурна — в роде медной флейты; гиджак — в роде скрипки: маленькая труба из тростника — в роде свирели.

Грамотность у мачинцев развита мало. Лишь более достаточные посылают своих детей учиться в школы, которые заведены во всех подгорных деревнях, не говоря уже об оазисах и городах.

Мачинцы — магометане, секты суннитов; верят в колдовство и в злого духа, который пребывает, по их мнению, в пещерах, темных углах жилищ и в мрачных местах вообще. Сильная болезнь и сумасшествие считаются навождением злого духа. Мачинцы уверяют, что если человек съест ослиные мозги, то непременно поглупеет.

Похоронные и свадебные обряды здесь чисто мусульманские. Отличие в том, что после похорон родственники умершего должны жить 40 дней на его могиле. Но этот обычай соблюдается только отчасти. В четверг каждой недели родственники посещают могилу умершего, молятся ему и просят его помощи. Приносят с собою пищу, чаще всего масляные лепешки и оставляют их на могиле. Этою пищею пользуются бедные. [295]

Глава III.

Трудности движения вдоль Кэрийского хребта. — Оазис Чира. — Племя Хонгуй. — Хотан. — Население Хотана. — Перевал через Бедель. — Переход через Китайскую границу. — Приказ Пржевальского.

Движение экспедиции вдоль Кэрийского хребта продолжалось около месяца. Постоянные дожди увеличивали трудности пути и часто задерживали в дороге. Лошади, нанятые в Кэрии, никогда не ходившие под вьюком, оказались никуда не годными. Они то брыкались во время вьюченья, то ложились с вьюком на землю, то убегали в сторону щипать траву, то, наконец, непривыкшие к горам, обрывались с кручи. Казаки шли пешком, а их верховых лошадей, для облегчения остальных, тоже пришлось завьючить. По счастью, местные жители доставляли дрова и продовольствие, иначе положение могло бы оказаться критическим.

Всего труднее на этом пути были переходы ущелий, достигавших иногда до тысячи футов глубины. Не один раз лошади скатывались с кручи и одна из них убилась до смерти. Почти в каждом ущелье мчится поток, переход через который и при убылой воде не безопасен; при сильной же воде прямо невозможен.

Случается, что где-нибудь далеко, в горах, прошел дождь, а вы о том и не подозреваете; над вами сияет солнце. Вдруг страшный шум возвещает о приближении воды. Грязный, желтовато-серый поток бешено мчится вниз, волны с грохотом наскакивают одна на другую, рассыпаются брызгами и пеною, растирают в песок мелкую гальку, катят огромные валуны и уносят все, что попадается на пути. Много скота, застигнутого врасплох, погибает таким образом.

Невзгоды трудного пути не окупались даже посредственною научною добычею. Птиц было мало, и они в это время линяли; немногие звери держались в недоступном верхнем поясе; цветущих растений также было очень мало. Постоянные дожди мешали экскурсиям. В виду всего этого, Пржевальский решил спуститься с гор на [296] Кэрийско-хотанскую дорогу и 12 августа пришел с караваном в оазис Чира, где и разбил свой бивак в тени абрикосовых деревьев.

Оазис Чира славится фруктами. Путешественники видели дерево грецкого ореха и другое — айвы, имеющие каждое по две сажени в окружности, при вышине 10—-12 сажен. Местные старики говорили, что этим деревьям по 85 лет. Дешевизна фруктов здесь необыкновенная: за 220 отличных персиков путешественники платили гривенник на наши деньги. Столько же они платили и за чарык (18 фунтов) винограда. Дыни и арбузы также были очень дешевы.

Роборовский и Козлов были посланы в Kэpию за оставленными там багажом и верблюдами. Через восемь суток они вернулись и привезли все в исправности.

16 августа экспедиция тронулась в путь, располагая идти в Хотан, Аксу и далее за Тянь-шань в родные пределы. Несмотря на продолжительный отдых, верблюды мало поправились, многие издохли, и Пржевальский отправил через Кашгар семиреченскому губернатору письмо с просьбою прислать в Аксу в половине октября 40 свежих вер-блюдов.

Местность от Чира до оазиса Сампула, на расстоянии 40 верст, представляет безводную пустыню. Сампула — оазис очень обширный, населенный мачинцами. В одном только округе живет племя Хонгуй, происходящее, будто бы, от Рустем-Дагестана. По преданию, Рустем-Дагестан, отправляясь воевать, оставил в нынешнем восточном Туркестане жену и малютку сына. Прошли года, ребенок стал юношею и, чтобы прокормить себя и мать, занялся возделыванием дынь. Возвратившись после долгого отсутствия, Рустем не мог отыскать жену и сына, но ему помог случай. Продолжая поиски, он встретил юношу, вступил с ним в ратоборство, победил и хотел убить, как вдруг услышал следующие слова: “пощади сына Рустем-Дагестана". Таким образом отец нашел своего сына, от которого пошло вышеописанное племя.

В семи верстах от Сампула путешественники были встречены аксакалом и старшинами с обычным [297] достарханом. Аксакал предложил проводить экспедицию до оазиса и, к великому удивлению путешественников, повел их через засеянные поля, которые и были помяты. Оказалось, что все это было сделано в угоду китайцам для того, чтобы вооружить туземцев против русских. Разобрав в чем дело, Пржевальский послал собрать сведения об убытках, понесенных жителями, и щедро заплатил за них, хакима же, отдавшего это приказание, и его помощника велел арестовать. Их обоих казаки привязали к деревьям и поставили часового с ружьем. Весть, что хаким сидит на привязи, быстро облетала ближайшие деревни, и толпы народа сбежались посмотреть на невиданное зрелище, хотя делали это украдкой из-за угла. Вечером пришли старшины и многие почетные туземцы просить Пржевальского, чтобы он отпустил виновного. Явились и китайские чиновники “узнать о здоровье", но не были приняты.

Тем не менее нелепые слухи о враждебности русских успели распространиться и так напугали туземцев, что на пути своем путешественники почти никого не встречали.

С приближением к Хотану местность становилась более и более населенною; оазисы шли почти без перерыва. Глиняные сакли утопали в сплошной зелени. Кругом расстилались отлично возделанные поля, дающие урожай сам 20—30. В один год снимается два хлеба. После ячменя идет кукуруза, а после пшеницы — просо. Сады, кромe фруктов, изобилуют цветами. Кроме того, цветы садят на крышах, на заборах, над воротами и даже на глиняных стойках молочных лавок.

Хотан, главный город обширного оазиса того же имени, считается довольно значительным центром торговли восточного Туркестана с Россией, Индией и Китаем. Хотан лежит на левом берегу р. Юрун-каш и состоит из тесно скученных сакель и узких улиц между ними.

Главный элемент хотанского населения составляют мачинцы. В небольшом числе встречаются ардбюль, а также пришлые афганцы, индусы и другие. Монголов и вообще буддистов нет; все магометане-сунниты. [298]

При большой скученности населения, дешевизна рабочих рук в Хотане невообразимая. Обыденная плата годовому рабочему при готовом содержании 3 р. 20 к. на наши деньги. Женщины же идут в работницы из-за хлеба и одежды. Продажа в рабство практикуется в довольно больших размерах. Покупают детей у бедных более достаточные из туземцев, кроме того приезжие купцы и китайцы.

В Хотан экспедиция прибыла 26 августа, а вышла из него 5 сентября на Аксу. Целый месяц шли путешественники, изнемогая от жары, которая не спадала до конца сентября. Незадолго до поворота Хотанской дороги их встретил аксакал из Аксу и с ним двое киргизов, вожаков верблюдов, высланных из Семиречья. В Аксу, куда путешественники прибыли 16 октября, их радушно встретили торговцы-сарты, русские подданные. Здесь проданы были уцелевшие 37 верблюдов, сделавших 7000 верст, и завьючены 40 свежих.

29 октября экспедиция достигла перевала через Бедель, где пролегает пограничная черта России с Китаем. На самом перевале, на высоте 13,700 ф., Пржевальский поздравил своих спутников с окончанием путешествия и подарил казакам винтовки, с которыми они два года путешествовали. Затем сделан был залп из берданок и револьверов, и Николай Михайлович прочел своему отряду следующий приказ:

“Сегодня для нас знаменательный день; мы перешли китайскую границу и вступили на родную землю. Более двух лет минуло с тех пор, как мы начали из Кяхты свое путешествие. Мы пустились тогда в глубь Азиатских пустынь, имея с собою лишь только одного союзника, — отвагу; все остальное стояло против нас: и природа, и люди. Вспомните — мы ходили то по сыпучим пескам Ала-шаня и Тарима, то по болотам Цайдама и Тибета, то по громадным горным хребтам, перевалы через которые лежат на заоблачных высотах. Мы жили два года как дикари под открытым небом, в палатках или юртах, и переносили то 40-градусные морозы, то еще большие жары, то ужасные бури пустыни. Ко всему этому, по временам, [299] прибавлялось недружелюбие, иногда даже открытая вражда туземцев: вспомните, как на нас дважды нападали тангуты в Тибете, как постоянно обманывали монголы Цайдама, как лицемерно враждебно относились к нам китайцы.

“Но ни трудности дикой природы пустыни, ни препоны со стороны враждебно настроенного населения, ничто не могло остановить нас. Мы выполнили свою задачу до конца — прошли и исследовали те местности Центральной Азии, в большей части которых еще не ступала нога европейца. Честь и слава вам, товарищи! О ваших подвигах я поведаю всему свету. Теперь же обнимаю каждого из вас и благодарю за службу верную — от имени Государя Императора, нас пославшего, от имени науки, которой мы служили, и от имени родины, которую мы прославили".

Глава IV.

Прибытие экспедиции в Каракол. — Награждение сподвижников Пржевальского. — План нового путешествия. — Отъезд из Петербурга. — Пишпек. — Болезнь и кончина Пржевальского. — Памятник Пржевальскому.

В первых числах ноября экспедиция прибыла в Каракол, где Пржевальский был осчастливлен поздравительною телеграммою Наследника Цесаревича, a 16 ноября Николай Михайлович выехал из Каракола и через Bepный и Омск направился в Петербург. Здесь он был милостиво принят Государем Императором и произведен в генерал-майоры.

Осыпанный царскими милостями, он был далек от мысли приписывать себе одному блестящие результаты своих путешествий. В докладе Генеральному Штабу он прямо заявлял, что без отваги, энергии и беззаветной преданности делу его сподвижников, никогда не могла бы осуществиться даже малая часть того, что теперь сделано.

По ходатайству Николая Михайловича, все его сподвижники были щедро награждены. Одни получили [300] единовременные пособия, другие — пенсии; все, без исключения, знаки военного ордена.

Пробыв в Петербурге до конца марта, Пржевальский уехал в свое Смоленское имение “Слободу", где собирался заняться описанием своего последнего путешествия. Он работал усердно, а ради отдыха занимался охотою, рыбною ловлею и садоводством. Его очень интересовали результаты посева дынь и арбузов, привезенных из Хотана. Он любовался ими и жалел, что возле него не было его товарищей Роборовского и Козлова. Первый готовился к поступлению в Академию Генерального Штаба, а второй был в юнкерском училище.

В ноябре месяце Пржевальский вернулся в Петербург и принес в дар музею Академии Наук свою орнитологическую коллекцию; того же месяца, 29 числа, он присутствовал на годовом торжественном собрании Академии Наук, где удостоился таких почестей, какие выпадают на долю только блестящих двигателей науки.

В начале 1887 г. готовилось для него новое торжество — выставка его коллекций для публики. 2 февраля, в день открытия, выставку посетили Государь Император и Государыня Императрица с Августейшими сыновьями. Его Величество несколько раз благодарил Николая Михайловича и остался выставкою очень доволен.

Вслед за этим Пржевальский уехал в деревню и снова принялся за сочинение. В то же время он разрабатывал план нового путешествия.

“Думаю, писал он Фатееву в ноябре 1887 г., еще раз сходить в Тибет, посмотреть теперь Далай-ламу. Нужно 20—30 стрелков, и головой ручаюсь, что буду в Хлассе".

Приехав в Петербург, Пржевальский представил совету Императ. Русс. Географ. Общества программу своего будущего “пятого" путешествия и на этот раз исключительно в Тибет. Сроком для путешествия он назначал два года и исходным пунктом г. Каракол в Семиречье. Отсюда, осенью 1888 г. он предполагал двинуться через Тянь-шань на Аксу, а по Хотанской реке в г. Хотан. [301] Далее, через Кэрию, в Черчен и в Гас, где рассчиты-вал устроить склад.

Весна и лето 1889 г. назначались для исследования северо-западного Тибета, к югу и к западу от Гаса. Возвратившись затем к складу и переснарядив экспедицию, Пржевальский располагал раннею осенью двинуться к Хлассе. Осенью 1890 года путешествие должно было закончиться.

Для выполнения этой программы, Николай Михайлович считал необходимым иметь в составe экспедиции: двух офицеров, двух препараторов, двух переводчиков, 15 солдат и 7 казаков. Усиленный состав требовался для охранения складов. Расходы на экспедицию были рассчитаны в 48,520 р. кроме получаемого по службе содержания. Всего же, с курсовою разницею, с прогонами и содержанием членам экспедиции было отпущено из государственного казначейства 80,335 р.

Получив разрешение предпринять новое путешествие, Пржевальский стал деятельно готовиться к отъезду. С большим трудом удалось добыть китайский паспорт, в котором долго и упорно отказывали китайцы. Наконец, после бесконечных переговоров и убеждений нашего посланника в Пекине, что путешествие Пржевальского предпринимается с чисто научной целью, паспорт был выдан.

Перед самым отъездом из Петербурга Пржевальский получил известие, что неизменный его спутник Иринчинов отказывается от экспедиции. Иринчинов говорил, что он слаб, не надеется на свои силы и сознает, что если пойдет в экспедицию, то назад не вернется.

Это известие огорчило Пржевальского, но он не сетовал на Иринчинова за его отказ. Он сам далеко не чувствовал прежнего увлечения и, собираясь в путь, не мог отделаться от грустного, вовсе ему не сродного расположения духа.

Свое мрачное настроение Пржевальский объяснил грустью разлуки с няней, которую не чаял больше увидать. Прощаясь с родными и домашними, он плакал, чего никогда с ним прежде не бывало. 5 августа 1888 г. Николай [302] Михайлович оставил свою “Слободу", а 10 августа был уже в Петергофе, где представлялся Государю Императору.

“Прием был такой милостивый," писал он Денисову (Управляющий Слободою), “о каком я и не воображал. Меня провожали и напутствовали как родного".

18 августа был назначен отъезд Пржевальского из Петербурга. Несмотря на его старания скрыть этот день, о нем протрубили все газеты, и на станцию Николаевской жел. дор. собралась масса публики и множество газетных репортеров.

Переезд из Европы в Азию был сделан на этот раз по новой Закаспийской жел. дор. и 7-го сентября Пржевальский был уже в Самарканде.

23 сентября через Ташкент он прибыл в Пишпек, где предстояло приобрести вьючных животных. Куплено было 120 верблюдов и 15 лошадей. Из Пишпека Николай Михайлович съездил в Верный для покупки китайского серебра и сформирования отряда, 3 октября он вернулся в Пишпек, 8-го выехал в Каракол, куда и прибыл 10 октября. Приехавшие вслед за ним Роборовский и Козлов тотчас же занялись приисканием места для бивака и нашли его около устья Каракольского ущелья на площадке, орошаемой рукавом р. Каракола. Это место очень понравилось Николаю Михайловичу, и он сам указал, где разбить палатки, юрты и проч.

14 октября экспедиция перебралась на бивак, а на слe-дующий день Николай Михайлович жаловался, что ему нездоровится.

Болезнь с каждым днем ухудшалась; 18 октября больной, по совету доктора, был перевезен в Каракольский больничный барак, где он и скончался.

Николай Михайлович умер в полной памяти, сделав самые подробные распоряжения относительно своего имущества и погребения.

По воле усопшего, тело его было предано земле на берегу озера Иссык-куль, а на могиле водружен крест с [303] надписью: Путешественник Николай Михайлович Пржевальский. Родился 1839 года марта 31. Скончался 1888 г. октября 29-го.

Задушевное желание покойного было исполнено: тело его [304] осталось навсегда в Азии, и могила его находится у подножия Небесных гор.

Несколько времени спустя, командующий войсками Омского военного округа, генерал Колпаковский, ходатайствовал о переименовании города Каракола, Семиреченской области, в Пржевальск, на что и последовало соизволение Государя Императора 11 марта 1889 г.

В том же году Высочайше одобрен был проект памятника, представленный товарищем и другом Пржевальского, Бильдерлингом.

Памятник изображает скалу, сложенную из больших глыб местного камня, на гидравлическом цементе. На вершине скалы большой бронзовый орел — символ ума, силы и бесстрашия. Под ногами орла карта Азии, на бронзовом листе; в клюве оливковая ветвь — эмблема мирных завоеваний науки. На лицевой стороне скалы бронзовый крест, под ним надпись, высеченная на камне.

Под надписью вставлена, в увеличенном виде, бронзовая медаль, выбитая в честь Пржевальского Академиею Наук, а под ней высечена на камне надпись, помещенная на оборотной стороне медали: “Первому исследователю природы Центральной Азии".

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия Н. М. Пржевальского в Восточной и Центральной Азии. Обработаны по подлинным его сочинениям М. А. Лялиной. СПб. 1891

© текст - Лялина М. А. 1891
© сетевая версия - Тhietmar. 2007
© OCR - Петров С. 2007
© дизайн - Войтехович А. 2001