Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ПУТЕШЕСТВИЯ Н. М. ПРЖЕВАЛЬСКОГО

В ВОСТОЧНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки.

Глава VII.

Бивак у ручья Ниер-Чунгу. — Тибетцы, их жизнь, обычаи. — Охота за ягнятниками. — Опасения тибетцев. — Столица Тибета Хласса. — Учение буддистов. — Ламы.

У подошвы горы Бумза, на берегу ручья Ниер-Чунгу, экспедиция расположилась биваком. В окрестностях кочевало много тибетцев, и путешественники могли познакомиться с ними, насколько позволяло незнание местного языка. По наружному виду тибетцы походят на тангутов, но сильно разнятся от монголов и китайцев. Рост мужчин средний, лишь изредка высокий, грудь впалая, сложение, вообще, не сильное. Цвет кожи немного смуглый, лоб плоский, нос прямой, переносица вдавленная, скулы выдающиеся. Глаза большие, черные, прямо прорезанные и не глубоко посаженные, уши средней величины, губы толстые, зубы некрасиво выдаются вперед; усы и борода растут тихо и обыкновенно выдергиваются. Волосы на голове черные, длинные, сбитые клочковыми прядями словно хвосты яков. Некоторые носят косу, которую наставляют [185] шелковою плетенкою, украшенною кольцами, бусами, бирюзою, медными и костяными бляхами. В левом ухе вдета большая серьга, а на пальцах кольца. Ламы бреют всю голову. [186] Описываемый тип, впрочем, относится к кочевникам северного Тибета; в южной части он может быть иной, а в Хлассе, по слухам, лица высшего сословия похожи на европейцев.

Тибетские женщины малорослы и некрасивы. Волосы они заплетают во множество мелких косичек и, разложив их по плечам, скрепляют повыше плеч и на самых концах двумя лентами, украшенными, смотря по состоянию, кораллами, бирюзою, монетами. Такая прическа напоминает пелерин, или капюшон, спускающийся с головы. От средины верхней ленты спускается сзади, почти до полу, широкая, иногда тройная лента, тоже изукрашенная. Как мужчины, так и женщины носят летом халаты, зимою шубы и подвязывают их так, чтобы спереди образовался мешок; белья не знают. Обувь шьют из грубой шерстяной материи, украшая ее разноцветными полосками. На голове носят бараньи или лисьи шапки, иногда же повязки из шерстяной материи. Часто, даже в большой мороз, голова остается непокрытою. За поясом у мужчин торчит сабля, с очень плохим клинком, но зато снаружи она зачастую богато отделана; кроме того, заткнуты нож, трубка и мешочек с разными мелочами. За пазуху кладется чашка, кисет с табаком и иногда даже носовой платок.

Некоторые мужчины носят на правом плече лоскутки, украшенные бирюзою и кораллами. Это полученные от лам талисманы, предохраняющие от разных болезней и бед.

Живут тибетцы в черных палатках, посредине которых на глиняном очаге всегда горит огонь. Огромные запасы аргала, в виде небольшого валика, сложены вдоль внутренних стен палатки. Сюда, как на полку, кладется домашний скарб и одежда. С наружной стороны устроена загородка для скота, обложенная также стенкой из аргала. Около десятка и более палаток образуют стойбище.

Главную пищу кочевников составляет баранье и яковое мясо, которое часто едят сырым. Свежему человеку [187] трудно смотреть на эту трапезу без отвращения. Обыкновенно хозяин режет мясо и бросает куски присутствующим, словно собакам. Получивший свою порцию вынимает нож и начинает с жадностью есть окровавленное мясо. Кроме того, тибетцы варят иногда похлебку из сухих толченых костей, считая ее очень полезною для здоровья.

Чай пьют с сушеным творогом, называемым “чурою"; иногда подбавляют молока или масла. Любимым блюдом служит “тарык" — кипяченое и скисшееся молоко.

Домашний скот тибетцев состоит из баранов и яков. О коровах здесь не имеют понятия. Тибетские бараны породы совсем особенной. Они велики ростом, дики нравом; шерсть у них длинная, белая, голова же совсем черная. Бараны эти служат также вьючными животными и с кладью в 25 фунтов проходят тысячи верст. Тибетские лошади не велики, но очень выносливы и неразборчивы на пищу. Они довольствуются самым скудным кормом, едят чуру и сырое мясо. Вообще, скотоводство у тибетцев процветает, и на это есть три причины: общие соли в почве, отсутствие летних кусающих насекомых и простор выгонов, по которым скот гуляет круглый год, не зная зимней неволи наших стран.

По религии тибетцы буддисты. Они очень усердны в исполнении обрядов; всегда и всюду бормочут молитвы, смысла которых не понимают, и зачастую вертят в руке маленький цилиндр с написанными на нем молитвами. Влияние лам на народ безгранично.

Нравственный уровень тибетцев очень низок: они негостеприимны, корыстолюбивы и лживы. “Душа у них черна как сажа", говорят о них монголы. Они любопытны и словоохотливы; льстивы с высшими, заносчивы с низшими; они энергичнее монголов, но такие же трусы, как и последние.

При встрече и прощании друг с другом младший снимает шапку и наклоняет немного голову, высовывая при этом язык. В знак удивления они дергают себя за щеку; в разговоре делают условные движения [188] пальцами: большой палец означает одобрение вещи, о которой говорит, мизинец — наоборот. Все мужчины, нередко и женщины, курят табак, но водки не пьют. При посещении друг друга оставляют, наподобие наших визитных карточек, лоскутки материи. Качество и величина лоскутка зависят от состояния владельца и степени знакомства. Каждый тибетец имеет для езды особую чашку; принимать пищу из чужой посуды, особенно от иностранца, почитается большим грехом.

Когда умирает тибетец, ламы, как древние египетские жрецы, творят над ним суд и решают, как он должен быть погребен: сожжен ли, брошен ли в реку, закопан ли в землю или отдан на съедение зверям. В последнем случае покойника отвозят в степь и здесь, во время чтения молитв, режут на куски и бросают грифам. Память умерших свято почитается.

18 суток пришлось простоять экспедиции близ горы Бумза в ожидании ответа из Хлассы. Ближайшие окрестности были все исследованы, и от бездействия путешественники страшно скучали. За неимением зверей, единственным развлечением была охота за ягнятниками. Птица эта, никогда не преследуемая человеком, напротив того, получающая постоянно подачку в виде мертвых тел, до того неосторожна, что подлетает к самому жилью. “Странно было видеть", пишет Пржевальский, “как эта громадная птица, имеющая больше 10 футов в размахе крыльев, пролетала почти над нашими головами и тут же садилась на землю. Стрелять дробью в такую махину казалось как-то стыдно, и ягнятника убивали пулею из берданки. Снежные грифы вели себя осторожнее, и убить их было трудно. Попробовали отравить их, посыпав внутренности убитого барана синеродистым кали. Грифы тотчас заметили приманку, но сразу же заподозрили что-то недоброе. Часа два или три кружились птицы над соблазнительной едою, садились возле нее на землю, опять поднимались, но все-таки не трогали. Тем временем успели уже отравиться два ягнятника, и это обстоятельство еще более усилило подозрительность снежных грифов; целая стая кружилась [189] над приманкою, красиво пестрея на голубом фоне неба. Вдруг один, быть может еще неопытный или наиболее жадный, стремглав спустился к приманкe и начал есть. За ним бросилась целая стая; но не успели они коснуться земли, как снова поднялись и полетали прочь. Оказалось, что шесть грифов уже отравились и упали мертвыми, что испугало остальных. Тибетцы, кочевавшие в окрестностях бивака, сначала сильно чуждались путешественников; но, увидав, что они ничего дурного не делают, понемногу свыклись и стали приносить на продажу масло и чуру, запрашивая за все непомерную цену. Вместе с мужчинами приходили и женщины, которых влекло главным образом любопытство. Когда же путешественникам случалось заходить в палатки туземцев, они их поспешно выпроваживали и никогда ничем не угощали. О проходе экспедиции через северный Тибет без проводника и о победе над ёграями все уже знали и передавали эти события с прикрасами. Уверяли, что европейцы трехглазые, чему поводом послужили кокарды на фуражках, что их ружья убивают на расстоянии необычайном и стреляют сколько угодно раз; сами же [190] владельцы их неуязвимы; что они все знают наперед, и настолько сильны в волшебстве, что даже серебро их есть не что иное, как заколдованное железо, которое со временем примет свой настоящий вид.

Из отряда, выставленного на границе владений Далай-ламы, пятеро солдат попеременно находились при экспедиции, якобы для охраны, в сущности же для того, чтобы наблюдать. Они сообщили, что действительно в Напчу собран целый отряд и что солдатам, под страхом смертной казни, приказано драться с европейцами. “Но что мы сделаем против ваших ружей и вашей смелости" жалобно говорили они. “При первом вашем выстреле мы побежим, а там пусть будет, что будет. Да и начальники наши трусят не меньше нас; они постоянно молят Бога, чтобы беда миновала".

Позднее путешественники узнали, что в столице Далай-ламы прибегали даже к различным гаданиям и шаманству в особой кумирне, где избранные ламы творили заклинания, разрубая при этом собачьи черепа. Предполагалось, что от подобных заклинаний ненавистные европейцы непременно должны умереть.

Вообще, заклинания у лам в большой моде и служат для них значительным источником дохода. Существуют заклинания против всяких бед и даже против ружейных пуль. Один из переводчиков при экспедиции обладал подобным талисманом, и хотя вполне верил в его чудодейственную силу, но не хотел сделать на себе опыт, как предлагали ему казаки. Решено было испытать талисман на одном из купленных баранов. Грязный, исписанный лист повесили на грудь несчастному животному и выстрелили. Разумеется, волшебная бумага была прострелена насквозь, а баран убит наповал. Но монгол не сдался и стал объяснять, что бумага была вероятно фальшивая, самим Далай-ламой не подписанная.

По собранным сведениям, в столице Далай-ламы насчитывается постоянных жителей около 20,000; а с приезжими торговцами и богомольцами вдвое более. Ме-стопребыванием Далай-ламы служит монастырь Буддала, [191] построенный на скалистом холме; летом же Далай-лама живет в кумирнe Норбуланка, невдалеке от Буддалы. В Хлассе и окрестностях множество кумирен, из которых многие очень богаты. Число лам во владениях Далай-ламы доходит до 50,000.

По учению буддистов, Далай-лама представляет собою воплощение Будды. Вслед за ним, по святости, идет Банчин-Ирембучи, тоже воплощение великого святого, и затем уже Ургинский кутухта. Далай-лама, также как и кутухта, не умирает, но переходит из одного тела в другое. Далай-лама в то же время и гражданский государь Тибета. Но в дела государственные он не вмешивается, ими заведуют высшие правительственные лица, выбираемые из лам; воля этих правителей служит законом. По смерти Далай-ламы высшие кутухты Тибета собираются и отыскивают ему преемника. Этим преемником должен быть младенец, родившийся в день его смерти. С 4-лет-него возраста Далай-лама вступает в исправление своих обязанностей, а с 18-летнего считается совершеннолетним и получает, с разрешения богдыхана, желтые носилки и печать для ведения духовных дел. Тибетский полубог восседает в кумирне на престоле, к подножию которого подходят богомольцы; на их головы Далай-лама кладет свою руку. Удостоиться такого рукоположения считается величайшей благодатью, для получения которой верующие нередко тратят последние гроши и выносят все трудности далекого пути. Видетъ Далай-ламу в кумирне можно, только заплатив не менее 5 лан. Кроме того, богатые богомольцы делают большие приношения. Вообще, в казну Далай-ламы поступают значительные суммы, которые идут на украшение кумирен и содержание лам.

Жизнь Далай-ламы крайне незавидна. Чтобы иметь на него больше влияния, правители, ради своих выгод, воспитывают его в невежестве и всячески мешают его умственному развитию. Энергичный и развитой Далай-лама недолго бы просуществовал на ламайском престоле; его же приближенные извели бы его. [192]

Глава VIII.

Посланник из Хлассы. — “Бумага".— Обратный путь в Цайдам. — Охота на уллара. — Охота на яков. — Встреча Нового Года. — У Желтой реки.

На 1б-й день стоянки у горы Бумза, а именно 30 ноября, приехали чиновники и объявили, что в Напчу прибыл из Хлассы посланник, но заболел дорогой и видеться с русскими не может. На вопрос Пржевальского, как об этом думает китайский резидент, чиновники заявили, что они знают свое начальство и что до китайцев им дела нет. Тогда Пржевальский в свою очередь заявил, что он желает непременно видеться с посланником и что если в течение трех дней посланник к нему не приедет, то он сам пойдет к нему в Напчу. Эта угроза очень испугала чиновников, и они умоляли Пржевальского не двигаться вперед, обещая исполнить все его требования. Действительно, дня через два прибыл посланник и остановился в палатке, разбитой для него недалеко от бивака. Переодевшись в богатую соболью шубу, мехом наружу, он явился к Пржевальскому в сопровождении наместников трех важнейших кумирен и представителей 13-ти аймаков (провинций) далайламских владений. После обычных приветствий посланник повел длинную речь о том, что русские никогда не бывали в Хлассе, что туда ходят только монголы, тангуты и китайцы и что наконец правители, на совете, твердо решились не пускать русских в Хлассу. Все доводы Пржевальского не привели ни к чему; посланник стоял на своем, причем как он, так и приближенные складывали руки на груди и самым униженным образом просили путешественников не ходить далее. Они предлагали даже заплатить все расходы по путешествию, если только экспедиция вернется назад. Последнее предложение Пржевальский отверг с негодованием, как недостойное русской чести.

Очень тяжело было отказаться от заветной мечты, когда она была так близка к осуществлению, но делать было нечего. Путь от Напчу в Хлассу возможен был [193] только на яках, и богомольцы обыкновенно оставляли верблюдов в Напчу и нанимали яков. Для путешественников это было невозможно потому, что туземцам запрещалось входить с ними в сношения. Все эти обстоятельства, а главное фанатизм целого народа, ставили неодолимую преграду, сломить которую нечего было и думать. Пржевальский объявил посланнику, что согласен вернуться, но потребовал, чтобы посланник дал ему бумагу, в которой объяснялось бы, почему они не допускаются в столицу Далай-ламы.

Попросив дозволения обсудить это предложение, тибетцы вышли из юрты и, усевшись в кружок, стали совещаться. Вернувшись, посланник сказал, что он не может дать такой бумаги, так как на это не уполномочен. Тогда Пржевальский категорически объявил, что пойдет в Хлассу.

Снова началось совещание между уполномоченными, и наконец они объявили, что дадут такую бумагу, но должны составить ее совместно и потому им необходимо вернуться в Напчу. “Уж если за это отрубят нам головы", заключили они, “то пусть рубят всем".

Пржевальский сказал им, что нигде не встречал таких дурных и негостеприимных людей, как в Тибете, и что он поведает о том всему свету. Что рано или поздно к ним все равно придут европейцы (Что и осуществилось. В 1904 г. англичане временно заняли Хлассу (Лхассу)), и Далай-лама с своими сановниками должны быть к этому готовы. Посланцы не возражали, весьма довольные тем, что пока отделались от ненавистных иностранцев; о мнении же цивилизованного миpa они мало заботились.

На следующий день тибетская депутация привезла бумагу, и началось чтение ее и перевод с тибетского языка на монгольский и с монгольского, через казака Иринчинова, на русский. Вот подлинный текст бумаги, как его воспроизвел профессор Васильев:

“Так как Тибет страна религии, то случалось, что [194] в него прежде и после приходили известные люди из внешних стран. Но те, которые издавна не имели права приходить, по единогласному решению князей, вельмож и народа не принимаются, и велено не на живот, а на смерть охранять, о чем испрошено через живущего в Тибете амбаня высочайшее утверждение. Теперь же, в местности Пом-бун-чун в стране Напчу в 10-й луне 13 числа явились, с намерением идти в Тибет, Чаган-ханов (Чаган или Цаган хан, на языке монголов, значит Белый Царь) амбань (Генерал), Николай Шибалисики, тусулакчи Акэлонь (Помощник Эклон), тусулакчи Шивийковсики (Швыйковский значился в пекинском паспорте) с десятью слугами и солдатами. По извещении об этом от местных начальников многие тибетцы отправлены были для расспросов, и когда они (т. е. русские) оставались на месте 20 дней, посланные из кумирен Сэра, Брайбона и Галдана со многими тибетцами и светскими просили воротиться и при личном свидании объяснили тщательно вышесказанные обстоятельства, что в Тибет нельзя приходить, отвечали, что если вы все дадите письменное скрепленное удостоверение, что нельзя приходить, вернемся, иначе завтра же отправимся в Хлассу. Почему мы и просили воротиться, как издревле кто бы ни пришел из неимеющих права приходить. Подписали: наместник Брайбунский, Лобзан-Дондор; наместник в Сэраском храме великой Ялы Геньдун Чайраг; наместник в храме великого победоносца в Галданe Ринчен-Санбо; тибетский степной управитель всех светских малый ханбо, Чжагмед-Чайджар"... и еще несколько таких же неудобопроизносимых имен. В концe значилось: “год земли и зайца 10 луна, 13 число".

Скрепя сердце, Пржевальский объявил, что уходитъ, и велел готовиться в путь. Когда караван двинулся, тибетцы долго смотрели ему вслед, как будто желая удо-стовериться, точно ли он уходит. Конечно успех [195] переговоров будет приписан чудодейственной силе ламайских заклинаний и всемогуществу самого Далай-ламы.

Итак, все труды и усилия энергичного и неутомимого исследователя не привели к желаемому результату. Еще раз не удалась попытка проникнуть в Хлассу. Пробравшись в самую глубь центральной Азии, экспедиция должна была повернуть обратно, не дойдя лишь 250 верст до столицы Тибета. Рассчитывая на лучшее будущее, Пржевальский решил вернуться в Цайдам, посвятить весну и лето на исследование Желтой реки, где, как известно, не бывали еще европейцы.

Тяжел и скучен был обратный путь. Помимо упадка духа вследствие неудавшегося предприятия, явились еще разные опасения, вполне основательные. Наступила зима, угрожавшая снежными бурями и недостатком корма. Животные были сильно изнурены, запасы продовольствия скудны. С трудом удалось добыть 5 пудов дзамбы, несколько ба-ранов и полпуда скверного чая, который сами туземцы называют “деревянным", “мото-цай". Заваренный, он очень похож вкусом на веник. Кроме того, с большим вероятием можно было ожидать на Тан-ла нападения ёграев, имевших достаточно времени, чтобы собраться с силами. Приходилось снова учредить ночные дежурства и самим спать, не раздеваясь, с оружием под боком. Одно утешение было у путников: Дадай согласился быть их проводником. Хотя цену он взял хорошую, но на него вполне можно было положиться; восемь раз он ходил из Цайдама в Хлассу и отлично знал дорогу. При его содействии оказалось возможным прикупить четырех лошадей и добавить продовольствия и, сверх того, он обещал повести экспедицию по новому пути и обогнуть Тан-ла. К сожалению, последнего проекта нельзя было привести в исполнение, так как на обходную дорогу можно было попасть только из Напчу, куда двинуться было неловко в виду того, что тибетцы отрядили пикеты, которые должны были следить за путешественниками, пока те не перевалят через Тан-ла.

Пошли по старой дороге, но, к удивлению, нигде не [196] встретили ёграев. Только дважды заметили в горах несколько всадников, которые быстро исчезли. Стало ясно что ёграи не только не решались вновь напасть на караван но даже откочевали в сторону, опасаясь, вероятно враждебных действий. При переходе через Тан-ла Дадай рассказал, что в давние времена, жил здесь злой дух напускавший всякие беды на караваны. Умилостивить его было невозможно никакими жертвами. Один из тибетских святых, ехавший из Хлассы в Пекин донял-таки его своими молитвами; злой дух сделался буддистом и более не беспокоит проезжающих. Еще сообщил Дадай что много лет тому назад халхасский хан задумал похитить Далай-ламу и перевезти его в свои владения. Тибетцы не могли с ним сладить, но их святые наслали на неприятеля каменный град, который побил много войска. Этот град, окаменевший, и до сих пор лежит на се-верном склоне Тан-ла. Действительно, на берегу одной речки путешественники видели большие кучи каменных шариков, величиною с грецкий орех. Шарики эти оказались обыкновенными известковыми стяжениями, вероятно вымытыми из почвы большой водой. Пройдохи-ламы продают эту святыню за большие деньги.

По пути путешественники развлекались охотою на уллара или тибетскую куропатку. Эта птица, величиною с европейского глухаря, замечательна своими семейными добродетелями. Мать и отец всегда вместе охраняют птенцов. При опасности они загоняют их между камней и сами подставляют свое тело врагу. Когда опасность миновала, они снова скликают птенцов. Позднею осенью, несколько выводков соединяются в одну стаю, которая живет дружно до весны и имеет общий ночлег в одном и том же месте. Утром, лишь только забрезжит заря, уллары поднимаются с ночлега и улетают на покормку, иногда очень далеко. Всего лучше идти за ними вдвоем, предварительно высмотрев, где залегла птица. Уллары, заметив охотника, обыкновенно пускаются бегом в гору. Если же человек покажется вверху, то они не бегут вниз, а перелетают на другое место. Вверх же птицы [197] непременно отправляются пешком. Зная эту уловку, охотники и располагаются в соответственном месте, чтобы подгонять птиц друг к другу.

Но всего интереснее бывает охота, если подкарауливать улларов на месте ночлега. Правда, приходится сидеть на высоте, превышающей вершину Монблана, сидеть при морозе, иногда еще с ветром, но зато интерес минуты искупает все невзгоды. Местом своего ночлега уллары выбирают одинокие скалы на высоких труднодоступных горных вершинах. Под этими скалами, на земле, в защите от ветра, залегают они плотною кучею. Судя по количеству помета, которого здесь можно собрать несколько десятков возов, места для ночевок служат улларам в течение многих лет.

Непуганный уллар прилетает на ночлег тотчас по закате солнца, но там, где эти птицы испытали преследование человека, они являются только в поздние сумерки. Охотнику нужно забраться в засаду раньше солнечного заката, одевшись как можно потеплее.

“Сидишь себе в такой засаде", рассказывает Пржевальский, “и с нетерпением смотришь на солнце, которое как-то лениво прячется за горы. Нижние долины уже в тени, а вершины гор все еще освещены. Наконец, солнце уходит, и багровая заря разливается на месте заката. Нетерпение увеличивается; прислушиваешься к каждому звуку. Вот стая клушиц уселась ночевать на ближайшей скале. Вот сокол пустельга прилетел туда же, но улларов все еще нет. Наконец, раздается вдали крик желанных птиц, и огромная стая, обогнув далекие скалы, быстро несется вверх, затем опускается невдалеке от места ночлега. Встряхнувшись, уллары тотчас же бегут к знакомому уголку. Еще несколько мгновений — и вся стая, длинною вереницею, подбегает к охотнику на расстояние выстрела.

“Желанная минута! В темноте сумерек блеснут раз за разом два огонька и загремит по ущельям эхо двух выстрелов. Уллары поражены неожиданностью... Однако, [198] не желая расстаться с ночлегом, они не улетают, а отбегают в сторону. Тем временем, охотник спешит зарядить свое ружье, не показываясь из засады. Проходит несколько минут, и уллары, никого не видя, снова бегут к ночевке, но уже с противоположной стороны. С замиранием сердца вглядываешься в темноту, различаешь бегущее стадо... опять гремят два выстрела и опять уллары убегают прочь. Между тем уже стемнело; верно прицеливаться невозможно. Тогда охотник выходит из засады, собирает добычу и отправляется к своему биваку, огонек которого, словно маяк, блестит внизу, в ближайшей долине.

“Спуск с крутой горы, по каменной россыпи, да еще с тяжелою ношею на плечах, очень труден; скользишь спотыкаешься и падаешь. Но когда вернешься к стойбищу и обогреешься у огня в юрте, тогда позабудешь все невзгоды и останется только отрадное воспоминание об оригинальной охоте, насладиться которою можно лишь в далеких пустынях центральной Азии".

Охотясь за улларами по ближайшим скалам, Эклон случайно вспугнул с зимней лежки медведя. Стрелять он не мог, так как ходил с дробовиком. На следующее утро с Эклоном отправились Пржевальский и два казака. Медведя на прежнем месте не оказалось. Решили разойтись в разные стороны и идти наудачу. “Для себя я выбрал", пишет Пржевальский, “лучший район и полез вверх по россыпи. Подъем был чрезвычайно крутой и приходилось через каждые 10—12 шагов отдыхать. Холодный ветер и мороз довершали трудности. Местами, на скудных лужайках, кормились уллары, как нарочно подпускавшие к себе очень близко, но теперь на эту мелочь не обращалось внимания; все помыслы устремлены были на отыскивание медведя. Однако зверя нигде не оказывалось, хотя я лазил во все попадавшиеся пещеры и осматривал их. Так прошло часа два, три, пока я поднялся на самый гребень гор. Здесь выскочило стадо куку-яманов, в которых я пустил две пули. Стадо побежало на скалы, [199] лежавшие еще выше; за ним полез и я. Оттуда я начал осматривать открывшееся передо мною ущелье и сразу заметил, шагах в 50 ниже, лежавшего под скалою медведя, вылезшего из своего логовища в пещере, чтобы погреться на солнце. Радостно забилось мое сердце при таком открытии, но вместе с тем явилось опасение, чтобы зверь не ушел ранее, чем я успею к нему подойти. Местность же не позволяла сделать обход; приходилось спускаться по россыпи на глазах медведя. Так я и сделал. Держа штуцер наготове, я полез книзу, по противоположной стороне ущелья. Камни с шумом катились при каждом моем движении; но медведь, никем не пуганный и, быть может, никогда еще на видавший человека, продолжал спокойно лежать, изредка только поворачивая голову в мою сторону. Наконец, я спустился с того места, откуда мог направиться к зверю незаметно, пользуясь скалою, стоявшею между мною и им. Добравшись до этой скалы, я осторожно выглянул из-за нее и увидал, что медведь лежит на прежнем месте, в расстоянии, однако же, более 200 шагов. Ближе подкрасться было невозможно, и я решился стрелять отсюда. Положив штуцер на выступ скалы, я хорошенько прицелился и спустил курок. Грянул выстрел, другой, и медведь был убит наповал. Послав еще два выстрела и заметив, что зверь не шевелится, я направился к нему все по той же россыпи, по которой, при всем нетерпении, скоро идти было невозможно. Наконец, я добрался до пещеры, у входа в которую лежал убитый медведь, оказавшийся великолепным экземпляром. Подоспел Эклон, и мы вместе сняли шкуру, которую присоединили к нашей коллекции. Вскоре мне посчастливилось убить огромного дикого яка, но шкурой его, к сожалению, не пришлось воспользоваться. Взять его с собой я не мог, а за ночь его растерзали волки."

На том же пути, только позднее, Пржевальскому удалось убить еще двух яков и препарировать их шкуры.

Дойдя до гор Цаган-обо, экспедиция свернула влево и направилась по тайджинерской дороге. Этот путь [200] представлял ту выгоду, что на протяжении 500 верст караван шел новыми местами и скорее попадал в Цайдам. Спешить было необходимо, так как верблюды слабели с каждым днем, а запасы истощались, за исключением мяса, которое в изобилии доставляла охота.

Новый 1880 год экспедиция встретила в северной окраине хребта Думбуре в соседстве диких зверей и далеко, далеко от всего цивилизованного миpa.

Ради Нового года казакам дано было по полуимпериалу; офицеры же ели консервы, варенье и фрукты в caxapе, предназначенные для Далай-ламы, но к нему не попавшие.

Отпраздновав Новый год, экспедиция, через хребет Гурбунайджи, спустилась на реку Найджин-гол. Здесь было довольно тепло и оказалось возможным снять теплое платье, в котором путешествовать было очень тяжело.

“Назад, на Тибет", говорит Пржевальский, “страшно было посмотреть: там постоянно стояли теперь тучи и вероятно бушевала непогода".

На стоянке у Найджин-гола съедена была последняя дзамба и сварена в супе последняя горсть риса. По счастью, невдалеке кочевали тайджинерские монголы, и у них путешественники могли купить дзамбы, молока, масла, нескольких баранов и домашнего яка, мясо которого оказалось превосходным.

Простоявши здecь два дня, экспедиция отдохнула и поправилась. Так как из 34 верблюдов уцелели только 12, то Пржевальскому пришлось для поклажи принанять шесть яков. Удивительною выносливостью отличались лошади. Целые тысячи верст выходили они на весьма скудном корме. Случалось, что за неимением такового, они ели сухой хуланий аргал, выносили продолжительную жажду и при этом мало худели.

31 января караван прибыл в знакомую хырму Дзун-засак, откуда 4 месяца тому назад отправился в Тибет, сделав взад и вперед 1700 верст. [201]

Глава IX.

Слухи о гибели экспедиции в Тибете. —По пути в Синин. — Население Сининского района. — Дунгане. — Далды. — У Сининского амбаня. — Местные легенды.

В Дзун-засаке Пржевальский с неудовольствием узнал, что официальная его корреспонденция не была отправлена в Синин для дальнейшего следования в Пекин. Впоследствии оказалось, что эта проволочка послужила поводом к распространению ложных слухов о гибели экспедиции в Тибете.

В газете “Голос" № 176 было категорически заявлено, что Пржевальский находится в плену у китайцев. В Петербурге все вторили этим слухам и сожалели о Пржевальском, как о безвременно погибшем.

Вещи, оставленные на хранение у Дзун и Барун-засаков, оказались все в целости, за что князья получили подарки.

Двухдневная стоянка у хырмы посвящена была просушке и укладке собранных в Тибете звериных шкур, заготовке продовольствия для дальнейшего пути и найму верблюдов.

Теперь уже Дзун-засак, в рвении своем поскорей выпроводить путешественников, не только не делал им никакой задержки, но еще торопился доставить все необходимое и из собственного стада велел пригнать 8 верблюдов за хорошую, разумеется, цену. Дан был также и проводник.

Караван выступил тем же путем, по которому шел в 1872—1873 годах. Проходя по равнине Цайдама, путешественники ожидали встретить известную уже им назойливость монголов, но, к удивлению их, ничего подобного не случилось. Вероятно, монголам запрещено было якшаться с иностранцами.

Достигнув Куку-нора, Пржевальский оставил здесь караван под надзором прапорщика Эклона, а сам с Роборовским, переводчиком Абдулом и тремя казаками [202] отправился в Синин, отстоявший от бивака всего на 70 верст.

Верстах в 25 от города Донкыра путешественники были встречены отрядом в 15 человек солдат при офицере. Солдаты несли свернутые знамена, которые они, при входе в город Донкыр, развернули, что привлекло массу зевак. Стар и млад, мужчины и женщины, выбегали на улицы, толкались и давили друг друга. Со всех сторон слышались крики, шум, брань, писк; суматоха стояла невообразимая. Наконец, путешественники вошли во двор приготовленной для них квартиры, и за ними заперли ворота. Но на улице все время продолжала стоять толпа, и лишь только показывался кто-нибудь из приезжих, повторялась та же история.

Утром следующего дня путешественники выехали в Синин в сопровождении новой смены китайских солдат и по прежнему со знаменами. Конвой этот увеличился многочисленными добровольцами и образовалась такая свита, что пришлось на минуту остановиться, чтобы разогнать ее. Взамен зевак, на второй половине пути, начали появляться посланцы Сининского амбаня, каждый с небольшою свитою. Лишь в сумерки добрались усталые путешественники до Синина и поместились в той квартире, где перед этим стоял венгерский путешественник граф Сечени.

Весь Сининский район и прилегающая к нему местность густо населена китайцами, дунганами, тангутами, далдами, монголами и киргизами. Преобладающий элемент составляют китайцы, занимающиеся преимущественно земледелием и отчасти торговлею. Вслед за ними, по многочисленности, идут дунгане, т. е. окитаившиеся магометане, известные у китайцев под общим именем “хой-хой". Типом дунгане совсем не напоминают китайцев и скорей походят на наших татар. Они рассказывали, что около пяти веков тому назад их привел из окрестностей Самарканда имам Роббане и поселил тут. В настоящее время они сохранили лишь свою веру; в образе же жизни и одеянии ничем не отличаются от китайцев. Некоторые, [203] впрочем, поверх бритой головы, носят ермолку. Родной язык они забыли и говорят по-китайски. Богослужение совершается на арабском языке.

Другие магометане этой местности, киргизы, тоже забыли родной язык. По их рассказам, они пришли сюда лет [204] 250 тому назад, в числе 500 семейств, сопровождая какого-то Тайджи-ахуна и уже назад вернуться не могли.

Тангуты или си-фани, подразделяемые китайцами на желтых и черных, представляют по числу своему весьма крупную цифру населения. Они живут оседло в фанзах, смешанно с китайцами или далдами, и занимаются земледелием.

Полуоседлые тангуты, живущие в Тэтунгских горах, строят себе деревянные избы и занимаются скотоводством; хара-тангуты, вполне кочевники, живут в черных палатках.

Недалеко от Синина на север обитает интересный народ “далды". Далды живут отчасти в городах, отчасти в деревнях, смешанно с китайцами. Мужчины походят на китайцев и типом, и прическою, и одеждою. Женщины же совершенно отличаются от китаянок и на-поминают наших крестьянок в особенности головным убором. Последний состоит из большого кокошника с бахромою спереди, закрывающею лоб. Сзади кокошник покрыт куском синей материи, опускающейся до поясницы. Поверх материи с кокошника спускается толстая прядь красных шнурков, проходящая через большие кольца и падающая на шею. Эта часть украшена кораллами и бусами. Сверх того, на шее носится большое железное кольцо, обшитое красною материей и унизанное костями и фарфоровыми бляхами. Волосы спереди далдянки разделяют пробором, который покрывают тесьмою; из передних прядей делают бандо, а заднюю наматывают на деревяшку, что образует род шиньона. Иные носят тангутскую прическу со множеством косичек. Одежда женщин состоит из безрукавки, рубашки с цветными рукавами, синих панталон и китайских башмаков. Безрукавки подпоясываются кушаками с разноцветными концами. Женщины далды красивее мужчин; они сохранили арийский тип.

Язык далды состоит из смеси монгольских, тангутских, китайских и собственных слов; вера буддийская. По характеру — далды трудолюбивы и нрава веселого.

О происхождении этого народа рассказывают [205] следующую легенду: Чингис-хан, во время пребывания своего в Ордосе, имел отличного коня, на котором он в одни сутки ездил на Куку-нор для охоты за зверями. Однажды он взял с собою какого-то богатыря, который заблудился и остался на жительство близ Синина. От него-то и пошли далды, которых ордосцы называют “цаган-монгол", т. е. белый монгол.

Число монголов, обитающих в Сининском округе, очень незначительно. Они живут полуоседло возле кумирен Алтын и Чайбсон.

В однодневном пути от Синина на юг находится знаменитая кумирня Гумбум, откуда вышел великий реформатор буддизма Дзон-коба. Там до 2,000 лам, но до дунганского восстания, разорившего эту кумирню, их было вдвое больше.

На другой день по прибытии в Синин Пржевальский был принят местным губернатором-амбанем. Свидание было очень парадное и происходило в ямане — присутственном месте, в воротах которого выстроены были солдаты со знаменами. Когда Пржевальскому дали знать, что власти собрались и приехал амбань, он сел на коня и поехал в яман, в сопровождении Роборовского, переводчика и двух казаков. Огромная толпа сопровождала всадников до самых ворот. Сойдя с лошадей, путешественники вошли во двор и, только вступив во внутреннюю ограду, встретились с амбанем, который принял их вежливо, но холодно.

Несмотря на довольно свежий день, свидание происходило в открытой фанзе. Амбань уселся посредине и пригласил Пржевальского сесть рядом. Остальные же власти, в том числе и Роборовский, разместились вдоль стен фанзы. Переводчик стоял возле Пржевальского, казаки остались на дворе.

После обычных приветствий амбань спросил Пржевальского, куда он намерен идти? Получив ответ, что экспедиция намерена посетить верховья Желтой реки и пробыть там месяца три или четыре, он воскликнул: [206] “Не пущу туда! Я получил приказ из Пекина выпроводить вас отсюда".

Пока переводчик передавал эти слова, амбань пристально смотрел на Пржевальского, как бы наблюдая какое впечатление произведет его решительный отказ.

“На Желтую реку", с улыбкой отвечал Пржевальский, “мы пойдем и без позволения".

Тогда амбань прибегнул к застращиванию. “Знаете ли", начал он, “на верхней Хуан-хэ живут разбойники тангуты, которые сговорились вас убить в отмщение за побитие ёграев. Тангуты народ не только храбрый, но можно сказать отчаянный. Я сам не могу с ними справиться, несмотря на то, что у меня много солдат и все отличные воины. Если не верите мне, спросите у других здешних чиновников".

Присутствующие начали кивать головами и что-то бормотать, а один из них встал и почтительно заявил, что на верхней Хуан-хэ водятся даже людоеды.

Но и этот последний тяжеловесный довод не возымел желаемого действия. Пржевальский повторил, что пойдет туда непременно и даже без проводника, если нельзя иначе. Тогда амбань стал торговаться относительно времени, которое путешественники должны будут провести на Желтой реке, но Пржевальский и тут не уступил и только согласился дать расписку, что весь риск экспедиции он берет на свою ответственность.

Вернувшись на квартиру, Пржевальский послал амбаню подарки, но, к его великому удивлению, амбань взял только некоторые вещи, а от других отказался. Взамен, он прислал провизии и ведро крепкой китайской водки, которая пригодилась для коллекций.

Ворота дома, где стояли путешественники, были постоянно осаждаемы любопытными. Не чужды были этой слабости и солидные китайцы; они подкарауливали казаков и предлагали им самые нелепые вопросы. Правда ли, например, что Пржевальский видит на 40 сажен вглубь земли и может отыскать там сокровища.

Многие из местных легенд отличаются [207] оригинальностью. Есть легенда, очень напоминающая легенду о построении Дидоною Карфагена.

Во времена весьма давние пришел будто бы на границу Тибета какой-то ян-гуйза с тем, чтобы пробраться внутрь страны, но его туда не пустили. Тогда он попросил, чтобы ему продали кусок земли, равный бычачьей шкуре. Тибетцы согласились на это, заключили формальное условие и взяли деньги. Ян-гуйза изрезал кожу на тонкие ремешки и обвел ими большое пространство земли, которое оспаривать у него никто не мог. С тех пор тибетцы стали бояться хитрых европейцев.

В Синине Пржевальский оставался три дня, чтобы закупить провизии и мулов, необходимых для путешествия по лесистым горам верхней Хуан-хэ. В это время пришел караван из Ала-шаня, чему Николай Михайлович очень обрадовался, так как в следовании на Желтую реку его сильно затруднили бы коллекции. Наняв десять верблюдов, он отправил эти коллекции прямо в Алашань.

Купив в Синине 14 мулов, Пржевальский возвратился к своему каравану. Верблюды, несмотря на двухнедельный отдых совсем не поправились; пришлось сдать их на пастьбу. Лишние вещи, юрта и теплая одежда отправлены были вместе с коллекциями в Ала-шань, и экспедиция выступила на мулах, заранее наслаждаясь прелестью весны в лесистых горах. Был уже конец марта. В Сининской равнине наступила весна, и жители принялись за полевые работы. Везде на полях рабочие копошились словно муравьи; на каждом шагу чувствовалось, что находишься в пределах густо населенного Китая. Население стало pедеть по мере того, как дорога пошла в гору.

От бивака до Желтой реки было всего 57 верст. Караван сначала поднялся на юго-восточную окраину Куку-норского плато, потом перевалил через два хребта и с южного склона Балекум-гоми увидел Желтую реку, широкою лентою извивающуюся в темной кайме кустарников и обставленную гигантскими обрывами на противоположном берегу (Дубровин, стр. 339). [208]

Глава X.

Трудности пути. — Хара-тангуты. — Шаманы. — Охота за ушастыми фазанами. — Лекарственный ревень. — Трудный Спуск. — Посланцы сининского амбаня.

Первые 30 верст экспедиция шла по хорошей дороге потом пришлось идти по глубоким пескам, в которых мулы вязли по колена, и затем начался подъем в горы. Отличительною чертою бассейна верхнего течения Хуан-хэ служат бесчисленные, чрезвычайно глубокие коридоры или траншеи с отвесными стенами, достигающими в иных местах необычайной вышины. Коридор, по которому течет Хуан-хэ, возвышается над уровнем реки на 1,600 ф. при ширинe в 6—7 верст. В таких же траншеях, более или менее глубоких, текут и другие речки, образуя по временам водопады. Издали эти щели совсем не заметны, и только подойдя близко, глаз измеряет глубину этой пропасти и человек содрогается невольно.

“Идешь по луговому плато", пишет Пржевальский (В письме поверенному в делах в Пекине), “совершенно гладкому, как вдруг под самыми ногами раскрывается страшная пропасть, по дну которой обыкновенно течет речка, обросшая лиственными деревьями. В подобные пропасти ведут тропинки, проложенные си-фанями. Но вы можете себе представить, каково вьючным мулам карабкаться по тропинке, имеющей на 3—4 версты протяжения 1,500 ф. падения; притом с боковых стен постоянно грозят обвалы".

В тех местах, где эти стены состоят из лёссовых наносов, они представляют самые причудливые очертания. Вы видите башни, столы, пирамиды и т. п. Там, где лёссовые обрывы несколько отступают, попадаются заросли облепихи и лозы.

К трудностям пути присоединилось еще враждебное настроение туземцев хара-тангутов или си-фаней. Как только экспедиция вошла в их пределы, прискакал какой-то всадник и, крикнув, что на днях путешественники [209] все будут перебиты, ускакал. Пришлось опять перейти на военное положение, спать с оружием наготове и выставлять караул. Впоследствии оказалось, что хара-тангуты и не думали приводить свою угрозу в исполнение; они слишком были напуганы разделкою с ёграями на Тан-ла. Вскоре они переменили свои враждебные отношения на более мирные и приезжали даже с предложениями мяса и баранов.

Хара-тангуты — население кочевое, занимающееся скотоводством, преимущественно разведением баранов и яков. Нрав у них угрюмый и разбойничий; почти никогда не видно улыбки на их лице; даже их дети не резвятся и не играют. Помимо скотоводства, главное занятие [210] хара-тангутов состоит в грабеже. Они-то и известны у монголов под именем оронгын. Своих они, однако, не грабят и называют друг друга “орд", что значит — товарищ. Умерших своих не хоронят, а прямо бросают на съедение псам и диким зверям. Только лам сожигают.

Несмотря на свой разбойничий нрав, хара-тангуты усердные богомольцы. Сплошь и рядом можно видеть здоровых мужчин с четками в руках, бормочущих походя молитвы. Ламы встречаются в каждой палатке, кумирни также нередки, даже в самых диких горах. В эти кумирни отдается часть награбленной добычи на отпущение грехов. Суевериe и колдовство развито у си-фаней в высшей степени. Колдовством занимаются шаманы, принадлежащие к сословию лам. Эти шаманы отличаются особым головным убором, состоящим из волос утопленников или вообще людей, погибших неестественною смертью. Волосы свиты в виде веревок и уложены в форме чалмы.

Шаманы, по мнению тангутов, имеют власть над стихиями. Пржевальскому рассказывали, как шаман заговорил град. Он поставил перед собой чашку с водой, распустил волосы и стал полоскать ими в чашке, пока не расплескал ее всю. Потом он опрокинул чашку и, ударяя по дну, выкрикивал “бух". Этим он пугал град. Вся эта церемония продолжалась с четверть часа, град, падающий обыкновенно недолго, перестал, все же присутствующие были убеждены, что шаман отговорил его.

Шаманов везде принимают с большим почетом и о чудесах их рассказывают разные небылицы, например: один тангут украл у шамана корову и только что стал варить ее мясо, как оно превратилось в грибы (грибов тангуты не едят). Однако, вор с своим се-мейством съел и грибы, после чего заболела и умерла его жена, потом дети и наконец он сам. Отрезанная же голова украденной коровы возвратилась к хозяину.

Туземцам, очевидно, было приказано следить за [211] экспедицией. В одном месте, вечером, на береговых обрывах, загорелось несколько костров. Это был, вероятно, сигнал, извещающий, что ян-гуйзы двигаются далее.

По дороге путешественники охотились за ушастыми фазанами, разновидностью довольно редкой и очень красивой. Любимая пища фазанов — корни трав, которые они выкапывают своими крепкими ногами. Держится ушастый фазан больше на земле и ходит мерного поступью, с хвостом, поднятым кверху. На деревья взлетает только для ночевки или для того, чтобы пощипать ягод. Вообще он летает плохо и в минуту опасности больше надеется на свои ноги.

Охота за ушастым фазаном очень затруднительна по самому характеру местности, в которой он держится; помощь собаки здесь неприменима. Высмотреть птицу в густой заросли очень трудно, подкрасться к ней еще труднее, Притом фазан, благодаря своему густому оперению, очень вынослив на рану. Туземцы ловят фазана в петельки, главным образом из-за его хвоста, которым украшаются шляпы китайских сановников.

“Отправились мы вечером, верхом", рассказывает Пржевальский, “Роборовский, Телешов, Коломейцев и я, версты за четыре от стойбища. Захватили войлоки и одеяла для ночевки, чайник для варки чая и кусок баранины на жаркое; словом, снарядились с известным комфортом. Перед закатом солнца добрались до места охоты и, оставив лошадей с казаком на полянке у ручья, пошли в ближайший кустарник караулить фазанов на их ночевке. Выбрали для этого большие, врассыпную стоящие ели, под которыми имелись несомненные признаки частого пребывания здесь описываемых птиц. Уселись и ждем. Солнце опустилось за горы, и мало-по-малу птицы начали помышлять о ночлеге. Стая голубых сорок прилетала к ключу близ елей, покопошилась несколько ми-нут на земле и с своим обычным трещаньем отправилась в густой кустарник. Большие дрозды, один за другим, начали прилетать с разных сторон, гонялись друг за другом с чоканьем и трещаньем, перелетая [212] с одного дерева на другое. Один из них громко пел на вершине дерева. Чем более надвигались сумерки, тем неугомоннее становились дрозды; наконец, смолкли все разом. Замолкли и мелкие пташки. Стало все тихо кругом, словно в лесу не было ни одного живого существа. Луна появилась на востоке, заря догорала на западе, и мы не дождавшись фазанов, которые, вероятно, остались ночевать в другом месте, спустились к нашему биваку. Здесь горел огонь. Казак сварил чай, зажарил на вертеле баранину, и мы поужинали с большим аппетитом. Затем на мшистой почве разостлали войлоки, положили в изголовья седла и улеглись спать. Не спалось мне. Великолепно хороша была тихая весенняя ночь! Луна светила так ярко, что можно было читать. Вокруг чернел лес, впереди и позади нас, словно гигантские стены, высились отвесные обрывы ущелья, по дну которого с шумом бежал ручей. Редко выпадали нам во время путешествия подобные ночевки, и тем сильнее чувствовали наслаждение в данную минуту. То была радость тихая, успокаивающая, какую можно встретить только среди матери-природы. Наконец, дремота одолела, и я, закутавшись в теплое одеяло, заснул сладким сном. К утру похолодало; луна ушла за горы. Была пора вставать и идти на засадки. Казак уже встал и кипятил чай. Быстро сбросили мы теплые одеяла, надели охотничьи платья и, проглотив по чашке горячего чая, отправились на засадки, боясь упустить золотое время. Но оно еще не наступило. Все спало в лесу, и нам пришлось ждать с добрые четверть часа.

Но вот хрипло прокричала куропатка и послышалось трещанье голубых сорок, ночевавших в ближайших кустах. Вслед затем раздался громкий крик ушастого фазана, в ответ на который закричали другие пары из разных уголков лесных ущелий. Радостно забилось сердце охотника, и минуты ожидания стали казаться слишком долгими.

Между тем уже порядочно рассвело, и голоса проснувшихся птиц огласили лес; но ушастые фазаны кричали лишь изредка, тихо подвигаясь из леса на поляны. [213] Наконец, вдали мелькнула одна птица, на дальний обрыв выбежала целая пара, но все они были вне выстрела. Досада и чуть не отчаяние начали овладевать мною. Несколько раз меня подзадоривало встать из засадки и идти искать фазанов в лecy, но я решился выдержать до конца, хотя и продрог порядочно на ночном морозе. Настойчивость эта была наконец вознаграждена. После того, как уже взошло солнце, пара фазанов показалась из кустов, шагах в сорока от моей засадки. Красивые птицы шли мерным шагом, не подозревая опасности. Первым выстрелом я убил одного, вторым ранил другого, но он успел убежать. С своей добычею я отправился к месту ночлега, где товарищи, убившие также одного фазана, ожидали меня с оседланными лошадьми. Впоследствии охоты за ушастыми фазанами были удачнее, и в течение трех недель мы добыли для своей коллекции 26 экземпляров этой великолепной птицы".

Весь бассейн верхней Хуан-хэ изобилует лекарственным ревенем. Иные корни весят 26 фунтов сырые и [214] 12 — cyxиe. Китайцы в эти горы не проникают, а тангуты добычею ревеня не занимаются. В иных местностях добывание ревеня дает хороший доход. Поднимаясь все выше и выше, путешественники вступили на возвышенное плато, по которому предстоял большой безводный переход. Местами не было даже травы для покормки. Мулы, вышедшие из Синина крепкими и игривыми, теперь едва тащили ноги и даже, пущенные на отдых, бродили, повеся нос.

Таким образом шли путешественники, нимало не подозревая, что в нескольких шагах от них — райский уголок. Незаметно подошли они к обрыву и остановились в изумлении. Перед ними открылась страшная пропасть, на днe которой был иной мир и растительный и животный. Наверху—безводная, лишь кое-где покрытая травою степь, внизу — шумящая река, зеленеющий лес, лесные птицы и звери... Такую разницу можно встретить разве на тысячеверстном расстоянии, а тут — стоило только спуститься, чтобы насладиться богатыми дарами природы.

Спуск в эту чудную страну был однако не безопасен. Приходилось сползать почти по отвесной стене наносного песку, гальки и мелких валунов. Потревоженные камни сыпались со всех сторон и легко могли попасть в голову. Местами в обрыве выдавались конусы или огромные глыбы, которые еле держались, и можно было ожидать, что все это рухнет вниз, что здесь и случается.

Внизу- была полнейшая весна; листья на деревьях уже развертывались и весенние цветы распустились. На реке Чурмын, в лесу, путешественники устроили свой бивак. Свежая листва деревьев, неумолкаемое пение птиц, а по утрам и вечерам токованье фазанов производили отрадное и успокаивающее впечатление. Тепло было как настоя-щим летом; май принял пришельцев действительно по-майски.

На Чурмыне кочуют тангуты племени лун-чу, но в это время они уже перебрались в горы и в окрестном ущелье никого не было. Кочевники не замедлили проведать о прибытии экспедиции и привезли на продажу масло. Затем явились пятеро посланцев от Сининского амбаня [216] с известием, что из Пекина получены бумаги и письма. Амбань удержал посылку, опасаясь, будто бы, грабежа. Но в действительности он хотел побудить путешественников вернуться в Синин. Они, однако же, не попались в эту ловушку. Пржевальский отправил посланцев обратно с просьбою оставить бумаги до его возвращения. Покинув живописное ущелье, экспедиция снова поднялась на горное плато, чтобы спуститься в другое ущелье, по которому течет Хуан-хэ. Несмотря на страшную глубину ущелья, спуск в него был удобен, так как тянулся зигзагами на протяжении 5 верст. Желтая река имеет здесь сажен 40—50 ширины и не менее сажени глубины. В течение 4 суток путешественники искали броду, но его нигде не встречалось. Предполагалось идти по Хуан-хэ до ее истоков, но это оказалось невозможным. Горы поднимались почти под самые облака, страшные ущелья встречались на каждом шагу; преодолеть эти препятствия с вьючными животными и без проводника нечего было и думать. Сообразив все это, Пржевальский решил посвятить наступающее лето исследованию оазиса Гуй-дуй, озера Куку-нор и восточного Нань-шаня.

Глава XI.

Горы Сянь-си-бей. — Дожди. — Переправа через Хуан-хэ. — Оазис Гуй-дуй. — Отдых на берегу Куку-нора. — Флора и пернатые Куку-нора. — Кумирня Чейбсон. — Водяные молельни. — Кумирня Чертын-тон — Священные леса — Пустыня. — Прибытие в Дынь-юань-инь. — Средняя часть пустыни Гоби. — Кяхта.

11 мая караван двинулся в Балекун-Гоми, поднялся на соседнее плато, потом спустился в ущелье Бага-горги и пришел в горы Сянь-си-бей. В Балекун-Гоми путешественники взяли своих пять верблюдов, оставленных на пастьбу, но так как они нисколько не поправились, то пришлось воспользоваться только тремя, а остальных бросить. При спуске в глубокую долину Хуан-хэ путешественники натерпелись больших мучений. Шедший в [217] течение нескольких суток дождь до того размочил лёссовую почву ущелий, что не только верблюды, но и мулы скользили и падали; к ногам людей налипали огромные куски лёсса. По счастью, непогода длилась недолго. Дождь перестал, выглянуло солнце и часа через три везде было почти совсем сухо.

Спустившись по ущелью реки Тагалын, где местами приходилось идти то по крутым глинистым скатам, то по узким, словно мостики, перешейкам, образуемым разрушениями лёсса, путешественники достигли сначала урочища Ха-Гоми и далее Доро-Гоми, лежащего на самой Хуан-хэ. В обоих живут оседло харатангуты в числе 70 семейств. Их поля прекрасно обработаны и окружены арыками. На полях растут большие ивы и тополи, которые дают прохладу и украшают местность. От ивы здесь, как и везде в Китае, получают постоянное топливо. Ствол, на сажень от земли, срубают и замазывают глиной. Срезанные ветви употребляют как топливо, а из ствола вырастают новые ветви, и дерево получает красивый шарообразный вид.

Немного ниже Доро-Гоми Хуан-хэ подходит к обрывам своего левого берега. Необходимо подняться вверх на высоту 600—700 ф. и затем спуститься к реке, миновав ее недоступную излучину. Тропинка идет сначала на расстоянии полуверсты глубоким коридором с совершенно отвесными боками; местами этот коридор до того узок, что мулы, навьюченные ящиками, не могли пройти. Местный тангутский старшина, вероятно по приказанию Сининскаго амбаня, в свою очередь получившего внушение из Пекина, благодаря хлопотам русского посольства, выслал в ущелье целую сотню мужчин и женщин, чтобы делать выбоины в глиняных стенах и расширить путь. Эту работу могли бы справить 10—20 человек, но в Китае ни время, ни люди не ценятся. Там, где достаточно двух-трех, наряжаются целые десятки. Конечно, работает только несколько человек, а остальные смотрят, советуют и приказывают.

Невдалеке от Гуй-дуй экспедиция переправилась на [218] другую сторону Хуан-хэ в огромной 6apке, в два приемa. Плавание вниз по реке, которая очень быстра производится на особого рода плотах, состоящих из нескольких надутых воздухом бараньих шкур, скрепленных тонкими жердями и настланных тростником. Такая посудина быстро несется по волнам, и нужно большую ловкость, чтобы управлять ею.

Оазис Гуй-дуй лежит в 65 верстах ниже Балекун-Гоми и образуется небольшими, впадающими в Хуан-хэ ручками: “Муджик-хэ" и “Дун-хо-дзян". Весь этот оазис состоит из небольшого областного города Гуй-дуй и нескольких сот фанз, рассыпанных по берегам названных речек.

Описываемый оазис очень плодороден и населен до крайности. Городские жители занимаются торговлею, деревенские — земледелием. Между теми и другими много стра-дающих зобом, калек, изуродованных оспою или покрытых язвами. То же поражало путешественников и в Сининском округе.

Около бивака путешественников толпилось, как всегда, множество любопытных. Особенно поражало туземцев, что начальник экспедиции и товарищи его офицеры ходят на охоту, носят простую одежду и постоянно заняты работою. По понятиям азиатов, чем выше чиновник, тем ленивее следует ему быть. Достоинство сановника непременно должно, по их мнению, выражаться неподвижностью.

После дневки в оазисе караван направился в окрестные горы Муджик и Джахар. По пути Пржевальский по пополнял свои коллекции. В данной местности водится в изобилии голубой чеккан, очень красивая птица, ростом с певчего дрозда. Крылья и хвост у него черные, все же остальные перья — цвета прекрасного, ярко голубого шелка. Чеккан держится на высоких горах, вблизи снеговой линии; по этой причине охота за ним трудна. Приходится взбираться высоко, сидеть в облаках и дожидаться, когда птицы прилетят на покормку. Чарующее впечатление производит эта птичка, сидящая на лугу, [219] или порхающая по скалам'. “Жаль стрелять в милое, доверчивое создание", говорит Пржевальский. И всякий раз, убив голубого чеккана, сначала несколько минут полюбуешься им, а потом уже спрячешь его в свою сумку.

Исследовав альпийскую область гор Джахар, Пржевальский решил не идти далее к югу, а возвратиться через Гуй-дуй на Куку-нор. На следующий же день экспедиция вышла из гор и могла насладиться теплом, которое было особенно приятно после холода и сырости, испытанных в горах.

Мимоходом переводчик узнал, что в восточном Тибете недавно родился новый Далай-лама, которому поверили на месте его родины. Другие же тибетцы не хотели признать новорожденного, считая по-прежнему истинным Далай-ламою того, который живет в Хлассе. Начались раздоры, дошедшие до кровавых столкновений, в них приняли участие китайские войска, но, по слухам, китайцы были побиты, а новый Далай-лама увезен своими приверженцами и спрятан в горах.

В Гуй-дуе путешественников опять встретил посланец от Сининского амбаня с предложением не ходить на Куку-нор, но на него, разумеется, не обратили никакого внимания.

Переправившись через Хуан-хэ по-прежнему в барке, караван 23 июня выбрался из глубоких ущелий Хуан-хэ и вступил на плато Куку-нора. С юга это плато окаймляется южно-куку-норским хребтом, с севера — хребтом Амасургу, на протяжении которого, в северо-западном направлении, стоят новые горы, отделяющие плато Куку-нора от бассейна Сининской реки.

Продолжительные дожди размыли глину в ущельях и образовали грязь, доходившую местами до колен. Деревьев и кустарников не было, мокрый аргал не горел, приходилось употреблять для топлива палки от верблюжьих седел и довольствоваться полусваренной говядиной. Ливни уничтожили также множество пищух, которые валялись повсюду мертвые. По степи летали вороны, коршуны и орланы, собирая легкую добычу. [220]

На берегу Куку-нора экспедиция расположилась на отдых. Несмотря на высокое положение местности и дождливую погоду, здесь была масса комаров и мошек, которые, изрядно донимали и людей и животных. Жертвою этих чудищ сделался знаменитый баран, по прозванию “Ёграй" который куплен был еще в Тибете и с тех пор ходил вожаком вновь приобретаемых баранов. Бедный Еграй ослеп от укушения мошек и был оставлен на месте стоянки. Убить его не хватило духу. Другой баран прошел из Цайдама взад и вперед по северному Тибету, выходил три месяца на верховьях Желтой реки, исполняя обязанность вожака. На пути от Куку-нора по пустыне Гоби, на пятой тысячe верст, он сильно подбил копыта на гальке и отдан был монголам.

Флора Куку-нора небогата разнообразием видов. Здесь, между прочим, встречается “джума", известная в Европе под названием гусиной лапки, бедренца, столистника. Это растение дает маленькие, удлиненной формы, съедобные клубни, которых при одном корне бывает несколько. Сырые клубни вкусом напоминают свежие орехи, а вареные — фасоль или молодой картофель. Приправленные маслом и солью они очень вкусны и питательны. Тангутские женщины делают большие запасы джумы, выкапывая ее раннею осенью, когда жизнедеятельность растения приостанавливается.

Из куку-норских пернатых замечателен горный гусь, называемый также индейским. Он очень красив и бегает чрезвычайно быстро. Обыкновенно несколько вы-водков собираются вместе, чтобы общими силами охранять свою безопасность. Стадо ходит по берегу, пощипывая траву, и, завидев опасность, торопливо бросается в озеро и отплывает вдаль. Желая добыть несколько экземпляров для коллекции, Пржевальский и Коломейцев отправились на одно из мелководных озер, которыми изобилуют окрестности Куку-нора. Увидав стадо штук в 70, Пржевальский пошел к нему по неглубокому, но довольно топкому дну озера. Коломейцев обошел с другой стороны. Когда Пржевальский выстрелил, гуси всполошились, бросились, [221] было, к противоположному берегу, но, увидав там Коломейцева, остановились и закружились на одном месте. Словно растерянные, они то подплывали к неприятелям, то снова сбивались в кучу. Только после 12-го выстрела они словно опомнились и побежали спасаться в камыши. Убитых оказалось 21 штука.

Сделав съемку озера Куку-нора с того места, где заканчивалась съемка 1873 г., Пржевальский с товарищами снялся с бивака 6-го июля и двинулся в обратный путь.

На восьмые сутки экспедиция пришла в кумирню Чейбсон, где была встречена очень радушно старыми знакомыми. [222]

“С приходом в Чейбсон", говорит Пржевальский “окончилась маршрутно-глазомерная съемка, которую я вел от самой реки Урунгу. Предстоявший теперь путь через Алашань до Урги был снят еще в 1873 г. Всего в течение нынешней экспедиции снято было мною 3,850 верст. Если приложить сюда 5,300 верст, снятых при первом путешествии по Монголии и северному Тибету, 2,320 верст моей же съемки на Лоб-норе и в Чжунгарии, то в общем получится 11,470 верст, проложенных вновь на карту центральной Азии".

В Чейбсоне путешественники нашли несколько водяных молелен, по-монгольски “хурды", устроенных на ближайшей речке. Такие молельни, довольно обыкновенные у буддистов, состоят из большого железного цилиндра, укрепленного на деревянном столбе фута в три вышиною. Столб утвержден вертикально в обыкновенном мельничном колесе, положенном горизонтально. Струя воды приводя в движение колесо, вертит цилиндр, куда богомольцы бросают написанные на бумажках или тряпках молитвы, которые, находясь непрерывно в движении, как бы постоянно взывают к Богу.

Передневав возле Чейбсона и завербовав проводника экспедиция отправилась прежним путем в горы Южно-тэтунгские, куда пришла в два перехода. Сверху, с гор, насколько хватал глаз, виднелось густое оседлое население. Поля, прекрасно обработанные, не орошаются здесь арыками, так как летних дождей в этой местности че-резчур довольно.

В начале августа экспедиция достигла кумирни Чертынтон, где нашла также радушный прием. Кумирня Чертынтон не так богата, как Чейбсон, но зато расположена в местности чрезвычайно живописной, на левом берегу Тэтунга, под громадными отвесными скалами, на которых мирно пасутся куку-яманы. При кумирне, в глиняных фанзах, живут до 800 лам. Перед кумирней расстилается большой луг, который можно было бы обратить в прекрасный сад, если бы ламы не были так ленивы. На противоположном берегу Тэтунга горы покрыты [223] вековым лесом, гдe водятся всe сорта грибов, известные нам боровики, березовики, рыжики, волнушки. Но тангуты грибов не едят, считая их погаными. В этих лесах, почитаемых священными, охота запрещена, почему здесь много зверей и птиц.

Население Тэтунгских гор составляют тангуты, мало чем отличающиеся от других своих собратий. Они занимаются скотоводством и сучением яковой, реже бараньей, [224] шерсти для одежды и палаток. Сучение это производится как мужчинами, так и женщинами на длинной палке с рогулькою, через которую проходит нитка с висячим веретеном. Подобная работа производится даже походя причем сучильная палка втыкается за ворот верхней одежды. Иные занимаются точением деревянной посуды.

Покинув 2-го августа кумирню Чертынтон, экспедиция направилась к перевалу через северно-тэтунгские горы за которыми залегала утомительно однообразная пустыня верст на 1000 в поперечнике. С каким наслаждением смотрел Пржевальский с перевала на открывавшуюся перед ним панораму. Его, как и всякого любителя природы охватывало чувство благоговения при виде величия, в виду которого человек невольно становится чище и лучше.

На северо-тэтунгских горах путешественники не нашли прежнего безлюдья; здесь почти везде кочевали тангуты, а через перевал взад и вперед ездили китайцы. По долине Чагрык-гола местами расставлены были пикеты, охранявшие главный путь сообщения Западного Китая с Притяньшанскими землями.

Спустившись 9-го августа с вышеописанного хребта, экспедиция остановилась на дневку близ гор. Даджин. Местность понизилась на 6,400 фут. Недавняя прохлада гор заменилась теперь жаром и сухостью атмосферы. Вся природа совершенно изменилась, точно путешественники перенеслись Бог весть на какое расстояние. Только что они разбили свой бивак, как поднялась сильная буря, наполнив воздух тучами удушливой пыли: то был привет пустыни...

Тяжелое, подавляющее впечатление производит пустыня на душу путника. Бредет он со своим караваном по сыпучим пескам или по обширным, глинисто-солончаковым площадям и день за днем встречаются одни и те же пейзажи, одно и то же мертвенное запустение. Лишь изредка пробежит вдали робкая хорасульта, юркнет в нору испуганный тушканчик, глухо просвистит песчанка, затрещит на саксауле сойка или с своим обычным криком пролетит стая больдуруков... Затем, по целым часам [225] не слышно ни единого звука, не видно ни единой живой твари, кроме бесчисленных ящериц...

А между тем летнее солнце печет невыносимо и негде укрыться от жары, ни кустика, ни деревца. Разве случайно набежит облачко и на минуту прикроет путника от палящих лучей. В мутной, желтовато-серой атмосфере не колыхнет ветерок; разве появится вихрь и закрутит горячий песок и соленую пыль...

Вплоть до заката жжёт неумолимо солнце пустыни; нет прохлады и ночью. Раскаленная почва дышит жаром до следующего утра, а там опять багровым диском показывается дневное светило и быстро накаляет все, что хотя немного успело остыть в течение ночи.

Зимою на смену жаров являются полярные холода при частых бурях, еще больше усиливающих ледяную стужу. От этих невзгод трудно спасаться человеку, не имеющему прочного жилья и древесного топлива.

Недешево обходится перелет через пустыню и пернатым странникам. Наиболее сильные из них: лебеди, журавли и гуси в один мах стараются перенестись через Гоби и потому летят обыкновенно чрезвычайно высоко, в облаках. Но более слабые птички принуждены делать перелет станциями, низко над землею, отыскивая удобные уголки для отдыха и покормки. Такими местами служат колодцы, возле которых бывает обыкновенно разлито немного водицы при водопое скота. В особенности плохо бывает перелетным птицам, если их захватит буря; они гибнут тогда в большом количестве. На одном из переходов путешественники наткнулись на большую стаю дупелей. Птицы были так изнурены, что их можно было ловить руками.

При таких тяжелых условиях караван прошел 283 вер. и 24 августа прибыл в г. Дын-юань-инь. Старый князь уже умер, и его место занимал старший сын. Порядки изменились к худшему. Князья обременяли народ поборами, торговали чинами и, наконец, придумали давать представления, в которых сами принимали участие. Даже [226] достопочтенный гыген не стеснялся отплясывать на подмостках в присутствии верующих. На такие представления население допускалось не иначе, как за плату деньгами, а за неимением их скотом или продуктами.

2-го сентября экспедиция выступила из Дын-юань-иня чтобы следовать в Ургу. На границе Ала-шаньской земли лежит аймак монголов-уротов, вдавшийся узким клином между Ала-шанем и Халхою. Как по внешности, так и по внутренним качествам, уроты мало чем отличаются от своих соплеменников монголов.

Аймак уротов замечателен тем, что в нем появляются ильмовые деревья, составляющие в средней Азии большую редкость.

В конце сентября экспедиция вступила в среднюю часть Гоби, по которой предстояло пройти более 1000 верст.

Эта часть Гоби разнится от прежде пройденной тем, что грунт ее состоит не из песка, а из щебня и мелкой гальки. По счастью, наступала осень, время самое удобное для переходов по пустыне Изо дня в день, в течение более полутора месяца, шли путешественники по пустыне, и наконец 19 октября открылась перед ними широкая долина р. Тола, а в глубине ее на белом фоне только что выпавшего снега чернелся священный для монголов город Урга. Еще два часа ходьбы и вдали замелькало здание русского консульства. Быстрая Тола катила свою светлую еще незамерзшую воду, вправо на горе чернел нетронутый лес. Обстановка пустыни круто изменилась; словно иной мир являлся перед глазами. Близился конец 19-ти месячным трудам и лишениям; повеяло чем-то европейским, родным. Грязные монголы, встречавшиеся на пути, казались теперь еще противнее. Ежеминутно подгонялись уставшие верблюды; нетерпение росло с каждым шагом.

Но вот, наконец, путешественники в воротах русского дома, слышат родную речь... Все невзгоды позабыты и весьма недавнее прошлое кажется грезами обманчивого сна. [227]

Под живым впечатлением радостной встречи Николай Михайлович записал в своем дневнике:

“Бури грозны миновали,

Выплыл на берег пловец,

Но ему ведь не сказали,

Что всем бурям уж конец (Дубровин, стр. 347)...

Отдохнув пятеро суток, путешественники отправились на монгольских почтовых в Кяхту. Тарантас, в котором они ехали, везли два верховых верблюда. Для этого к концам оглобель привязана была поперечная жердь. Двое верховых взяли концы ее в руки и пустились вскачь, причем экипаж прыгал по всем встречным кочкам и камням. Каждые полчаса верховые монголы сменялись другими, для чего при экипаже скакало человек десять всадников.

Наконец, после полудня 29 октября, показались белые шпицы кяхтинских церквей и путники “со слезами на глазах приветствовали этот первый символ своей родины". Пограничный комиссар и несколько кяхтинских купцов встретили приехавших перед городом, проводили в заранее приготовленную квартиру и окружили истинно родственною заботливостью.

Во всех городах, через которые проезжал Пржевальский: Верном, Семипалатинске, Омске, Оренбурге — везде ему устраивались торжественные встречи. “Чествования такие", писал он, “каких я никогда не смел ожидать".

В день Рождества Христова он обнял в Москве братьев и близких, съездил в Смоленскую губернию и 7 января 1881 года прибыл в Петербург.

За все три путешествия: Монгольское, Лоб-Норское и настоящее пройдено было Пржевальским 22,260 верст.

Возвращение Николая Михайловича в Петербург сопровождалось большими овациями. Члены Географического [228] Общества с вице-президентом П. П. Семеновым во главe академики, ученые, литераторы, словом все те, которые успели узнать о возвращении знаменитого путешественника собрались его встретить на железную дорогу. Семенов сказал прочувствованную речь и сообщил Пржевальскому об избрании его почетным членом Имп. Геогр. Общ. Глубоко тронутый Пржевальский отвечал, “что именно в сочувствии русских ученых к его деятельности и в сознании, что за ним следят на родине он черпал энергию и решимость". Слова эти были покрыты рукоплесканиями и криками “ура"!.

В тот же вечер Пржевальский приступил к составлению записки начальнику Главного Штаба, в которой он счел долгом прежде всего просить о награждении его спутников. Ходатайство это было вполне уважено: весь персонал экспедиции получил пожизненную пенсию и сверх того был награжден знаками военного ордена за мужество, выказанное в борьбе с природою и враждебностью туземцев, выразившеюся в Тибете открытым нападением. Пржевальскому пожалован орден Владимира 3-й степени и пожизненная пенсия в 600 руб. сверх той, которую он уже получал.

Множество писем и телеграмм получалось Пржевальским. Все поздравляли его с громадным успехом трудов его на пользу науки, всех объединяющей, и на славу русской предприимчивости. 10 января Пржевальский представлялся Императору Александру II и Наследнику Цесаревичу (покойному Императору Александру III). 14 января было чрезвычайное торжественное собрате И. Р. Г. О. в зале Ее Высочества Великой Княгини Екатерины Михайловны под председательством самого Августейшего президента Великого Князя Константина Николаевича. Петербург избрал Николая Михайловича своим почетным гражданином, а вслед за ним и родной его город Смоленск. Многие ученые общества, как здесь, так и за границей, избрали его почетным членом.

Весь этот почет не легко доставался Николаю Михайловичу. От визитов, собеседований и приглашений [229] отбою не было, между тем приходилось усиленно заниматься, чтобы привести в порядок собранный научный материал. За недостатком времени Пржевальский должен был отказаться от весьма лестных для него предложений прочитать несколько лекций за границей.

Кроме посещений лиц официальных и друзей, масса народа являлась к Пржевальскому с различными просьбами: дать портрет для иллюстрированных изданий, написать свою автобиографию. Иные просили оказать пocoбиe, похлопотать о доставлении места или производстве в следующий чин. Одна барыня просила даже отыскать ей пропавшую собачку, вполне уверенная, что для Николая Михайловича все возможно. В этом случае оправдалась русская пословица, что от великого до смешного один шаг.

Разобравшись с коллекциями, Пржевальский поднес в дар Императорскому Ботаническому саду свою богатую ботаническую коллекцию, а зоологическую — подарил Академии Наук.

Для ознакомления публики с результатами плодотворных путешествий Пржевальского устроена была в марте месяце из его коллекций Академией Наук особая выставка. Входная плата пошла на образование капитала, имени Пржевальского, проценты с которого предназначались на пополнение зоологического музея Академии.

Выставка привлекла массу посетителей и обратила на себя внимание Их Величеств. Государыня Императрица изъявила желание, чтобы Пржевальский в нескольких беседах сообщил Наследнику Цесаревичу результаты своих путешествий, причем он имел счастье поднести коллекцию птичек, художественно расположенных на дереве.

Окончив эти собеседования, Пржевальский уехал в деревню, купил именье и в тиши уединения занялся описанием своего последнего путешествия. В январе 1883 г. сочинение было окончено, и Пржевальский отправился в Петербург с тем, чтобы заняться его печатанием и подготовить почву для новой экспедиции.

“Теперь, — писал он совету Географического [230] Общества, — когда результаты совершенной экспедиции воплощены да позволено мне будет поднять вопрос о новом путешествии. Внутри азиатского материка, именно на высоком нагорье Тибета, все еще остается площадь болee 20,000 кв. геогр. миль почти совершенно неисследованная. Большую западную часть такой terra incognita (неизвестной земли) занимает поднятое на страшную абсолютную высоту (от 14,000 до 15,000 ф.) плато сев. Тибета; меньшая восточная половина представляет собою грандиозную, aльпийcкyю страну переходных уступов от Тибета к собственному Китаю".

“Если пустят нас в Хлассу", говорит Пржевальский, “мы пойдем, а если нет — то и в стороне оставим; но до озера Тенгри-нора добраться постараемся".

Все, что просил Пржевальский: крупную денежную субсидию, служебные льготы своим спутникам, все ему было даровано. Сверх того для научных работ даны были инструменты и для всех членов экспедиции оружие и боевые припасы в изобилии.

Наследник Цесаревич подарил Пржевальскому подзорную трубу из алюминия, чрезвычайно легкую и этот драгоценный дар Николай Михайлович берег как зеницу ока.

Зная по опыту, как затруднительно в путешествии таскать за собою большой багаж, Пржевальский предполагал устраивать этапные пункты, чтобы оставлять на них лишний багаж под присмотром казаков. Экспедиционный же, так сказать, летучий отряд должен был производить экскурсии по радиусам от складочного пункта.

Пока разрешался вопрос о новой экспедиции, вышла книга: “Из Зайсана через Хами и т. д.". Книга была встречена с большим сочувствием и заслужила лестные похвалы как русской, так и заграничной печати..

В это же время случилось обстоятельство, сильно огорчившее Пржевальского. Эклон задумал жениться и отказался от экспедиции.

После лета, проведенного в деревне, Пржевальский стал собираться в путь. В начале августа 1883 г. он выехал из Петербурга, а 26 сентября он и его спутники прибыли в Кяхту.

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия Н. М. Пржевальского в Восточной и Центральной Азии. Обработаны по подлинным его сочинениям М. А. Лялиной. СПб. 1891

© текст - Лялина М. А. 1891
© сетевая версия - Тhietmar. 2007
© OCR - Петров С. 2007
© дизайн - Войтехович А. 2001