Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ПУТЕШЕСТВИЯ Н. М. ПРЖЕВАЛЬСКОГО

В ВОСТОЧНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки.

23 мая 1878 г. Пржевальский был уже в Петербурге. Здесь его ожидала золотая медаль Парижского Географического Общества, присужденная за прошедшую экспедицию, и известие о присуждении ему Берлинским Географическим Обществом большой золотой медали имени Гумбольдта. Его брошюра о Лоб-норе была встречена весьма сочувственно за границею и переведена на немецкий и английский языки. Замечательно, что в то время, когда в Англии издание уже окупилось и стало давать чистый барыш, в России было раскуплено всего 40 экземпляров.

Лето Пржевальский провел в деревне, а зиму в Петербурге, где он приводил в порядок собранный им научный материал, читал лекции и приготовлялся к экспедиции. Наконец, последовало разрешение Государя Императора на отпуск сумм, назначенных на этот раз весьма щедро, и Пржевальский мог двинуться в путь. 20 января 1879 г. он выехал из Петербурга.

Глава I.

Снаряжение экспедиции в Зайсане. — Озеро Улюнгура. — Река Урунга. — Охота на р. Булугуне. — Чжунгарская пустыня.

Окончательное снаряжение экспедиции должно было свершиться в г. Зайсане, Семипалатинской области. Там же [135] собрались и все члены экспедиции: Пржевальский, пpиexaвшие с ним прапорщики Эклон и Роборовский, три солдата: Егоров, Румянцев и Урусов, пять казаков: Иринчинов, Телешов, Калмыков, Гармаев, Аносов, препаратор, унтер-офицер Коломейцев, переводчик тюркского и китайского языков Абдул-Басид-Юсупов и киргиз-проводник.

Значение чертовой дюжины не пугало Пржевальского. Он выбрал людей ему подходящих и в надлежащем числе. Предыдущий опыт указал ему эту норму. С меньшим числом справиться было бы трудно; большее — потребовало бы увеличения продовольствия и средств к передвижению, что затруднило бы экспедицию.

Продовольствие состояло из баранов, которых гнали живьем, кирпичного чая и дзамбы — поджаренной ячменной муки. Мука эта заваривается чаем, с прибавкою соли, бараньего сала, и заменяет хлеб. Дорогою, по местам, покупали гороховый китайский вермишель — финтяузу и пшеничную муку, из которой делали лепешки. Кроме того, взято было 7 пуд. сахара, пуд прессованных овощей, по ящику коньяку и хересу и два ведра спирту для коллекций.

Консервов не брали, так как они портятся от сильных жаров. Не запаслись и фильтрами, убедившись на опыте, что они бесполезны. Самое лучшее питье в таких путешествиях — чай, особенно с примесью клюквенной или лимонной кислоты.

Табаку ни Пржевальский, ни его спутники не курили, что было чрезвычайно удобно для экспедиции.

Чтобы не обременять себя посудою, решено было есть из одной общей чаши. В последствии растерялись ложки, и пришлось заменить их самодельными деревянными лопаточками. Один из казаков назначался поваром, помесячно, и готовил неизменный бараний суп и жаркое из мяса или рыбы, смотря по тому, что случалось. Все вместе обедали и все вместе пили чай; сахаром же лакомились одни офицеры; казакам и солдатам он выдавался только по праздникам.

Каждый из членов экспедиции был вооружен [136] берданкою и двумя револьверами. За поясом же имелся штык и два патронташа с 20-ю патронами в каждом. Кроме того, при багаже было семь охотничьих ружей.

Много было взято инструментов для научных работ, материала для препаровки растений и птиц и особой конструкции банки для пресмыкающихся.

Во время путешествия офицеры носили летом коломянковые блузы, зимою полушубки. Мундиры же были взяты на случай представления местным властям. Обуви запасено было много, так как в дороге она скоро изнашивается.

Постелью служили войлоки, а жилищем на стоянках две холщевые палатки и юрта.

Для подарков туземцам куплены были в Петербурге ружья, револьверы, органчики, часы, зеркальца, маленькие электрические батареи и множество других вещей.

Багаж в двести пудов уложен был частью в сундуки, частью в кожаные сумы. Куплено было 35 превосходных верблюдов и 5 верховых лошадей.

В продолжение трехнедельной стоянки в Зайсане казаки и солдаты усердно упражнялись в стрельбе. “Уменье хорошо стрелять", говорит Пржевальский, “в глубине азиатских пустынь есть наилучший из всех паспортов. Без этого никогда не могли бы мы проникнуть во внутрь Тибета. Нам нередко приходилось идти напролом, не спрашивая позволения и не слушая китайских застращиваний и запрещений. И если бы наша маленькая экспедиция не уподоблялась ощетинившемуся ежу, способному наколоть лапы и большому зверю, то китайцы нашли бы тысячу случаев затормозить наш путь и даже, может быть, истребить нас".

Путь, который начертил себе Пржевальский, лежал мимо озера Улюнгура через город Булун-Тохой, вверх по реке Урунге, а оттуда прямо на города Баркуль и Хами. Этим путем приходилось идти несколько сот верст вдоль реки, избегая в то же время слишком густого китайского населения.

Ранним утром 21 марта экспедиция выступила из [137] Зайсана. Пржевальский и Эклон ехали впереди каравана, Роборовский позади. Тут же, под присмотром казака, двигалась живая провизия — стадо баранов; наконец волонтерами отправились из Зайсана несколько собак, из которых одна выходила всю экспедицию.

Очень интересной личностью оказался проводник, киргиз Мирзаш. Это был известный баранташ, т. е. конокрад. Такой промысел у киргизов вовсе не считается [138] постыдным. Напротив того, ловкий баранташ слывет удальцом, заслуживающим прозвания “батырь" (богатырь). Батырь Мирзаш, в течение своей 53-летней жизни, украл более 1000 лошадей. Глубокий шрам на его лбу свидетельствовал, что эти подвиги обходились не всегда благополучно.

Местность между Зайсаном и озером Улюнгура довольно рельефно обрисована. На юге, высокою стеною стоит хребет Саур, на севере, вдали — виден Алтай. Между этими хребтами расстилается долина Черного Иртыша, изборожденная песчаными буграми, поросшими кустарником.

Южный склон Саура безлесен, северный — покрыт лесами. Особенно богата растительность в ущельях, орошаемых горными ручьями.

Озеро Улюнгура имеет около 130 верст в окружности. Первый посетивший его европеец был монах Рубриквис, посланный в 1253 г. Людовиком IX к великому хану монгольскому в Каракорум.

За Улюнгура путешественники пошли по берегу реки Урунги, обильной рыбою. Случалось, что в одну тоню казаки вытаскивали от 5—6 пудов головлей, что давало возможность иметь отличную уху.

Берега Урунги довольно густо покрыты лесною и кустарного порослью, но зверей и птиц здесь мало. Причиною тому близость пустыни, затрудняющей передвижение зверей и перелет птиц.

В среднем течении Урунги, незадолго до прибыли экспедиции, кочевали киргизы, убежавшие из Семипалатинской области в пределы Китая. Огромное пространство, верст на 100—150 по Урунге, носило следы разрушения. Не только трава была поедена и потоптана, но даже тальник и молодой тростник съедены дочиста. Мало того: киргизы обрубили сучья всех решительно тополей, растущих по берегу реки, и повалили много деревьев, корою которых кормили баранов.

От такой пищи скот издыхал во множестве и [140] дохлых баранов валялось так много, что даже волки не могли их съесть. Они портились и заражали воздух.

Так ознаменовали свой проход несколько тысяч кочевников. Что же было, когда целые орды номадов шли из Азии в Европу? Когда все эти готы, гунны и вандалы тучами валили на плодородные поля Италии и Галлии. Какою карою Божиею должны были они тогда казаться культурным народам западной Европы.

24-го апреля экспедиция достигла до р. Булугуна, сделав от Зайсана 616 верст. На всем этом пути жителей почти нет; местность — бесплодная пустыня. Несмотря на то, что был апрель, путешественники терпели то от жары, то от холода. 8 апреля, в течение суток, им пришлось испытать 4 времени года: утром была чисто весенняя погода, в полдень — летняя жара, к вечеру — холодный осенний дождь и, наконец, ночью — снег (Дубровин, стр. 281).

На Булугуне путешественники удачно поохотились на кабанов, в обилии державшихся по зарослям лозы и тростника. На заре отправлялись охотники в обетованные заросли и шли цепью, осторожно высматривая кабанов. Последние, заметив опасность, принимались удирать, но в панике не разбирали направления и натыкались на охотников. Случалось, что таким образом наскакивало целое стадо, и охотники не знали, в какого зверя стрелять. При такой суматохе, разумеется, много было промахов.

Пржевальский стрелял из штуцера Ланкастера, подаренного ему офицерами Главного Штаба, и имел более удачи, чем его товарищи, вооруженные берданками. Малокалиберная пуля Бердана малоубойна, и простреленный зверь уходит на дальние расстояния. Даже простреленная птица может отлететь на несколько сот шагов. Чтобы помочь этому горю, охотники выдалбливали пули, наполняли их смесью бертолетовой соли с серою и, таким образом, делали их разрывными.

Во время пути по Булугуну нередко встречались войлочные юрты тургоутов, стоящие в одиночку или по [142] нескольку вместе. Главное занятие этого народа — скотоводство; земледелие же существует только как исключение. В пространстве между Алтаем на севере и Тянь-шанем на юге расстилается обширная пустыня Чжунгарская, соединяющаяся на востоке с Гоби. В древние времена Гоби была морем и Чжунгарская пустыня представляла собою огромный залив этого моря. Почва Чжунгарской пустыни лёсс, особого рода глина, при орошении почти такая же плодородная, как наш чернозем. Из лёсса в Китаe возводят много построек, так как эта глина, смоченная, делается весьма липкою, а высыхая, твердеет, как камень.

Деревьев в Чжунгарской пустыне нет; кое-где вблизи колодцев растет чахлый кустарник и трава дырисун. Дырисун растет отдельным кустом футов в 5—9 вышины и у основания своего представляет [143] кочковатую массу фут. в 1—3 в диаметре. В густой заросли дырисуна так же легко заблудиться, как в лесу. Для домашнего скота это растение представляет превосходный корм. Из него же делают шляпы и плетут циновки, которыми обставляют бока жилищ.

Животное царство Чжунгарской пустыни так же бедно, как и растительное. Самое замечательное животное здесь — это дикая лошадь, экземпляр которой под именем лошади Пржевальского (equus Przewalskii) находится в Петербургской Академии Наук. Это животное составляет как бы переход от осла к лошади, но имеет гораздо более признаков последней. Грива у дикой лошади короткая и стоячая, челки нет, хвост в видe кисти. Цветом она чалая, на нижних частях туловища почти белая; ноги толстые, белые, но книзу чернеют и у копыт совсем черные. Шерсть довольно длинная и слегка волнистая.

Охота на дикую лошадь, по туземному “кэртаг", очень затруднительна. Ее приходится отыскивать по целым месяцам и, наткнувшись на стадо, преследовать его десятки и сотни верст. Кэртаги очень чутки и чрезвычайно осторожны.

Переход по степи, трудный сам по себе, усложнялся еще тем, что не было порядочных проводников. Мирзаш был отправлен домой, а местный проводник-тургоут беспрестанно надувал путешественников, получив, вероятно, от китайских властей предписание поступать таким образом. Наконец, пройдена была пустыня, и 18 мая караван вышел на обширную равнину и расположился биваком близ китайской деревни Сянто-Хауза в 20 вер. от г. Баркуля.

Глава II.

В центральной азиатской пустыне. — Хребет Тянь-шань. — Хамийский оазис Таранчи. — Г. Хами. — Визит у Хамийского чин-цая. — Прибытие в Син-чжоу.

Перенесемся мысленно в центральную азиатскую пустыню и проведем сутки около бивака экспедиции, чтобы иметь понятие о ее образе жизни. [144]

Ночь. Караван приютился возле небольшого ключа в пустыне. Двe палатки стоят невдалеке друг от друга; между ними помещается вьючный багаж, возлe которого, попарно, спят казаки. Впереди уложены верблюды и привязана кучка баранов; несколько в стороне наарканены верховые лошади. Утомившись днем, все отдыхает. Лишь изредка всхрапнет лошадь, тяжело вздохнет верблюд или во сне забормочет человек.

В сухой, прозрачной атмосфере ярко, словно алмазы, сияют звезды. Созвездия резко бросаются в глаза. Млечный путь отливает фосфорическим светом. Там и сям промелькнет по небу падучая звезда и исчезнет бесследно. А кругом — дикая необъятная пустыня; ни один звук не нарушает ночной тишины; словно все вымерло.

Но вот забрезжила заря на востоке. Встает дежурный казак и прежде всего вешает, в стороне, на железном треножнике термометр для измерения температуры на восходе солнца; затем, он разводит огонь и варит чай. Когда чай готов, поднимаются остальные казаки и офицеры. Пьют чай; казаки плотно закусывают дзамбой, и начинается седланье лошадей и вьюченье верблюдов. Когда все вещи в палатках убраны, палатки складываются и тоже навьючиваются. Наконец все готово; путешественники вскидывают ружья, курильщики закуривают трубки у потухающего костра и, усевшись, одни на лошадей, другие на верблюдов, все трогаются в путь.

Когда привалы случались в местностях населенных, то обыкновенно появлялись туземцы, все расспрашивали, рассматривали и страшно надоедали своей бесцеремонностью. Нередко их угощали, но потом казаки заставляли гостей расплачиваться за угощенье, — таскать воду, собирать аргал (Сухой помет животных для топлива), пригонять пущенных пастись верблюдов. Казаки почти все знали монгольский язык и свободно объяснялись с туземцами.

Порою устраивались дневки, во время которых [145] приводились в порядок коллекции и организовались охоты в тех местностях, где водились звери.

За Баркулем экспедиция поднялась на Тянь-шань, за которым лежал Хамийсийй оазиз.

Хребет Тянь-шань имеет величественный характер; его гребень и вершины уходят в облака за снеговую линю, а боковые скаты круто обрываются в Хамийскую пустыню. Северный склон покрыт лесом, южный — бесплоден.

Спустившись с Тянь-шаня, Пржевальский хотел передневать и обследовать горы, но посланцы от хамийского амбаня стали упрашивать его поспешить, и пришлось уступить им. [146]

В знаменитый в глубокой древности Хамийский оазис экспедиция пришла в конце мая, сделав от Зайсана 1067 верст.

Этот оазис, как и прочие оазисы, образовался благодаря близости гор. С гор текут ручьи и наносят плодородную землю. Земля окапывается канавками, в которые отводятся те же ручьи, дающие влагу, необходимую для растительности в этом климате. Без орошения здесь ничего не вырастет и плодородная почва превратится в бесплодную пустыню. Сплошь и рядом можно видеть, по одной стороне арыка, прекрасные хлебные поля и фруктовые сады, а по другой, тут же рядом, оголенную почву, которой и конца не видно.

Оазис Хами простирается не больше, как на 12—15 верст с востока на запад. Здесь еще свежи следы дунганского нашествия; деревьев почти нет, все они вырублены. Видно, однако же, что оазис находился в цветущем состоянии, и по всей вероятности вернется к нему. Бежавшее население начинает возвращаться; садятся деревья и все, мало-по-малу, приходит в порядок.

Хамийцы, или таранчи, по религии мусульмане, а по наружности напоминают наших казанских татар. Они носят цветной халат и особой формы шапку, наподобие каравая, которую сдвигают на затылок. Эта шапка шьется из яркого сукна или бархата и вышивается цветами. На вершине прикреплена черная кисть. Такие же шапки носят и женщины, а вместо халата надевают широкий балахон, а поверх него кофту без рукавов. Хамийки черноглазы, чернобровы и вообще довольно красивы. Зубы и волосы у них великолепны, но, к сожалению, они, по обычаю китаянок, румянятся. Покрывала они не носят и вообще пользуются большой свободой, что встречается очень редко у мусульманских народов.

Управляются таранчи наследственным князем 3-й степени или ваном. Во время посещения Хами экспедициею правительницею была вдова умершего вана, женщина 54 лет. Китайское правительство ей платило жалованье, якобы на румяны, в размере 4000 р. в год на наши деньги. [147] Собственно город Хами, в военном отношении, составляет с востока, т. е. со стороны Китая, ключ ко всему восточному Туркестану и землям Притяньшаньским. Он важен и в торговом отношении потому, что через этот оазис направляются товары, следующие из западного Китая в восточный Туркестан. Вот причина, почему Пржевальский, желая собрать некоторые сведения, остановился здесь на несколько дней (Дубровин, стр. 287).

Разбив свой бивак в полутораверсте от города на небольшой лужайке, по которой протекал ручей, путешественники приступили к устройству запруды, чтобы иметь возможность купаться.

Тотчас же явились китайские офицеры с приветствием от командующего войсками, по туземному, чин-цая. Они осведомились, привезены ли подарки, и сообщили, что чин-цай желает, как можно скорее, увидать начальника экспедиции. Пржевальский верхом отправился в город и был принят командующим весьма ласково. Чин-цай очень интересовался Европой, но вопросы его были до того ребячески наивны, что Пржевальский не знал, что и отвечать ему.

На другой день чин-цай отдал визит и пригласил Пржевальского с товарищами на обед в свою загородную дачу. Приглашены были также китайские офицеры высших чинов, так что собралось всего человек 30. Офицеры младших чинов прислуживали и подавали кушанье. Обед состоял из 60 блюд в китайском вкусе. Баранина и свинина, а также чеснок и кунжутное масло играли тут видную роль. Кроме того подавались и разные тонкости китайской кухни: морская капуста, трепанги, ласточкины гнезда, плавники акулы и т. п. Обед начался сластями и окончился вареным рисом. Каждого кушанья необходимо было отведать, и этого было достаточно, чтобы изрядно испортить желудок. Вина не пили, по неимению его у китайцев, и заменяли его водкой, которую китайцы пили с удовольствием из маленьких чашечек; при [148] этом они играли в чет и нечет, игру, весьма распространенную в Китае. Проигравший должен был пить. Неуменье русских есть палочками и особенно питье за обедом холодной воды ужасно смешило китайцев, которые никогда не пьют сырой воды.

На следующий день чин-цай приехал к Пржевальскому в сопровождении целой толпы офицеров. Эта свита держала себя крайне неприлично; увидав какую-нибудь, вещь, офицеры тотчас же просили ее продать или подарить. Поданные для угощенья сласти и сахар офицеры расхватали как школьники, пользуясь тем, что начальник, разговаривая с Пржевальским, их не видит.

Немногим лучше оказался и сам чин-цай, попросивший показать ему сперва ружье, потом револьвер, потом часы. Путешественники, наученные опытом, припрятали некоторые вещи, но на беду адъютант видел эти вещи накануне и сообщил о них своему начальнику. Пришлось показать, что требовали. После отъезда генерала. Пржевальский послал ему револьвер, но посланец привез револьвер обратно, объявив, что чин-цай желает иметь ружье. Зная по опыту, что уступчивость ведет к бесконечному попрошайничеству, Пржевальский послал тот же револьвер с заявлением, что дареные вещи ценятся как память и что он сам принял пару баранов, вовсе не нуждаясь в них. На другой день, однако ж, он послал этому сановнику несессер с серебряным прибором. Китаец видимо был сконфужен и, чтобы чем-нибудь загладить свой поступок, устроил второй обед.

После обеда Пржевальский, по просьбе присутствовавших, показал им стрельбу своего отряда. Китайцы были поражены ловкостью стрелков. “Где нам воевать с вами", сказал чин-цай. “Ваши 12 солдат разобьют наших тысячу." — “Да нам воевать-то не из-за чего", отвечал Пржевальский.

Восторг китайцев дошел до крайних пределов, когда Николай Михайлович стал стрелять в воробьев налету и в подбрасываемые куриные яйца. Хотя и жаль ему было даром тратить заряды, но он знал, что [149] искусство в стрельбе поднимет его значение в глазах китайцев.

Город Хами состоит собственно из трех городов: двух китайских, старого и нового, и одного таранчского. Между ними расположены поля. Каждый город обнесен землебитной стеною с зубцами и сторожевыми башнями. Только в таранчском городе уцелели деревья и между прочим знаменитая ива Джуга-лун, т. е. дерево девяти драконов. От корня этой ивы идут наклонно 9 дуплистых изогнутых стволов, которые, по мнению туземцев, очень походят на драконов. Был и десятый ствол, но его спилили и из него будто бы потекла черная вода, образовавшая у корня дерева целебный источник. Прежде, говорят, этот источник излечивал от всех болезней, нынче же помогает только от лихорадки.

Осмотрев все Хамийские достопримечательности, Пржевальский стал собираться в дальнейший путь. Этот путь лежал поперек пустыни, имеющей 120 в. в поперечнике до оазиса Са-Чжеу, за которым стояли лесистые горы Гань-су; далее находился Цайдам и северный Тибет.

Чтобы не терпеть недостатка в воде, Пржевальский велел завьючить два верблюда водою, количеством в 25 ведер. Необходимая провизия приобретена была за большую цену и с большим трудом, так как без специального разрешения чин-цая никто не хотел ничего продавать. Пришлось обратиться к помощи местных властей и за их сомнительное содействие наградить их подарками.

1 июня экспедиция выступила из Хами в сопровождении почетного конвоя из одного офицера и 15 солдат. Такое количество очень стесняло Пржевальского, и он просил офицера убавить это число. Только после настоятельных просьб офицер согласился оставить при себе шесть человек, а остальных отправить обратно.

Верстах в 40 от Хами началась настоящая пустыня: ни растительности, ни животных, ни даже ящериц не было видно. По дороге валялись кости лошадей, мулов и верблюдов. Жара стояла невыносимая; приходилось идти [150] ранним утром и ночью. Ночные переходы утомительны и неудобны: научных работ производить нельзя и сильно одолевает дремота.

Около двух недель длились эти мучения и очень сильно изнурили путешественников. Зато от жары шибко росли волосы на голове и бороде, а у молодых казаков отросли усы.

Перед выходом из пустыни путешественников настигла ужасная буря. Тучи соленой пыли и песку наполняли воздух и густою пеленою заслоняли солнце. Атмосфера сделалась сначала желтою, но потом стало темно как в сумерки. Между тем термометр стоял очень высоко. Тело покрывал сильный пот; соленая пыль залепляла глаза. Так продолжалось до самой ночи; под утро пошел дождь и освежил воздух.

Около половины июня экспедиция пришла в Са-Чжеу, сделав от Зайсана 1400 верст.

Глава III.

Оазис Са-Чжеу. — Его население. — Кумирня. — Идолы: Да-фу-ян и Ши-фу-ян. — “Благодатный ключ". — В горах Нань-шаня. — Унтер-офицер Егоров.

Оазис Са-Чжеу один из лучших в Центральной Азии. Он лежит в южной окраине Хамийской пустыни, у подошвы громадного хребта Нань-шань, и орошается быстрой речкой, вода которой, отведенная арыками, оплодотворяет весь оазис. Население — китайцы живут в глиняных фанзах под тенью ив и ильмов. Здесь множество садов с фруктовыми деревьями. Такое обилие деревьев — редкость в азиатских поселениях, и их зелень приятно ласкает глаз.

Поля разбиты на правильные квадраты, окопаны арыками и обсажены деревьями; почва крайне плодородна. По словам туземцев, оазис Са-Чжеу, после Илийского края, самый плодородный в Центральной Азии.

Чтобы избавиться от назойливости китайцев, [152] путешественники расположились биваком довольно далеко от города. Зато посылаемые ежедневно за покупками два казака и переводчик испивали до дна чашу нахального любопытства и грубого обращения китайцев.

Обыкновенно, с первым же шагом посланцев в город являлись зрители. Иные, завидя чужеземцев, забегали в дома и давали знать о необыкновенном событии. Отовсюду сбегались любопытные, толкались, давили друг друга, лишь бы поближе взглянуть на заморских дьяволов. В несколько минут скоплялась громадная толпа, запружавшая улицу и двигавшаяся следом за ян-гуйзами. Мальчишки и даже взрослые забегали вперед, останавливались, пристально смотрели, смеялись и громко передавали свои впечатления. Но вот посланные останавливаются, слезают с лошадей и входят в лавку. Толпа также останавливается. Более назойливые начинают ощупывать платье, обувь, руки, ноги и даже снимать фуражки с головы. При этом общий смех и различные остроты. По временам казак отмахивался то от одного, то от другого из лезущих на него китайцев — опять смех и остроты. Между тем, начинается покупка. Сначала торговец, увлеченный общим любопытством, только смотрит, вытаращив глаза на чужеземцев; потом смекает, что от ян-гуйзов можно поживиться, и запрашивает непомерную цену. Зрители, набившиеся в лавку, кричат: проси больше, смотри, серебро у ян-гуйзов нехорошее, вески малы. Но торговец и без дружеских советов не преминет обмануть не только чужеземца, но и своего земляка.

В Китае нет ни монеты, ни кредитных билетов. Кусочки серебра взвешивают на ручных весах, вроде нашего безмена, и чужеземца непременно обвесят на 5 или даже на 10 процентов.

Власти Са-Чжеу отказались дать проводника в Тибет, отговариваясь неимением людей, знающих путь. Пржевальский объявил, что пойдет без проводника, и стал собираться в путь. Он намеревался идти в соседние части Нань-шаня и провести там месяц или полтора. Там же он надеялся найти проводника; но эти [153] соображения он оставил при себе, а китайским властям сказал, что идет поохотиться в горы и вернется обратно.

Китайцы пустили в ход свои обычные застращивания, но настойчивость Пржевальского превозмогла, и ему дали проводника до Нань-шаня.

Ранним утром 21 июня путешественники двинулись в путь и скоро очутились в виду исполинских гор, которые протянулись к востоку до Желтой реки и к западу, мимо Лоб-нора, к Хотану и Памиру, образуя собою гигантскую ограду всего Тибетского нагорья с северной стороны.

Верстах в 12-ти от Са-Чжеу путешественники наткнулись на очень интересное место. В ущелье, под сенью ильмовых деревьев, протекал ручей, а кругом, в горах, виднелось множество пещер. Пещеры выкопаны людскими руками в громадном обрывe и расположены в два неправильных яруса; ближе к южному концу прибавлен 3-й ярус. Нижние ряды сообщаются с верхними посредством лесенок. Эти сооружения тянутся с версту. Некоторые пещеры разрушены частью дунганами, частью временем, и помещавшиеся в них идолы стоят наружу.

На южной стороне выстроена кумирня, где живет монах, охраняющий эту святыню. От него узнали путешественники, что пещеры сделаны очень давно и что они стоили больших денег. Действительно, работы тут гибель. Каждая пещера внутри оштукатурена, а своды и стены покрыты изображениями божков, словно шашками. Местами же нарисованы более крупные лица богов и различные картины.

Каждая из малых пещер имеет от 4—5 сажен в ширину и сажени 4 в вышину. Против входа, в углублении помещен, в сидячем положении, крупный идол — сам Будда; по бокам стоят по три меньших идола. Лица и позы их неодинаковы.

Большие пещеры вдвое обширнее малых; в них и идолы крупнее; иные в два раза выше человеческого роста. Стены и потолок отделаны еще старательнее.

В особом помещении находятся два самых больших [154] идола. Да-фу-ян имеет 12 сажен вышины и 6 толщины. Длина ступни его 3 саж., расстояние между ступнями 6 саж. В двух пещерах есть идолы в лежачем положении; один из них изображает женщину. Идол Ши-фу-ян окружен своими детьми в количестве 72 штук. Голова этого идола, кисти рук, сложенные на груди, и босые ноги вызолочены; одеяние же выкрашено в красный цвет. Bce идолы сделаны из глины с примесью тростника.

Перед входом в главные пещеры, а иногда внутри них, помещены глиняные изображения национальных героев с ужасно зверскими лицами. В руках у них мечи, змеи и т. п. устрашающие предметы. В одной пещере есть плита, изрезанная какими-то письменами, только не китайскими. При некоторых пещерах висят чугунные колокола, внутри же особые барабаны. Все это употребляется при богослужении.

В таинственном полумраке пещер идолы выглядят очень внушительно и вероятно производят сильное впечатление на воображение неразвитого народа.

Проводник, данный китайцами, оказался никуда не годным. Сделав несколько переходов, он остановился и объявил, что не знает дороги. Это была очевидная ложь, сделанная с целью остановить путешественников и заставить их вернуться. Но расчет оказался ошибочным; Пржевальский прогнал проводника и решился идти один, наудачу.

За неимением проводника приходилось самим отыскивать дорогу и с мест стоянок посылать разъезды. В один из таких разъездов, произведенных самим Пржевальским в сопровождении унтер-офицера Урусова, им попались два конных монгола, имевших, каждый, по запасной лошади. Испугавшись неожиданной встречи, монголы хотели было удрать, но путешественники стояли уже возле них и ласковым словом старались ободрить их. Монголы продолжали дрожать и норовили увернуться, но это не удалось им. Пржевальский хотел волей или неволей заставить их проводить экспедицию в Цайдам, так как он был уверен, что они знали туда дорогу. Им [155] предложили деньги, обещали подарки, но, видя, что ничего не помогает, пригрозили, что в случае бегства будут стрeлять по ним. Монголы поневоле должны были покориться. На биваке их накормили, и они понемногу ободрились. “Где ваш начальник?" спросили они и крайне удивились, узнав, что человек в парусинной блузe, который их [156] вел сам начальник и есть. Увидав, что им не отвертеться, они согласились показать дорогу в Цайдам.

Караван выступил вверх по р. Куку-усу, левому притоку Дан-хэ, и, спустя несколько дней, вышел на тропинку, ведущую в Цайдам. Забравшись в Нань-шань, Пржевальский счел возможным отпустить монголов во-свояси, щедро наградив их.

Открытым в 1876 г. громадным хребтом Алтын-тага, близ Лоб-нора, определилась неизвестная до тех пор связь между Куэнь-лунем и Нань-шанем и выяснилось положение северной ограды всего Тибетского нагорья.

Нань-шань тянется к западу от верхнего течения Хуан-хэ и состоит из нескольких параллельных кряжей. Хребет Нань-шаня делится на несколько поясов: альпийский, орошаемый горными ручьями и богатый альпийской растительностью, каменистый и снеговой. Как в климате, так и в растительности восточного и западного Нань-шаня существует поразительная разница. Восточный Нань-шань покрыт густыми лесами, разнообразнейших древесных пород; в горах же Са-Чжеуских нет ни одного дерева. Такая же разница и в животном царстве, особенно относительно птиц и рыб. В речках восточных есть рыба, в западных — ее совсем нет. Вообще эти две части Нань-шаня так различны во всех отношениях, что можно подумать, будто это горы двух различных систем, удаленные друг от друга на тысячи верст.

Путешественники расположились биваком на прелестной лужайке, орошаемой ручьем, названным Пржевальским “ключом благодатным". Травы и тени здесь было вдоволь. Taкиe уголки в Центральной Азии редкость и потому производят особенно приятное впечатление. Путешественники решили отдохнуть здесь подольше, а тем вре-менем послали переводчика и двух казаков в Са-Чжеу взять оставленные вещи и запастись продовольствием на 4 месяца. Чтобы китайцы не вздумали мешать осуще-ствлению этого плана, посланцам приказано было сказать, что экспедиция вернется в Са-Чжеу. Для большей [157] убедительности заказано было на 5 лан дзамбы и деньги заплачены вперед.

Пребывание экспедиции в горах Нань-шаня чуть было не ознаменовалось печальным событием. Потерялся унтер-офицер Егоров, отправившийся на охоту за диким яком. Пять дней его искали верст на полтораста в окружности, но Егорова не было и следов. Особенно беспокоило его товарищей то обстоятельство, что он ушел в одной рубашке, а в альпийской области ночные морозы были довольно сильны. Bce члены экспедиции сжились как одна семья, и гибель Егорова, казавшаяся несомненною, тяжелым камнем легла на сердце каждого из них.

Оставаться дольше не было цели, и экспедиция двинулась в дальнейший путь. Все ехали молча, точно на похоронах. Вдруг казак Иринчинов, обладавший острым зрением, остановился и начал всматриваться вдаль. С противоположной крутизны ползло что-то, не то зверь, не то человек. Оказалось, что это и был, считавшийся уже в мертвых, Егоров. Эклон и один из казаков поскакали к нему навстречу, и через полчаса Егорова обнимали товарищи и плакали от радости.

Несчастный Егоров едва держался на ногах. Взгляд у него был дикий, волосы всклокочены, лицо исхудалое и почти черное, глаза воспаленные, губы и рот распухли и покрылись болячками. В ужасном виде был и костюм: одна рубашка прикрывала его тело; фуражки и панталон не имелось; ноги обернуты были в грязные тряпки.

Тотчас дали Егорову немного водки для возбуждения сил, одели, обули в валенки, посадили на верблюда и повезли до места, удобного для бивака. Здесь его накормили, обмыли израненные ноги, обложив их корпиею с арникой, дали 5 гран хины и уложили спать. Отдохнув, Егоров рассказал о своих приключениях следующее. Преследуя дикого яка, он незаметно заблудился. Между тем, наступила холодная, ветряная ночь. Всю ее напролет проплутал Егоров и на рассвете очутился на равнине, вдали от гор. Видя, что зашел не туда, Егоров повернул назад и трое суток колесил кругом да около, без [158] всякой пищи, кроме кислых листьев ревеня, которые он сосал, чтобы освежить пересохшую гортань. Плохая самодельная обувь истрепалась, и Егоров разорвал панталоны чтобы обернуть ими ноги. Тряпки, конечно, плохо защищали ноги от острых камней, и скоро пятки несчастного покрылись ранами. Застрелив зайца, Егоров шкурою его обернул ноги, но это мало помогало; ноги сильно болели, в особенности послe сна. Проснувшись, Егоров некоторое время не мог ступить на ноги и должен был ползти на четвереньках. К ночи Егоров старался забраться под выступ скалы и, разводил огонь, употребляя куски фуражки вместо трута. Но поддерживать огонь всю ночь было невозможно: одолевали усталость и дремота. Вот тут-то и начиналось мученье: ноги болели невыносимо, а мороз пронизывал до костей. Чтобы не замерзнуть совершенно, Егоров набивал себе за пазуху и за спину сухого помета яков и, свернувшись клубком, тревожно, страдальчески засыпал. Пропотевшая днем рубаха примерзала к помету, но, по крайней мере, не касалась своею ледяной корою голого тела. После шестой ночи, проведенной таким образом, Егоров страшно ослабел. Собрав последние силы, он потащился отыскивать ключ, чтобы вымыть в нем рубаху и в чистом белье умереть. Но судьбе угодно было иначе. Он случайно встретил экспедицию и был спасен.

Глава IV.

Цайдам. — Население Цайдама. — Сыртынские монголы. — Озеро Курлык-нор. — Курлык-бейсе. — Хырма Дзун-засака.

Цайдамом называется страна, лежащая на передовом, северном уступе Тибетского нагорья, к западу от озера Куку-нор. За исключением небольшого числа тангутов, обитающих в восточном Цайдаме, население этой страны составляют монголы из племени олютов. Иногда попадаются китайские физиономии. Относительно характера и нравственных качеств цайдамских монголов мало можно сказать хорошего. Ленивые и апатичные, как все их [159] собратья, они, сверх того, плуты и обманщики, в особенности тe, которые находятся в частых сношениях с китайцами. Одеваются цайдамские монголы, как мужчины, так и женщины, в халаты из самодельного войлока, зимою в овчинные панталоны и шубы, которые, обыкновенно с правого плеча спускаются. Впрочем, в присутствии старших такая вольность не практикуется.

Главное занятие населения — скотоводство; разводят баранов, лошадей, рогатый скот, также верблюдов и яков. Летом стада угоняются в горы, где нет ни комаров, ни оводов, осенью перегоняются на равнины, в болотистые луга, где откармливаются выросшею за лето травою. Кой-где монголы занимаются земледелием, но в весьма ограниченном размере.

Цайдамцы немало страдают от частых набегов харатангутов и голыков с верховьев Желтой реки. Эти разбойники, по-туземному оронгыны, отнимают у монголов скот, хлеб и разное имущество. Для защиты от разбойников цайдамцы построили во многих местах загороде, обнесенные глиняными стенами. В эти загороды, [160] которые носят громкое название хырмы, т. е. крепости складываются лишние пожитки и хлеб, а при нападении оронгын, если их успеют вовремя заметить, загоняется и скот. В каждой хырме живут, поочередно, человек 20—30 монголов, вооруженных саблями, пиками и изредка фитильными ружьями. В такие хырмы оронгыны не проникают.

Конечно, не все обитатели округа могут воспользоваться защитою хырмы. Живущие в отдаленных местностях зарывают лишние запасы в землю, а скот загоняют в заросли. Но у оронгын волчье чутье; они отлично умеют разыскивать спрятанное, в особенности скот, который и угоняют восвояси.

Слово “оронгын" сделалось у цайдамцев бранным словом. “Хоть бы оронгын тебя украл", говорят упрямой лошади. Напав на дурную местность, говорят, что тут бы жить только оронгынам. Детей пугают тоже оронгынами.

Сыртынские монголы (Сыртын — равнина в северном Цайдаме) приняли путешественников довольно радушно, принесли молока, продали барана и масла и согласились дать проводника, но не прямо в Тибет, как желал того Пржевальский, а окружным путем через стойбище Курлыкского князя, которому они были подвластны. Очень вероятно, что сыртынцы, без разрешения своего владыки, не смели проводить путешественников в страну Далай-ламы, а может быть, с другой стороны, они желали подслужиться своему князю, показав ему новых людей, да еще таких, от которых можно поживиться.

13 августа явился проводник, по имени Тан-то, весьма приличной наружности, даже франт. Вопреки своим собратьям, он каждый день умывался, чистил зубы и носил опрятную одежду. Впоследствии Пржевальский в числе подарков, сделанных Тан-то, включил и туалетные принадлежности, зеркало, мыло, ножницы и т. п.

Проходя по равнине, путешественники снова увидели мираж, столь обыкновенный в пустынях Монголии. Перед ними волновалось озеро, в котором отражались [161] соседние скалы. Передняя рамка берега обозначалась pезко, но вдали призрачная вода сливалась с горизонтом. Если мираж появляется недалеко, то ближайшие предметы кажутся висящими в воздухе. С переменою положения каравана изменяется положение и очертание обманчивого озера; оно то убегает, то появляется вновь сзади или с боков, то, наконец, совсем исчезает. Миражи чаще всего бывают весною и осенью; реже летом и еще реже — зимою.

Пройдя от Сыртына 305 верст, путешественники добрались 25 августа до озера Курлык-нор, на восточной стороне которого находилось местопребывание князя. Здесь они увидали принадлежавшие князю обширные поля, засеянные злаками, преимущественно ячменем. Путешественники попали в самый разгар жатвы. Мужчины и женщины срезали хлеб серпом без зазубрин, тут же молотили его и складывали в ямы, утрамбовывая их так, что разве один хозяин мог узнать место, где находится зерно.

Окрестности Курлык-нора изобилуют хармыком, которого нет ни в Тибете, ни по Тариму, ни на Лоб-норе. Этот кустарник, из породы крушиновых, дает сладко-соленую ягоду красного, вишневого, черного, розового и палевого цвета. Эти ягоды монголы сушат и в вареном виде прибавляют к дзамбе. Хармык любят также животные и птицы. Медведи ежегодно осенью спускаются с Тибета и в течение одного или двух месяцев откармливаются ягодами хармыка. Другое растение Цайдама — тамариск, есть древовидный кустарник яркозеленого цвета. В июне он покрывается метелками ярко розовых цветов, скученных на вершине кустарника. Издали эти заросли походят на сад. Тамариск доставляет хорошее топливо, а его ветви охотно едят верблюды, и эта пища им очень полезна, особенно при кашле.

Курлык-бейсе (Князь) не пожелал, чтобы путешественники приехали к нему, и явился сам. Невдалеке от бивака ему поставили юрту, где он переоделся в красное платье [162] с погремушками и явился в сопровождении свиты, человек в десять. Это был молодой человек лет 30, неумытый и грязный. На пальцах у него было множество колец, но самые пальцы были грязнее грязнейшего сапога. Свита князя была под стать своему повелителю.

После обычных приветствий и расспросов о благополучии пути Пржевальский завел разговор о баранах, верблюдах и проводниках, но бейсе на все отвечал отказом. Ему предложили подумать, и с тем расстались.

Немного погодя, Пржевальский отправился отдать визит князю, который вышел к нему навстречу и ввел его в свою дырявую юрту. Когда они уселись на красном войлоке, им подали чай с дзамбою, а возле князя поставили грязную баранью требушину с маслом, которую он брал пальцами и клал в чай себе и приближенным. Предложено было такое угощенье и гостю, но тот отказался.

Пржевальский возобновил переговоры, но и на этот раз они не привели ни к чему. Зато на другой день, когда явился бейсе, он был выгнан с угрозою, что если он не уступит добровольно, то его заставят уступить. Пржевальский по опыту знал, что с азиатами таким только путем и можно чего-нибудь добиться. И действительно: прогнанные из палатки курлык-бейсе и его приближенные уселись в некотором отдалении в кружок, посоветовались и объявили, что они согласны исполнить требования начальника, но что проводника они могут дать только до хырмы Дзун-засака, у которого Пржевальский уже был в 1872 и 1873 годах. Скрепя сердце пришлось согласиться. На другой день путешественники купили баранов, ячменя, причем князь явился в новой роли торгаша, стараясь обмануть насколько возможно. Когда он выбирал баранов и мерил зерно, казаки хохотали до упаду и без церемонии стыдили его, но он нимало не стеснялся, а после торжища пригласил казаков к себe в юрту, угощал их чаем и в то же время выпрашивал у них табак. Казаки тоже не стеснялись. Один из них [163] запел русскую песню, чем привел князя в такой во-сторг, что он сам подносил запевале чай и заставлял своих приближенных раскуривать ему трубку. На прощанье казак подарил князю горсть табаку, серебряный гривенник и случайно найденный в кармане завалявшийся кусочек сахару. Расстались полными друзьями.

Несмотря, однако же, на неожиданно разгоравшуюся дружбу с казаком, князь брал за все крупные цены, а верблюдов и совсем не пожелал продать. Присланный проводник оказался идиотом и, вероятно, нарочно был выбран такой, который не мог бы ничего рассказать русским. Таких идиотов-вожаков путешественники не раз получали и впоследствии.

До хырмы Дзун-засака было 120 в. Несмотря на 1 сентября, жар был довольно сильный, но ночью температура охлаждалась, и иной раз шел даже снег. Бывали частые вихри, по высоте и причудливости форм чрезвычайно напоминавшие Исландские гейзеры. В дневнике Пржевальского записан на этом переходе характерный случай. Около полудня к нему на руку села большая муха и ни за что не хотела улетать, хоть он и сгонял ее несколько раз. Он плюнул на руку. Муха с жадностью выпила слюну и улетела. Видно и насекомым, подчас, жутко приходится в безводной пустыне.

Сделав 42-х верстный безводный переход, экспедиция вышла на р. Булунгира, потом на р. Баян-гол и достигла хырмы Дзун-засака.

В трех верстах от хырмы, в местах уже знакомых, экспедиция разбила свой бивак, рассчитывая пробыть здесь 6 дней, чтобы заняться окончательным снаряжением в Тибет. Дзун-засак принял путешественников очень недружелюбно и прямо отказался дать проводника под предлогом, что его люди не знают дороги. Пржевальский понимал, что это чистая лож, так как ему было известно, что из Тибета в Хлассу ежегодно ходят караваны богомольцев и торговцев и что местные монголы служат им проводниками. Не теряя времени на переговоры, он объявил, что если князь не даст [164] проводника, то ему самому придется вести экспедицию. Напуганный князь пригласил на совещание соседа своего князька Барун-засака, и они решили дать проводника, но при этом заявили, что тибетцы получили известие о том, что русские хотят украсть Далай-ламу, и выставили большой отряд у подошвы гор Тан-ла. Пржевальский не обратил внимания на это заявление. и получил проводника которому обещано было за услуги 150 р. на наши деньги. Тут же ему было объявлено, что если он вздумает обманывать и заведет куда не следует, его немедленно расстреляют.

Для облегчения экспедиции, часть багажа оставлена была в хырме.

Глава V.

Урочище Дынсы-обо. — Климат Тибета. — Фауна Тибета. — Охота на антилоп. — Перевал через хребет Шуга. — Снежные бури. — Горы Куку-шили. — Перевал через хребет Думбуре. — Долина р. Мур-усу. — Дикий як. — Охота на яков.

С восходом солнца 12 сентября бивак у хырмы Дзун-засака был снят, и караван в 34 верблюда и 5 верховых лошадей двинулся к Тибету. Обогнув хребет Бурхан-Будда, экспедиция близ урочища Дынсы-обо поднялась на Тибетское плато. Высокое нагорье, известное под именем Тибета, представляет собою огромную столовидную массу, поднятую над уровнем моря на страшную высоту, от 13,000—15,000 футов, и окруженную разреженным воздухом, в котором “мускулы человека отказываются служить как следует" (Дневник Пржевальского).

Такое Колоссальное горное плато почти нигде в мире не встречается. За исключением немногих местностей, эта страна не исследована и совсем не известна для науки. В общем, весь Тибет по различию своего топографического характера, равно как и органической природы, может быть разделен на три, резко между собой [165] разнящиеся части: южную, к которой относятся высокие долины Инда, Сетледжа и Брамапутры; северную, представляющую сплошное столовидное плато, и восточную, заключающую в себe альпийскую страну, спускающуюся уступами во внутрь Китая.

Тибетский климат подвержен очень резким переменам: летом — здесь много влаги, в остальные времена года — сушь. Зимние и весенние морозы при бесснежии, частые бури, скудная почва и, наконец, разреженный воздух делают скверный Тибет неудобным для оседлой жизни человека. Зато здесь такое обилие зверей, что монголы прозвали страну эту “звериным царством".

“Мы", говорит Пржевальский, “вступили словно в иной мир, в котором прежде всего поражало обилие крупных зверей, почти вовсе не страшившихся человека. Невдалеке от нашего стойбища паслись табуны хуланов, лежали и в одиночку расхаживали дикие яки, в грациозной позе стояли оронго; быстро, словно резиновые мячики, скакали маленькие антилопы-ады. Не было конца удивлению и восторгу моих спутников, впервые увидевших такое количество диких животных".

При видe этой картины воображение невольно переносило путников в те первобытные времена, когда животные всего миpa так же мало были знакомы с царем природы и с его разрушительной силой.

Помимо отсутствия людей, привольная жизнь животных обусловливается еще обилием воды. Скудость же подножного корма вознаграждается обширностью страны, по которой травоядные животные кочуют с одного пастбища на другое.

Перелетные птицы, не встречая в Тибете лесов, здесь не останавливаются. Журавли одним махом переносятся через Тибет, мелкие пташки облетают нагорье и следуют иным путем. Зато здесь огромное количество хищников, выжидающих добычи.

Если верить китайским источникам, то Тибет не совсем безлюден. Внутри северного плато кочуют небольшие орды номадов, а на берегах озера Данграюм-чо [166] есть даже оседлое население, возделывающее ячмень на высоте 15,200 футов. Китайские летописи рассказывают также о царстве амазонок, существовавшем в северном Тибете в VI и VII веке христианской эры.

Появился царь природы, и мирная жизнь четвероногих была нарушена. На другой же день убито было 13 крупных зверей. Шкуры взяли в коллекцию, часть мяса для еды, а остальное бросили. Тут-то начался пир волков, воронов и грифов: в несколько часов от крупных животных не осталось и следа. В помощь четвероногим и пернатым хищникам явился какой-то монгол, видавший подвиги экспедиции в предыдущее путешествие. Он сообразил, что будет побито много зверей и что ему удастся поживиться. Монгол прятался за скалами и, подобно грифу, следил за охотой. Лишь только охотники, взяв шкуры и часть мяса, уходили, монгол вместе с волками и грифами набрасывался, на добычу, резал мясо, таскал его в ближайшее ущелье и прятал под большие камни. Он брал также бедряные кости, чтобы полакомиться мозгом. Наевшись, он ложился отдыхать. Тут-то и наткнулся на него один из казаков. Вообразив, что это вор, казак притащил его дрожащего и перепуганного к биваку, где разъяснилась вся суть дела. Монгол был отпущен и мот уже открыто разделять трапезу волков и грифов.

При таком обилии зверей значительно ослабевает интерес охоты. Охотник только сначала зарится на добычу, но, убив десятка два, три, делается совершенно рав-нодушным. Дикие яки еще прельщают отчасти тем, что зверь этот иногда бросается на охотника; следовательно здесь является интерес борьбы. Что же касается охоты за аркарами и медведями, то она, по трудности своей, всегда интересна. На одной из дневок Пржевальский набил целую кучу куку-яманов, почти не сходя с места. Вот как это случилось.

В ночь на 2б сентября выпал порядочный снежок и покрыл всю местность белою пеленою. Часов в 8 утра Пржевальский с тремя товарищами отправился на охоту. [168] Товарищи пошли в степь за антилопами, Пржевальский — в горы за куку-яманами. Блеск снега на солнце был так ослепителен, что почти невозможно было смотреть вдаль. Притом скалы гор сделались от снега весьма скользкими. Побродив немного, Пржевальский хотел уже повернуть назад, как вдруг заметил на вершине одной из скал куку-ямана. Загорелась охотничья страсть. Позабыв о скользкости скал, Пржевальский стал ползти вверх и из-за выступа скалы выстрелил в зверя. Куку-яман кубарем полетел в ущелье. Взобравшись на крутизну, с которой видно было ущелье, охотник взглянул вниз и обомлел от восторга. Под самыми ногами, не далее полусотни шагов, толпилось стадо голов в 40. Едва переводя дыхание, Пржевальский выстрелил и убил еще одного. Звери, не понимая в чем дело, сдвинулись плотнее. Второй выстрел уложил еще куку-ямана, который также полетел в ущелье. Ошеломленное стадо сделало несколько прыжков и остановилось. Охотник послал 3-ю, 4-ю, 5-ю пулю... После каждого выстрела куку-яманы, все еще не замечая врага, только прыгали на одном месте. Наконец звери бросились вдоль скалы, на другой поворот ущелья. На вершине, где стоял Пржевальский, ему стоило только повернуться, не двигаясь с места. Опять посыпались пули и, наконец, обезумевшее от страха стадо кинулось врассыпную, а счастливый охотник отправился к биваку, взял четырех товарищей и вернулся опять, чтобы снять шкуры с убитых животных; их оказалось восемь.

Незаметно подымаясь вверх, экспедиция достигла перевала через хребет Шуга, в 15,200 фт. высоты, и затем спустилась в долину реки того же имени. Эта долина, совершенно бесплодная, замечательна тем, что, пролегая между двумя Высочайшими хребтами, она тянется на протяжении более ста верст в прямом направлении, словно коридор пятиверстной ширины.

Перевалив через могучее нагорье Чюм-чю, путешественники застигнуты были метелью, снегом и морозами. Вьючные животные не могли найти себе корма, и верблюды [169] съели друг на друге несколько седел, набитых соломою. Отыскать аргал под снегом было очень трудно; тот, который находился, был мокрый и плохо горел. Приходилось сидеть в дыму или вовсе без огня мерзнуть при 9-ти градусном морозе. Проводник отказывался вести далее и повторял плаксивым голосом: “Худо впереди будет, худо!" Предполагая, что он говорит так по внушению Дзун-засака, Пржевальский приказал его наказать и повторил угрозу о расстрелянии. Но на этот раз проводник кажется не обманывал, а действительно не знал дороги, хоть и проходил он тут лет 15 тому назад.

Между тем погода разыгрывалась; снег продолжал идти, и морозы достигли 23°. Мимо бивака проходили целые стада зверей, направлявшиеся в южную и теплую долину Мур-усу; стало быть они предчувствовали зиму и уходили от нее. Проводник уверял, что, если экспедиция не вернется в Цайдам, она непременно погибнет, но Пржевальский и его спутники не хотели ничего слушать и, как один человек, решили идти вперед. Но куда? Сначала Пржевальский хотел было идти по следам зверей, но после передумал и решил направиться на юго-запад к горам Куку-шили, видневшимся впереди каравана.

Двинулись в путь. От невыносимо блестевшего снега у людей и животных разболелись глаза. Один баран совсем ослеп, и его пришлось зарезать без особой нужды в мясе. Верблюдам промывали глаза крепким чаем и спринцевали свинцовою примочкою. Казаки завязали себе глаза черною тряпкою, офицеры надели синие очки, но они мало помогали; свет проникал с боков. Монгол повязал себе лицо хвостом дикого яка.

Небольшими переходами в три дня добрались путешественники до гор Куку-шили. Здесь появились благоприятные признаки: медведи еще не ложились в зимнюю спячку, ящерицы шмыгали по оттаявшим прогалинам; попадались даже перелетные птицы.

Вскоре обнаружилось, что проводник завел экспедицию не туда, куда следует. Шли по кочковатым болотам, [170] поднимаясь и опускаясь по крутым скатам. Верблюды и лошади спотыкались, падали и, наконец, караван уперся в новые горы, замыкавшие долину. Преднамеренно ли проводник поступал таким образом или действительно заблудился — решить было трудно; во всяком случае он был бесполезен, и Пржевальский прогнал его, решившись разыскивать дорогу разъездами.

На сотни верст вокруг не было ни одного человеческого жилья, ни одной души человеческой. Только небольшая горсточка русских смельчаков, сильных волею, с упованием смотрела на будущее и бодро шла вперед.

Размыслив хорошенько, Пржевальский решил идти на юг, на р. Мур-усу, вверх по которой проходила караванная дорога в Хлассу. К общей радости, экспедиции очень скоро удалось выбраться из гор на равнину, за которою стоял хребет Думбуре. Посланные в разъезд, казаки привезли известие, что по направлению к горам Думбуре местность удобна для движения каравана; экспедиция двинулась туда.

Шли два дня совершенно благополучно, только на небольшой речке случилась задержка: лед не держал верблюдов, и пришлось прорубать в нем канал, стоя по колена в воде.

В горах Думбуре убиты были два великолепных медведя, из которых один красуется ныне в Зоологическом Музее Императорской Академии Наук в С.-Петербурге. Сало поступило в число продовольственных запасов и употреблялось с дзамбою вместо масла. Мясо же добывалось и употреблялось вдоволь, несмотря на уверения монголов, что на тибетских высотах подобная пища вредна. Наоборот, при постоянных трудах в пути, она прямо необходима. Оттого монгольские богомольцы нередко и умирают на пути в Тибет, что, при врожденном малосилии, еще постятся. В горах Думбуре, Куку-шили и Цаган-обо, также и на промежуточных равнинах, попадались следы караванных биваков. Найдены были также следы человека в виде высеченных на камне надписей и т. п. Сообщения китайских летописей оправдались. По наведенным [172] справкам впоследствии обнаружилось, что в этих местностях некогда кочевало отделившееся от тангутов племя голыков, которых в конце XVIII века сильно побили китайские войска. С тех пор небольшое число семейств, избегших истребления, бродит по Тибету и влачит жалкое существование.

Перевалив через главный хребет Думбуре и его отроги, экспедиция спустилась в долину р. Мур-усу, составляющую верховье знаменитой Голубой реки (Ян-цзы-цзяня), орошающей лучшую половину собственного Китая.

Там, где через Мур-усу проходит караванная дорога, река уже довольно широка, но дальше она еще шире и, после впадения реки Напчитай, ширина ее достигает 108 сажен. Течение реки быстрое, вода голубоватая, прозрачная. По берегам отличные пастбища, по которым бродят огромные стада зверей, в особенности диких яков.

Дикий як, известный древним под именем “поэфагус", водится в Тибете в большом количестве. По величине як после верблюда занимает первое место, а по красоте значительно превосходит его. Шерсть у него черная, под брюхом длинная, в виде бахромы; на хвосте — пушистая кисть. У молодых экземпляров тянется вдоль спины серебристая полоса. На покормке стадо ходит врассыпную, на отдыхе же ложится плотною кучею. Точно также оно сплачивается, заметив опасность, причем телята становятся внутри, а старейшие экземпляры выдвигаются вперед и стараются разузнать, в чем дело. При первом выстреле все стадо пускается на уход крупной рысью, а иногда и галопом. При беге животные наклоняют голову вперед, хвосты задирают кверху и мчатся без оглядки. Вообще же як ленив и неповоротлив, только нужда заставляет его передвигаться. Наевшись, он лежит или стоит неподвижно, точно истукан; даже голова остается в одном и том же положении по целым часам; одно пережевывание жвачки свидетельствует в это время, что зверь жив.

Места пастбищ и отдыха яков всегда сплошь покрыты пометом, который составляет единственное топливо в [173] здешних местах. Не будь помета диких животных и верблюдов, путешествие по азиатским пустыням было бы невозможно.

В течение двухдневной стоянки на Мур-усу путешественники отлично поохотились. В этом много помогали им две собаки, следовавшие за ними из Зайсана. Несмотря на свою непородистость, собаки эти так напрактиковались для охоты за зверями, что умели различать выстрел дробью по птице от выстрела пулею по зверю. В первом случае собаки, всегда следовавшие за караваном, настораживали уши и продолжали идти спокойно. Но лишь только раздавался отрывистый, словно щелкнувший орех, выстрел берданки, собаки в одно мгновение выбегали вперед и неслись за убегавшими зверями. Раненых антилоп они ловили очень удачно, но хуланов не любили, так как этот зверь быстр и поймать его трудно. Сильно усердствовали они в погоне за тяжелым яком, хватали его за хвост, за длинные лохмы волос или с лаем забегали вперед, стараясь всеми силами остановить зверя, что им и удавалось. Испуганный и рассвирепевший як останавливался с поднятым хвостом и наклоненными рогами, бросался то на ту, то на другую из собак, а те очень ловко увертывались и оставались невредимыми. Тем временем подоспевал охотник и, утвердив свою винтовку на сошках, начинал палить.

Як очень вынослив на рану и свалить его с ног весьма трудно. Охотник видит, как пуля попадает ему в кожу и выбивает из нее пыль, но як долго остается равнодушным к посылаемой ему закуске. Наконец, он приходит в ярость и бросается на охотника, но так нерешительно, что охотник всегда имеет возможность увернуться. Несколько раз як принимает боевую позу, пока не падает, ослабев от ран и потери крови. Собаки накидываются на мертвого зверя и теребят его, пока их не отгонят.

Однажды, охотясь за яками, Пржевальский попал в серьезную опасность. Встретив стадо яков и выстрелив несколько раз, он увидел, как один из них упал [174] и покатился по крутому снежному скату горы. Так зверь катился шагов сто, затем остался лежать неподвижно. Полагая, что он мертв, Пржевальский подошел к нему, но зверь вскочил и побежал по долине. Махнув на него рукой, охотник вернулся к раньше убитому яку, отрезал ему хвост и, заткнув его за пояс, отправился с этими трофеями к биваку, но по пути встретил раненого яка, который залег на равнине. Увидав охотника, зверь встал и сперва шагом, а потом рысью побежал прямо на него. Между тем у Пржевальского оставалось только два патрона, которыми он и пустил в яка. Зверь принял угрожающую позу и, пробежав немного, остановился с задранным хвостом и наклоненными рогами прямо против охотника. Будь зверь поумнее, он бы без всякого труда мог уничтожить своего врага. Як был так близко, что Пржевальский мог разглядеть его глаза, раны на груди и капавшую из них кровь. Он не на шутку испугался, на всякий случай вытащил из-за пояса яковый хвост и повернул берданку так, чтобы, в случае нападения зверя, ударить его по голове. Но что мог сделать подобный удар гигантскому черепу, который не пробивает штуцерная пуля! Минуты две враги стояли неподвижно друг против друга, но вот як поднял голову и опустил хвост. Заключив по этим признакам, что возбуждение зверя прошло, Пржевальский стал отступать и, отойдя шагов на двести, побежал, что было мочи, дав себе слово не ходить на звериную охоту без достаточного числа патронов.

Монголы страшно боятся дикого яка, и караван богомольцев, встретив в узком ущелье лежащего зверя, останавливается и ждет, пока он уйдет. Но так как животное доставляет много мяса (в среднем 25 пуд.), обжорливость монголов пересиливает их трусость, и они отправляются на охоту за яком целыми партиями. Наметив зверя, они стреляют в него залпом и прячутся. Таким образом повторяют по несколько раз. Зверь, пронизанный пулями, наконец издыхает. Мясо яка вкусно, но оно грубее, чем мясо быка или яка домашнего. Кроме [176] мяса, монголы берут сердце и кровь, которые они считают лекарством от внутренних болезней; кожу продают, а из длинных волос хвоста вьют веревки.

Глава VI.

По торной дороге. — Плато Тан-ла. — Ёграи. — Буддийское “обо". — Нападение ёграев. — Встреча с Дадаем. — Тибетские чиновники.

За Мур-усу экспедиция шла довольно долго по торной караванной дороге, рассчитывая, что так пойдет и дальше. Но эти надежды не оправдались. Дорогу замело песком, и пришлось снова делать разъезды. Путь был очень труден. От разреженного воздуха чувствовались головокружение, сердцебиение и сильный упадок сил. Не легче было и животным; четыре верблюда издохли, издохла и одна лошадь, а остальные едва волочили ноги. Пришлось четыре вьюка с звериными шкурами спрятать в одну из пещер Цаган-обо, где они благополучно и пролежали до возвращения экспедиции.

Тибет давал себя чувствовать негостеприимством своей природы; нередко встречались кости людей и верблюдов, а в одном месте путешественники наткнулись на труп монгола-богомольца, вероятно пешком пробиравшегося в Хлассу или может быть покинутого караваном по случаю болезни. Возле трупа лежали: посох, дорожная сума, глиняная чашка и мешочек с чаем. Пройдет немного времени, и трупом поживятся хищники пустыни, а кости засыплют пески, и ничто не будет напоминать новым богомольцам о печальной судьбе их собрата.

Вообще, летнее путешествие по Тибету затруднительно, как по случаю разлития больших рек, так и по неимению топлива. Аргал, смоченный дождями, негоден, а другого материала не имеется. Поэтому все караваны проходят здесь лишь осенью или зимою, а от марта до сентября движения между Синином и Хлассою почти не бывает. [178]

Подвигаясь довольно медленно вперед, караван снова напал на дорогу и поднялся на возвышенное и покрытое снегом плато Тан-ла, окаймленное снеговым хребтом того же имени. Вследствие своего крайне высокого положения, это плато находится еще в худших условиях, чем другие, болee низкие части Тибета, и тем не менee оно служит обиталищем человека. Здесь кочуют ёграи, принадлежащие вместе со своими собратьями голыками к тангутской породe.

Длинные, черные, косматые волосы, падающие на плечи, жидкие усы и бородка, очень смуглая угловатая физиономия, при этом грязная одежда, сабля за поясом, фитильное ружье за плечами, пика в руках и верховой конь — вот что прежде всего бросилось в глаза путешественникам. В противоположность приниженным монголам, ёграи выглядят самоуверенно, даже нагло, хотя они такие же трусы, как и большинство азиатов. Живут ёграи в черных палатках, которые стоят попарно или по нескольку вместе. Грабежи караванов составляют специальное и весьма выгодное занятие ёграев. Они караулят перевал через Тан-ла и, отобрав у путешественников часть денег и вещей, отпускают их по добру по здорову. Если же караван многочислен и хорошо оберегается, ёграи или удаляются, или сговариваются с голыками, приходящими с Голубой реки, для совместного нападения. Так, в 1874 г. эти разбойники, в числe 800 человек, напали на караван китайского резидента, возвращавшегося из Хлассы в Пекин и везшего, кромe разных вещей, 300 пудов золота. Не помог резиденту и конвой в 200 солдат. Одних разбойники убили, других разогнали, резидента обобрали, а в наказание за сопротивление сломали его носилки, и несчастный должен был продолжать путешествие верхом, не имея о верховой езде ни малейшего понятия.

Голыки такие же разбойники, как и ёграи, но поле деятельности их шире. В поисках добычи они доходят до Цайдама; караваны на их пути попадаются чаще, а потому и пожива для них легче. [179]

Увидав путешественников, несколько ёграев подскакали к ним, приняв их за богомольцев. Но по дальнейшем рассмотрении разбойники убедились, что это люди совсем иной породы, да еще такие, которые их не боятся. [180] Вследствие этого, они не только не сделали нападения, но еще очень любезно показали дорогу, за что получили от казаков несколько щепоток табаку.

На следующий день опять встретились ёграи, но эти, вероятно, были предупреждены товарищами, потому что удивления не выказывали, а, напротив того, вели себя очень нахально, просили показать им ружья и что-то между собою бормотали.

На самой вершине перевала стояло буддийское “обо" — место молитвы, кругом унизанное веревочками с прикрепленными к ним разноцветными тряпочками. Ветер колеблет тряпочки, и в это время, по мнению туземцев, повторяются написанные на них молитвы. На кучах камней валяются головы диких и домашних яков. Каждый буддист, проезжая здесь, считает долгом оставить какое-нибудь приношение: камень, кость, прядь волос от коня или верблюда. Путешественники положили на “обо" пустую бутылку, которой впоследствии там не оказалось. Достигнув перевала на абсолютной высоте 16,700 ф., путешественники сделали залп из берданок и прокричали “ура". Они искренно радовались своему успеху. Семь слишком месяцев они шли от Зайсана сюда, боролись со всевозможными невзгодами, одни, без проводника, и все-таки попали на настоящий путь, не сделав при этом крупных отклонений.

День перевала 7 ноября 1879 г. ознаменовался весьма крупным событием, а именно — нападением ёграев. Ёграи однако ж не сразу решились напасть на невиданных путешественников, но малочисленность последних ободрила их, и они приступили к делу. Семь или восемь человек верхами следовали за караваном и, увидев, как путешественники разбили свой бивак, проехали мимо него и исчезли. Немного погодя, приехало к биваку человек 15 под предлогом продажи масла. Пока шла торговля, один из ёграев украл у переводчика Абдула складной нож. Когда Абдул стал требовать свой нож обратно, ёграй ударил его по руке саблей, но просек только шубу не поранив руки. Другой ёграй бросился на Абдула [182] с копьем, но прапорщик Роборовский успел схватить это копье и сломать его. Несколько человек вступили в рукопашную с казаками, остальные полезли на скалу, чтобы оттуда стрелять в путешественников. Все это сделалось так быстро, что путешественники едва успели схватить свои винтовки. Пржевальскому не хотелось стрелять по дикарям, но когда на отряд посыпались камни, ловко пущенные из пращей, и просвистело несколько пуль, приказано было сделать залп, который не замедлил произвести желаемое действие. Ёграи разбежались, потеряв четырех убитыми и нескольких ранеными.

К ночи путешественники устроили себе род укрепления и выставили караульных. Они видели, как ёграи ездили по ближайшим гребням гор, и слышали их воинственные крики; очевидно готовилось отмщение. Незавидно было положение путешественников: горсточка европейцев в 12 человек против целой орды дикарей! Грубая физическая сила на стороне последних; у европейцев — сила нравственная; она-то и победила.

На следующий день, лишь только взошло солнце, экспедиция привела себя в боевую готовность и двинулась в путь. Впереди лежало ущелье, которое заняли конные ёграи, а несколько стрелков уселись на скалах. Все это отлично было видно в полевой бинокль. Другая конная партия расположилась на скате горы, против только что снятого бивака, третья — сгруппировалась сзади, вероятно с тем, чтобы напасть на экспедицию с тыла или отрезать ей отступление. Последнее было совершенно лишнее, так как сзади, со стороны Цайдама, лежал путь в 700 верст и пройти его с усталыми верблюдами было немыслимо для экспедиции. Ей оставалось только двигаться вперед; другого исхода не было.

Лишь только караван тронулся, ёграи, которых было человек 60—70, пришли в движение. Версты две они ехали на одной линии с караваном, все приближаясь. Когда они подвинулись шагов на 700, Пржевальский скомандовал: пли! и 12 пуль ударились в ближайшую кучку ёграев. Не успели они опомниться, как последовал другой залп, [183] а за ним третий. Разбойники бросились в гору врассыпную и слезли с коней вероятно для того, чтобы ими прикрыться. Тем временем отряд прицелил берданки и выстрелил залпом в партию, стоявшую при входе в ущелье. Однако, пули не долетали до ёграев и взрыли песок впереди их лошадей. Следующий залп был удачнее и разбойники пустились на уход. Надо было воспользоваться благоприятной минутой и спешить пройти ущелье; некогда было считать, сколько погибло неприятелей.

Посланы были солдаты осмотреть гребни, но они никого не нашли. Партия, засевшая на скалах, не пожелала, вероятно, испытать на себе силу европейских ружей и убралась по добру по здорову. Пройдя короткое ущелье, путешественники вышли на равнину, где могли считать себя в безопасности.

Вскоре, по выходе из ущелья, отряд напал на целую группу минеральных ключей. Самый сильный из них выходит из подножия скалы, внутри которой слышится постоянный глухой шум, клокотанье и мерные удары как бы молотом. Сбоку лежит отверстие в роде трубы, откуда выходит удушливый пар. Ключи здесь довольно многочисленны и разнообразны. Одни бьют фонтаном фута на 3 или на 4 вверх, другие выходят маленькими струйками, третьи с шипением вырываются из земли или клокочут в яме, словно в чаше. Прежде, говорят, сюда собирались больные и устраивали стойбища, но ёграи и голыки всех разогнали, и приезд на минеральные воды прекратился.

Спустившись с Тан-ла и переправившись через реку Сан-чю, путешественники встретили монгола Дадая, старого знакомого из Цайдама, который сообщил им, что тибетцы решились не пускать к себе русских. Прошел слух, что pyccкиe хотят похитить Далай-ламу, и этому слуху все поверили. По словам Дадая, возбуждение в Хлассе было страшное; и стар и мал кричали: не пустим русских; пусть они сначала перебьют всех нас и потом уже войдут в город. Везде выставлены были пикеты, а на границе Далай-ламы собрана милиция. Туземцам, [184] под страхом смерти, запрещалось входить в переговоры с путешественниками и продавать им что бы то ни было. Дадай и сопровождавшие его ламы состояли при депутации из китайских чиновников, которым поручено было снять допрос с путешественников. Эти чиновники, прибывшие вслед за конвоем, держали себя очень вежливо и вошли в юрту только по приглашению. На их расспросы Пржевальский отвечал, что цель экспедиции чисто научная, что русские никаких враждебных намерений не имеют и что сам богдыхан согласился пустить их в Тибет. При этом Пржевальский показал пекинский паспорт и прибавил, что удерживать его никто не имеет права. Несмотря на все эти объяснения, чиновники объявили, что непременно должны послать гонца в Хлассу, и экспедиции волей-неволей пришлось дожидаться. Этот отдых впрочем был не лишний, как для людей, так и для животных. Экспедиция осталась на месте, а чиновники уехали в ближайшую деревню Напчу, чтобы там ожидать ответа из Хлассы.

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия Н. М. Пржевальского в Восточной и Центральной Азии. Обработаны по подлинным его сочинениям М. А. Лялиной. СПб. 1891

© текст - Лялина М. А. 1891
© сетевая версия - Тhietmar. 2007
© OCR - Петров С. 2007
© дизайн - Войтехович А. 2001