Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ПУТЕШЕСТВИЯ Н. М. ПРЖЕВАЛЬСКОГО

В ВОСТОЧНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Монголия и страна Тангутов.

Глава I.

Из Кяхты до Пекина. — Урга. — Кутухта. — Пустыня Гоби. — Фауна луговой части пустыни Гоби. — Великая стена. — Город Калган. — Прибытие в Пекин.

В январе 1870 г. Пржевальский вернулся в Петербург совсем иным человеком; двухлетнее путешествие положило на него отпечаток. Оно приучило его обдумывать свои действия и рассчитывать каждый шаг. Общение с природой и, в особенности охота, выработали в нем гибкость и настойчивость в преодолении препятствия. Он привез с собою богатый научный материал и роскошные коллекции, в которых заключалось много новых, дотоле неизвестных видов растений и животных. Академия наук и Императорское Географическое Общество встретили путешественника очень сочувственно. В марте месяце Николай Михайлович сделал несколько сообщений в собрании Географического Общества об Уссурийском крае, его флоре и фауне и об инородческом населении. Взрыв рукоплесканий после каждого чтения красноречиво свидетельствовал о сочувствии общества.

Занимаясь описанием своего путешествия и печатанием его, Пржевальский в то же время подготовлял почву для новой экспедиции.. Заявив себя столь блистательно, он мог раcсчитывать на успех своего ходатайства, что и не замедлило совершиться. Представленный им план путешествия в центральную Азию был одобрен, Высочайшее разрешение исходатайствовано, требуемые суммы ассигнованы и Николай Михайлович стал собираться в путь. [71]

Молодой Ягунов, сопутствовавший Пржевальскому в путешествии по Уссурийскому краю, был помещен в Варшавское юнкерское училище. Отрывать его от занятий Николаю Михайловичу не хотелось, и он выбрал другого спутника, подпоручика Алексопольского полка, Пыльцова, бывшего своего ученика.

По прибытии Пыльцова в Петербург Пржевальский двинулся в Иркутск с тем, чтобы оттуда проехать в Кяхту и потом в Пекин для получения паспорта, без которого по местностям, подвластным Китаю, нельзя было сделать ни шагу.

Уже в Кяхте, пограничном нашем городе, ясно обнаружились признаки иного склада жизни. По улицам тянулись вереницы верблюдов, двигались загорелые скуластые [72] монголы и важно шествовали китайцы с болтающимися по спинe косами.

Наняв монгола, который должен был перевести путешественников до Калгана в 40 суток, Пржевальский, Пыльцов, казак и переводчик-бурят двинулись из Кяхты 17 ноября 1870 г. Вещи шли на семи верблюдах, а офицеры ехали в местном двухколесном экипаже, похожем на гроб, который тащил верблюд. В подобном экипаже приходилось лежать и притом головою к вознице, чтобы ноги не очутились выше головы. “Тряска в такой телеге невообразимая", писал Пржевальский, “маленькая кочка или камешек попадет под колесо, встряхнет так, что едва жив останешься".

Через неделю по выезде из Кяхты путешественники добрались до Урги, отстоящей от Кяхты на 300 верст.

Город Урга, главный пункт северной Монголии, имел до 30,000 жителей. В нем несколько кумирен, и в одной из них, Майдари, помещается, на возвышении, идол, в [73] форме сидящего и улыбающегося человека. Эта статуя сделана из вызолоченной меди, имеет до 5 сажен вышины и весит 8,000 пудов.

В Урге и во всей Монголии, вместо денег, употребляется кирпичный чай, который для этой цели распиливается на мелкие кусочки. Цена товара так и определяется числом чайных кирпичей, например, баран от 12—15 кирпичей, верблюд от 120—150 и т. д. Разумеется, употребляются и деньги, преимущественно китайские, но они здесь редки.

В Урге целая треть населения состоит из лам, т. е. лиц, принадлежащих к духовному сословию. Здесь же живет Кутухта, земной представитель божества. Этот Кутухта, по Ламайскому учению, никогда не умирает, а только обновляется смертью. Душа его переходит в [74] новорожденного мальчика и является людям. Возрожденный Кутухта, обыкновенно, отыскивается по указанно буддийского первосвященника, Далай-ламы, живущего в Тибете, с большим торжеством привозится в Ургу и тщательно воспитывается ламами.

Урга — город чрезвычайно грязный; особенно отвратительны здесь кладбища, где трупы не зарываются, а бросаются на съедение собакам и хищным птицам. Ургинские собаки до того привыкли к подобной поживе, что в то время, когда труп несут на кладбище, вместе с родственниками за покойником непременно следуют собаки, часто из его собственной юрты.

Местность от Кяхты до Урги довольно живописна. Она покрыта лесистыми горами и богата водою. Леса эти памятны тем, что в них охотился Канхи, современник Петра Великого, лучший из императоров Манчжурского дома, энергичный, любознательный, весьма уважавший европейцев.

За Ургою начинается обширная пустыня Гоби, которая тянется до окраины Китая. Между лесистой местностью и собственно пустыней, безводной и бесплодной, лежит степная полоса, покрытая прекрасною травою. Здесь часто встречаются юрты кочующих монголов; в особенности много их вблизи дороги. Последнее обстоятельство объясняется тем, что эти бедняки пользуются кое-чем от проходящих караванов.

Пустыня Гоби производит на путешественника тяжелое, подавляющее впечатление. На расстоянии тысячи верст от Урги до Калгана приходится видеть одну и ту же желтоватую равнину или черные гряды скал. Редкие юрты, заменяющие станции, и при них колодцы только и нарушают однообразие.

Путешественники делали по 40—50 верст в день, развлекая себя охотою. В особенности много перестреляли они воронов. Еще за Кяхтою Пржевальский заметил, что вороны подлетали к верблюдам, садились на вьюки и затем, отлетая в сторону, что-то тащили в клювах. Оказалось, что эти нахалы расклевали мешок с провизией и [75] оттуда таскали сухари. Спрятав добычу в стороне, вороны снова возвращались за поживою. Во время остановок приходилось зорко следить за хищниками. При малейшем недосмотре, они таскали все, что попадалось: мясо повешенное для просушки, съестные припасы и даже шкурки птиц, препарированные для чучел. Так как шкурки препарируются с помощью мышьяка, то вороны дорого поплатились за свою жадность.

На степной полосе Гоби водятся жаворонки — прекрасные певуны. Китайцы очень любят их пение и держат в клетках. Эти жаворонки имеют ту особенность, что они отлично передразнивают других птиц и часто вставляют их напевы в мелодии собственной песни.

Из млекопитающих, свойственных луговой части Гоби, интересны два характерных вида: пищуха и дзерен. Пищуха, или оготоно, принадлежит к породе грызунов, хотя ростом не больше крысы. Этот зверек чрезвычайно любопытен. Зачастую можно видеть, как его головка высовывается из норки и разглядывает подходящего [76] человека или собаку. Подпустив к себе шагов на десять, пищуха прячется в норку, но скоро любопытство берет верх над страхом, и зверек снова показывается из норки. Оготоно очень запаслив. Осенью он собирает траву, просушивает ее и складывает в стожки, весом от 5—10 фунт.

Этим сеном он выстилает свои норки, им же и питается. К сожалению, очень часто его труды пропадают даром, и монгольский скот поедает сделанные запасы. В таком случае, бедный зверек должен всю зиму перебиваться иссохшею травою, которую находит вблизи своей норки.

Дзерен, из породы антилоп, очень красивый, умный зверек, и до того чуткий и быстрый, что победа над ним нелегко достается охотнику. Монголы, у которых нет порядочных ружей, убивают дзерена из засады или делают из колючей травы, [77] дырисун, род башмаков, которые и разбрасывают по степи. Попадая в такой башмак, дзерен накалывает ногу и ему уже трудно убежать от охотника.

Развлекая себя охотою, путешественники достигли, наконец, того горного хребта, по которому тянется знаменитая китайская стена. Эта стена сложена из больших камней. Основание ее шире, чем вершина, вышиною она сажени в три. Верх стены украшен кирпичными зубцами, а на более высоких пунктах сложены квадратные башни. Великая стена тянется на 5000 верст и в иных местах за нею идет еще внутренняя стена и даже две. Со стороны Пекина выстроено еще три добавочных стены, которые лежат на расстоянии 3—4 верст одна от другой и боками своими примыкают к главной постройке. [78]

Перевалив за великую стену, путники увидали под ногами своими роскошно возделанные долины Китая. Можно было подумать, что они мгновенно перенеслись в заколдованное царство, так много было разницы между тем, что они видели впереди, и тем, что осталось позади. Скучная и бесплодная Монголия с жестокими морозами и холодными ветрами сменилась цветущими долинами с почти весенней погодой, несмотря на конец декабря. Такая перемена только и объясняется тем, что Китай огражден с севера высокими горами. При выходе из гор на равнину стоит го-род Калган. Он запирает проход через Великую стену и составляет важный пункт торговли Китая с Монголией. Здесь живет много русских комиссионеров, занимающихся транспортировкой чая в Кяхту. Некоторые китайцы, ведущие торговые сделки с русскими, коверкают русский язык. “Шибко твоя мастер стреляй еси", говорят они. Или: “Твоя люди — наши люди одали, хорош еси, Пэ-лин, Фа-гуа худо еси". Это значит: твои соотечественники все равно что китайцы — хороший народ, англичане и французы худые.

Тотчас за стенами ущелье Гуан-гоу расширяется и носит хотя и дикий, но очаровательный характер. Горные ручьи и водопады бьются здесь по камням, а под нависшими скалами виднеются фанзы, виноградники и фруктовые сады. От города Нань-кэу считается только 50 верст до Пекина. Пекин не понравился Пржевальскому. “Грязь и вонь невообразимая", писал он на родину, “жители льют все помои на улицу, и здесь постоянно можно видеть, идя по улице, орлов, сидящих то справа, то слева. Прибавьте ко всему этому, что здесь всех европейцев в глаза и за глаза называют не иначе как “ян-гуйза", т. е. “заморский чорт", так что, проходя по городу, обыкновенно слышишь громкие приветствия такого рода".

“Иначе как с нагайкой ходить здесь невозможно", прибавляет Пржевальский в письме к матери. “Только сим российским орудием можно вразумить чересчур навязчивых нахалов, в особенности нищих, которые все ходят здесь совершенно нагие." [79]

Так описывал Николай Михайлович Пекин и единственно, что доставило ему удовольствие, это то, что в китайском университете читали географию по его курсу.

Глава II.

Снаряжение в дальнейший путь. — Выступление из Пекина. — Озеро Далай-норы. — Палы. — Охота в горах Сумахада на аргали. — Трудность топографических работ. — Монголы.

Запасшись китайским паспортом, путешественники стали собираться в дальнейший путь. Чтобы не быть в зависимости от туземцев относительно средств передвижения, они купили 7 вьючных верблюдов и двух верховых лошадей. Кроме того, сделали большой запас оружия и охотничьих снарядов. Последнее необходимо было не только ради личной защиты, но и ради продовольствия себя охотою, так как можно было предвидеть, что туземцы нередко будут отказывать ненавистным европейцам в съестных припасах, в надежде донять непрошенных гостей голодом.

Принадлежности для препарирования чучел и растений как-то: пропускная бумага, доски для прессования, пакля для набивки чучел, гипс, квасцы и проч., заняли 4 ящика. Рублей 300 было употреблено на мелкие галантерейные товары в том расчете, чтобы в случае надобности можно было разыгрывать роль купцов. Провизия состояла из ящика коньяку, пуда сахару и двух мешков с просом и рисом. Снарядившись таким образом и имея при себе ничтожную сумму в 460 р., Пржевальский пустился в экспедицию рискованную и опасную. Он поставил себе целью посетить столицу Далай-ламы Хлассу, куда не проникал ни один европеец. Предполагалось пройти через Куку-Хото в Ордос и далее к озеру Куку-Нор.

25 февраля 1871 года маленькая экспедиция выступила из Пекина. Ровно через месяц путешественники прибыли к озеру Далай-нор и в ту же ночь могли любоваться великолепною картиною травяного пожара. Еще с [80] вечера замелькал огонек далеко на горизонте, и спустя часа два-три он разросся в огромное пламя, быстро подвигавшееся по широкой степной равнине. Небольшая гора, расположенная как раз в средине пожара, вся залилась огнем, словно громадное блестящее здание, выдвигающееся из общей иллюминации. Столбы дыма, освещенные пожаром, высоко поднимались к мрачному небу и освещали его багровым светом.

Такие палы здесь, как и на Уссури, производятся для уничтожения прошлогодней сухой травы.

В окрестностях Далай-нора водится интересная птичка, бланжевый чеккан, который, подобно монгольскому жаворонку, передразнивает других птиц и передразнивает очень мило; то он пищит коршуном, то трещит сорокою, то поет жаворонком; иногда даже пытается подражать ржанию лошади. [81]

В горах Сумахада Пржевальский впервые встретил аргали, особый вид дикой козы. Аргали очень красивое животное, в особенности когда оно стоит одиноко на сторожевом посту. После полудня стадо, обыкновенно, ложится отдыхать и высылает сторожа на возвышенность. Так как туземцы плохие охотники, то аргали не напуганы. Они зачастую пасутся вместе с домашним скотом и с ним же ходят на водопой. Выстрел поражает стадо ужасом. Оно со всех ног бросается в противоположную сторону и, немного отбежав, останавливается посмотреть, где опасность. Иногда животные стоят так долго, что охотник опять успеет зарядить ружье. Монголы говорили Пржевальскому, что если повысить какую-нибудь принадлежность одежды, то звери долго будут стоять на месте, рассматривая диковинку. И действительно, Пржевальскому удалось остановить убегавшее стадо, повесив на шомпол, воткнутый в землю, красную рубашку.

Аргали чрезвычайно ловок и крепок. Он прыгает со скалы сажен в 5 и становится прямо на ноги.

Одна из важных задач путешествия, съемка местности, производилась везде с большими затруднениями. Недоверчивые туземцы враждебно смотрели на эти операции, и приходилось постоянно хитрить с ними. В особенности надо было соблюдать осторожность по поводу карт. Все сделанные в течение дня съемки Пржевальский отмечал в записной книжке и уже ночью, в палатке, наносил их на карту.

Проводнику, который был в то же время и шпионом, искусно втирали очки. Для этой цели его познакомили с биноклем, и он, в простоте душевной, не различал его от буссоли. Когда Пржевальский наводил буссоль для производства съемок, проводнику говорили, что он высматривает в бинокль зверей и птиц для охоты.

Кипячение воды для определения абсолютной высоты местности производилось открыто, и монголов уверяли, что это молитвенный обряд русских.

Однажды Пржевальскому удалось прослыть пророком. Он вспомнил, что в конце июля бывает много [82] падающих звезд, и возвестил собравшейся толпе, что сегодня с неба будут летать звезды. Так как пророчество оправдалось, то монголы этой местности стали относиться к Пржевальскому с особенным уважением, и ему удалось, без помехи, делать астрономические наблюдения, необходимые для определения местности.

Пограничные с китайцами монголы — народ очень несимпатичный; они вороваты, пронырливы и корыстолюбивы. Нужно иметь ангельское терпение, чтобы вступать с ними в какую-нибудь сделку. Положим, необходимо купить барана — вещь, кажется, простая. Но если вы пойдете к монголу и сразу предложите вашу цену, хотя бы и хорошую, то из 10 раз девять — не купите животного. Монгол тотчас заподозрит, что его хотят надуть, и откажется от продажи. Необходимо вести дело по общепринятому порядку: сесть рядом с продавцом, пить чай, расспросить о здоровье его скота (первая вежливость) и выслушать длинный рассказ о том, как нынче все худо и как, в особенности, дороги бараны. Затем выходят из юрты, покупатель ощупывает барана, потом возвращаются в юрту и снова пьют чай. В антрактах идут взаимные уверения в дружбе, похвалы животному со стороны хозяина и критика со стороны покупщика. Часа через два торг кончается; продавец спускает пониже рукав халата, покупатель засовывает туда руку и по условному пожатию пальцев устанавливается цена товару. Самая лакомая и ценная часть барана — это курдюк, который у хорошего барана весит от 8 — 12 ф. Китайские князья и вельможи только эту часть и едят. Спросить у человека, сколько весит курдюк его баранов, или у путешественника, на кого он оставил свое стадо — считается верхом любезности.

Монголы очень суеверны и всяких примет у них без числа. В облачную погоду, напр., по их поверьям, ничего нельзя продать, и если монголка соблазнится деньгами и продаст молоко, она просит вынести его из юрты под полою, чтобы небо не видало содеянного преступления. Впрочем, монгольское молоко можно пить [83] только в крайности, так как монголы очень нечистоплотны, вымя коров и посуду никогда не моют. Пржевальский видал не раз, как монгол, привезший молоко на рынок, замазывал крышку и носок кувшина свежим коровьим пометом, чтобы молоко не расплескалось.

Туземцы, как и все азиаты, назойливы и неделикатны. На остановках они врывались в палатку, приставали с расспросами и, под предлогом желания купить что-нибудь, перерывали товар и ничего не покупали. Убедившись, что с этим народом ласковое обращение ни к чему не ведет и. что оно принимается за слабость и трусость, Пржевальский принял начальнический тон, довольно резкий, и нашел, что такой прием гораздо скорее ведет к цели. Иногда, впрочем, и это не помогало. Случалось, что туземцы так враждебно относились к путешественникам, что не хотели показывать им дороги, и экспедиции приходилось плутать наудачу, делая по нескольку десятков верст крюку.

Путешествие по густонаселенной местности было очень неприятно. В деревнях поднималась суматоха, шум, гвалт. Одни лезли на заборы, другие на крыши; собаки с громким лаем бросались на Фауста, собаку Пржевальского; испуганные лошади брыкались, коровы мычали, свиньи визжали, куры с кудахтаньем и хлопаньем крыльев убегали на задворки. Если приходилось останавливаться, чтобы расспросить о дороге, туземцы толпами окружали: путешественников, осматривали, ощупывали, надоедали вопросами, а сами толком ни на что не отвечали.

Глава III.

От хребта Сума-Хада до Инь-шаня. — Желтая река. — Легенда о происхождении Инь-шаня. — Ордос. — Легенды о Чингис-Хане. — Одичалый скот. — Жары.

От хребта Сума-Хада, лежавшего в 318 в. от Калгана, Пржевальский и его спутники быстро прошли до Инь-шаня, который высокою отвесною стеною тянется по [84] берегу Хуан-хэ — Желтой реки. Леса Инь-шаня малорослы и корявы, но зато луга великолепны и вид с вышины удивительный. Желтая река течет под самыми ногами, а далеко за нею виднеются пески и степи Ордоса.

О происхождении Инь-шаня, по местному Муни-ула, туземцы рассказывают следующую легенду. Лет тысячу тому назад в Пекине жил Кутухта, который очень дурно себя вел. Богдыхан велел его арестовать, но Кутухта ушел из-под ареста и отправился в Тибет. Он дошел до Хуан-хэ, но здесь китайцы не согласились перевезти его на другую сторону. Рассвирепев, Кутухта ушел на Алтай и, сорвав огромный кряж, привя-зал его к стременам своей лошади и потащил к Хуан-хэ, чтобы, бросив кряж в реку, затопить всю окрестность. Будда заступился за жителей и приказал Кутухте оставить привезенный кряж на берегу. Кутухта послушался, но перевернул кряж задом наперед, так что северная сторона стала южною и наоборот. Поэтому на Муни-ула лесов больше на южном склоне, тогда как на других горах они растут в большем обилии на северной стороне. Рассказывают еще, что в этих горах есть окаменелый слон и где-то зарыта большая куча ямбового серебра (Лучшее китайское серебро, из которого отливают слитки весом в 50 лан. Лан равняется нашим 7—8 золотникам. 11 лан составляют наш фунт. Десятая часть лана называется цян, 1/10 цяна — фын. Есть еще чохи — мелкая монета из сплава меди с цинком), которая охраняется злыми духами и потому взять этот клад невозможно. Серебро лежит в огромной яме, закрытой чугунною дверью с небольшим отверстием, сквозь которое виден клад. Некоторые смельчаки ухитрялись зимою опускать в яму мясо для того, чтобы к нему примерзли ямбы; но лишь только начинали тянуть за веревку, примерзший слиток тотчас же отпадал и вытащить его из заколдованного места не было никакой возможности.

По выходе из гор путешественники направились к востоку долиною, лежащею между Ин-шанем и левым [85] берегом Хуан-хэ. Эта долина густо населена китайцами и превосходно обработана.

В городке Боуту пришлось вытерпеть Пржевальскому немало неприятностей. Местные власти тотчас же отобрали у него паспорт и понесли показывать мандарину, а тем временем он и его товарищи не знали куда деться от назойливых китайцев, желавших поближе рассмотреть невиданных “ян гуйзов". Наконец, вернулись чиновники и пригласили путешественников к мандарину, причем отобрали оружие. Мандарин, в красном одеянии, ожидал их в дверях фанзы. Переводчик-монгол, увидав такого важного начальника, бросился на колени. Пржевальский же и спутники его раскланялись по-европейски. Пригласив гостей в свою фанзу, мандарин приказал подать чаю и начал обычный допрос и застращиванье. Зная, что в Китае без взяток нельзя ступить ни шагу, Пржевальский подарил мандарину часы и тотчас же получил желаемый пропуск. На возвратном пути от мандарина толпа опять окружила путешественников, не обращая внимания на полицейских, которые своими длинными косами, как плетью, стегали на обе стороны, чтобы очистить путь.

Переезд на другую сторону Желтой реки совершился на плоскодонных баркасах. Борты этих баркасов довольно высоки, а сходней не имеется, так что люди и животные должны шагать через этот барьер. Много было возни с верблюдами. Трусливые животные ни за что не хотели идти в воду, тем более лезть на барку. Человек десять китайцев, вооруженные доской, упирали ее в зад животного и толкали его изо всех сил. Другие китайцы, стоя на баркасе, старались втащить веревками передние ноги верблюда. Верблюд орал во все горло, плевался (признак сильного гнева), но все-таки попадал на баркас. Здесь его тотчас же укладывали и привязывали.

Переправившись через Хуан-хэ, путешественники очутились в Ордосе, обширной территории, лежащей внутри северного изгиба реки. В древние времена Ордос был [86] добычею различных завоевателей, сменявших друг друга. В настоящее же время он признает над собою власть китайцев.

В Ордосе, более чем где-либо, сохраняется память о Чингис-хане. Интересны народные легенды о встрече Чингис-хана с русским и о будущем его воскресении. Однажды Чингис-хан, охотясь в горах Муни-ула, встретился с русским охотником. “Давно ли ты охотишься и много ли убил?" спросил Чингис-хан русского. — Охочусь я уже много лет, а убил только одного волка. — “Как так!" воскликнул завоеватель. “За это время я убил уже несколько сот зверей". — “Но мой волк был особенный", отвечал русский. “Он ежедневно съедал по десяти других животных и, убив его, я сделал больше пользы, нежели ты".— “Если так, то ты молодец", заключил Чингис-хан. “Пойдем в мою юрту, я подарю тебе, что хочешь".

Однажды Чингис-хан, воюя с одним из монгольских князей, увел в плен его жену. Прекрасная невольница сильно тосковала о муже и, улучив удобную минуту, ушла. На берегу Хуан-хэ она насыпала холм и спряталась за ним; но погоня открыла ее и она, не видя средств к спасению, утопилась в Хуан-хэ, которая зовется также Хатун-гол, т. е. барыня-река.

Еще интереснее легенда о будущем воскресении Чингис-хана. Прах его, по словам монголов, лежит под желтым шелковым балдахином посреди кумирни и покоится в двух гробах: одном серебряном, другом — деревянном. Тут же находится и его оружие. Чингис-хан лежит точно спящий, хотя никто из рассказчиков этого не видел. Каждый вечер ему ставят жареного, барана, и к утру он его съедает. Со дня его смерти прошло 650 лет, а до воскресения осталось 350. Умирая, Чингис-хан определил время своего воскресения через тысячу лет после смерти. К этому же времени в Китае воскреснет богатырь, с которым Чингис-хан сразится, победит и выведет свой народ в Халху, коренную родину монголов. [87] На южном берегу Хуан-хэ путешественники встретили одичавший рогатый скот, брошенный монголами при нашествии дунган (Дунгане — окитаившиеся магометане). Удивительно быстро эти отупевшие от продолжительного рабства создания приобрели привычки диких животных. Коровы лежат в кустах, скрываясь от людей, и только ночью выходят на пастбище. Заметив человека или почуяв его по ветру, стадо пускается удирать без оглядки. Молодые животные, родившиеся на воле, отличаются резвостью и ловкостью, незнакомою нашим телятам. Монголы полагают, что такого скота в Ордосе до 2000 голов. Водились тут и одичалые овцы, но теперь они все истреблены волками. Бродят также и одичалые верблюды, но в небольшом числе. Владея скверным оружием, монголы охотиться на этот скот не могут, но Пржевальскому удалось убить двух быков, что обеспечило его продовольствием надолго. Пока сушилось нарезанное на длинные полосы мясо, путешественники занимались ловлею рыбы. В пересохшем рукаве Хуан-хэ уцелели омута, в которых держалось много рыбы и в самое короткое время налавливалось пуда три карпов и сомов. Выбрав лучшие экземпляры, остальную рыбу выпускали на свободу.

Августовские жары сильно утомляли путешественников. Хотя они и вставали с рассветом, но укладка вещей, вьюченье верблюдов, приготовление и питье чаю отнимали часа два времени и приходилось двигаться в путь, когда солнце уже порядочно поднималось на горизонте. Около полудня оно жгло невыносимо; пустыня накалялась как печь, голова болела и кружилась, пот лил градом. Казаки, большие охотники до песен, смолкали и весь караван, люди и животные шли, понуря голову, едва передвигая ноги. Если удавалось набрести на колодец, путники останавливались на отдых. Собрав аргалу (сухой верблюжий помет), разводили огонь и варили чай. После чая занимались собранными по дороге растениями, препарировали птиц, а Пржевальский, если позволяли обстоятельства, [88] работал над картой. Тем временем варился суп из дичи, настрелянной по пути, и часа через два путника с волчьим аппетитом накидывались на обед. С каким нетерпением все ожидали вечера, когда благодетельная прохлада спускалась на землю и можно было свободно вздохнуть. Варили кашу и чай, пригоняли лошадей и верблюдов и, утомленные трудами дня, засыпали богатырским сном.

Глава IV.

Южная часть нагорья Гоби Ала-Шань. — Город Дынь-юан-ин. — Гыген. — Аудиенция у гыгена. — Обратный путь в Пекин.

Под именем Ала-шаня известна южная часть нагорья Гоби, к западу от среднего течения Хуан-хэ. Это дикая беcплодная пустыня, на сотни верст покрытая сыпучими песками. Только по местам виднеется скудная растительность, состоящая из немногих видов уродливых кустарников и нескольких пород трав. Из первых замечательны: саксаул и сульхир. Саксаул растет на голом песке деревом в 10 — 12 футов. Древесина его дряблая и для поделок не годится, но канделяброобразные ветви очень смолисты и отлично горят.

Трава сульхир может быть, без преувеличения, названа даром пустыни. Она также растет на голом песке и ее мелкие семена доставляют вкусную и питательную пищу. Урожай сульхира бывает хорош в дождливое лето; в засуху же он пропадает, и тогда Ала-шаньские монголы голодают круглый год.

Для добывания семян монголы собирают сульхир, обмолачивают его, семена поджаривают и мелют, получая, таким образом, вкусную муку, которую заваривают чаем. Траву скармливают скоту, и он ее очень любит.

14 сентября путешественники прибыли в город Дынь-юан-ин, резиденцию Ала-шаньского князя. За целый переход от города навстречу экспедиции выехали три [89] чиновника, которые спросили путешественников: не миссионеры ли они. Получив отрицательный ответ, чиновники начали, дружески жать им руки и объявили, что миссио- неров князь ни за что не пустит в город. Поближе к городу высланы были другие три чиновника, уже для почета, которые и проводили путешественников в отведенное для них помещение. [90] Дынь-юан-ин лежит в 15 вер. к западу от средней части Ала-шаньских гор и в 80 — от большого китайского города Нин-си в провинции Ган-су. Местный князь владеет Ала-шанем на правах средневекового феодала и состоит в родстве с богдыханом. По происхождению он монгол, но совершенно окитаившийся. Князю было лет за сорок, он был довольно красив, но очень бледен, вследствие курения опиума. Из троих взрослых сыновей его только старший, наследник, носил титул князя. Остальные сыновья — простые дворяне. Второй сын попал в гыгены, т. е. святые (вторая степень после ку-тухты), а младший, Сия, не имел никаких занятий. Титул и имя гыгена, как он сам написал в дневнике Пржевальского, очень трудно выговорить:

“Алаша-ин Цин-ван Хешун-уон Саин Батаргу-локчи Сумэ Ном-он Хан Джамцуванджил".

Гыген был красивый юноша 21 года, с живым пылким характером, но совершенно испорченный поклонением, которое обыкновенно воздают гыгенам верующие.

В то же время молодой принц очень утомлялся ролью святого и искал развлечений. По целым дням он ездил с ватагою лам травить лисиц в окрестностях города и в загородном саду своем постоянно стрелял птиц. Хотя подобное занятие и не подходило к сану гыгена, но подвластные ему ламы не смели и заикнуться об этом. Даже в отлучке бедный гыген не имел покоя. Однажды, охотясь с Пыльцовым, он просил прогнать всех своих поклонников, которые ходили гурьбою и пугали птиц. По случаю дунганского восстания гыген сформировал из лам отряд в 200 человек, вооружил их английскими ружьями, привезенными из Пекина, и посылал против разбойников, которые часто грабили в пределах Ала-шаня.

Сия был очень похож на брата и даже удалее его. Он терпеть не мог ни книг, ни научных занятий и обожал войну, охоту и верховых лошадей. На охоте, которую устроили для гостей оба брата, Сия показал себя таким отличным наездником, что во время скачки за [91] лисицей далеко оставил за собою всех своих спутников.

По монгольскому этикету, к путешественникам прежде всего допущены были младшие сыновья князя; через пять дней наследник и только через восемь дней они могли увидать самого князя, да и то только потому, что они были “настоящие" русские. Надо заметить, что монголы всех европейцев крестят русскими: русский — француз, русский — англичанин, и воображают, что все эти народы подвластны Цаган-хану, т. е. белому Царю. [92] Всему семейству князя пришлось сделать подарки; об этом еще за городом спрашивали выехавшие навстречу чиновники. Пржевальский подарил князю часы, наследнику — бинокль, двум младшим — разные мелочи, в том числе охотничьи принадлежности и порох. Князья, в свою очередь, оказывали путешественникам много внимания: посылали им целые возы арбузов, яблок и груш; однажды прислали целый китайский обед, состоявший из множества кушаний. Ответные подарки были также довольно ценные. Князь прислал пару лошадей, мешок ревеню и голову русского сахару, попавшего сюда из Кяхты. Младшие же, князья, от себя, подарили Пржевальскому — серебряный браслет, а Пыльцову — золотое кольцо. С этими молодыми людьми путешественники часто охотились и проводили у них целые вечера, беседуя иногда до глубокой ночи. Беседа, конечно, велась через переводчика. Молодые князья вели себя совершенно непринужденно; смеялись, шутили и дело доходило иногда до разных игр и гимнастических упражнений. Гыген и Сия с лихорадочным любопытством расспрашивали о Европе, тамошней жизни, людях, машинах, железных дорогах и пр. То, что они слышали, казалось им сказкою и пробуждало сильное желание все это видеть собственными глазами.

Вместе с князьями, а иногда и один, приходил к Пржевальскому лама Сорджи. Этот лама, большой краснобай, рассказывал много интересного. Он сообщил, что у буддистов есть обетованная земля, какой-то сказочный Шамбалынь, в который они все со временем переселятся. Этот Шамбалынь лежит где-то на северном море и в нем очень много золота. Хлеб родится там необыкновенной величины; бедных совсем нет, Со дня предсказания о переселении прошло уже 2050 лет, осталось ждать всего 450 лет.

Есть где-то, по словам Сорджи, счастливый гыген, которому свыше дано право посещать Шамбалынь. Его конь стоит постоянно оседланный и в одну ночь переносит своего господина в обетованную землю и обратно. Этому гыгену и предназначено перевезти буддистов в [93] Шамбалынь; только перед этим предстоит еще много раз возродиться. “Шамбалынь — это остров", прибавил Сорджи, и “там правит королева, после смерти мужа". На замечание Пржевальского, что Англия тоже остров и там тоже правит королева (Виктория, ум. 1902 г.), Сорджи заключил: “Ну, так это и есть Шамбалынь".

Перед аудиенцией у князя лама спросил Пржевальского, как они будут приветствовать его повелителя, по-своему или по-монгольски, упадут на колени. Полу-чив ответ, что приветствовать будут по-европейски, лама стал просить, чтобы хоть один казак преклонил колено, но и в этом ему было отказано.

Свидание происходило в 8 часов вечера в фанзе князя. В красиво убранной приемной горели стеариновые свечи, поставленные в нейзильберских подсвечниках и висело зеркало, приобретенное в Пекине за дорогую цену. Угощенье состояло из фруктов, орехов, пряников и русских паточных леденцов со стихами на билетах.

После обычных приветствий князь сказал, что с тех пор, как существует Ала-шань, в нем не был еще ни один русский и что он сам видит этих иностранцев в первый раз и очень рад их посещению. Потом он начал расспрашивать об обычаях, нововведениях, усовершенствованиях. Он слышал, что для снятия фотографии в аппарат кладут жидкость человеческих глаз. Он уверял, что для этого миссионеры выкалывают глаза китайским детям, почему народ возмутился и умертвил их. Пржевальский раньше еще слышал, что народ, подстрекаемый ламами, недовольными проповедью миссионеров, вырезал 20 французов и трех русских, подвернувшихся случайно. Предлогом к резне послужила басня, которую князь принимал за истину.

Во все время аудиенции младшие князья стояли у дверей и, пользуясь тем, что отец их не видит, все время школьничали: делали знаки, гримасничали и толкали казака и переводчика. [94] Аудиенция продолжалась около часа, и князь, очень любезно простившись с путешественниками, предложил им поохотиться в Ала-шаньских горах. Он дал и провожатых, которым, без сомнения, было поручено наблюдать за иностранцами.

Пржевальский был в полном восторге. В течение двух недель он убил оленя, трех горных баранов и кабаргу, не считая множества птиц, среди которых был замечательный экземпляр ушастого фазана.

От Дынь-юан-ина до озера Куку-нора, предмета стремлений Пржевальского, оставалось всего 600 верст, т. е. 20 дней пути, и тем не менee Николай Михайлович не мог туда идти за недостатком средств. Девятимесячная экспедиция стоила уже 3,300 р., да 12 павших верблюдов можно было оценить в 1000. Несмотря на бережливость даже скупость, у Пржевальского, по приходе в Ала-шань, оставалось менее 100 р. Хороший барыш дали привезенные с собою мелочи: иголки, зеркала, позументы и пр. К сожалению, вещей этих взято было мало, а потому и вырученная сумма оказалась незначительною. С такими деньгами идти дальше было невозможно, приходилось вернуться в Пекин и оттуда, уже с новым запасом, пуститься далее.

Простившись очень сердечно с молодыми князьями и дав им на память свои карточки, Пржевальский и Пыльцов с спутниками покинули Ала-шань 15 октября. До Калгана было 1200 в., которые приходилось делать по нагорной Монголии при морозах и ветрах, столь обыкновенных в этой местности осенью. Вскоре по выходе из Ала-шаня Пыльцов заболел тифом и к довершению всех зол потерялись верблюды. Пришлось остановиться и посвятить несколько дней на поиски, которые ни к чему не привели, так как верблюды оказались украденными. Уцелел один верблюд, больной, но и тот издох, что не помешало китайцам соблазниться его мясом и дать за него 25 снопов хорошего сена. Без этого сена издохла бы и единственная лошадь, для которой ни за какие деньги нельзя было достать продовольствия. [95]

Прикупив еще лошадь, Пржевальский послал казака и монгола в Куку-хото купить верблюдов, и только после прибытия последних экспедиция могла двинуться далее, потеряв, при невольной стоянке, 17 дней.

Как раз накануне Нового года путешественники [96] прибыли в Калган, где были встречены с большим радушием соотечественниками, русскими купцами. По собственному сознанию, Пржевальский, как ребенок, всему радовался и чуть не плакал.

Оставив в Калгане своих спутников, Николай Михайлович поехал в Пекин, чтобы запастись средствами и новым китайским паспортом.

“Десятимесячное путешествие по пустыням Монголии закончено", писал Пржевальский на родину. “Мы обошли огромное пространство от озера Далай-нор до реки Хуан-хэ и далее через Ордос и Ала-шань до северной границы провинции Гань-су — всего более 3500 в."

Глава V.

Возвращение в Калган. — Соглашение с караваном тангутов. — Следы Дунганского восстания. — Город Даджин. — На горах Гань-су. — Домашние яки. — Прибытие в кумирню Чейбсен.

Генерал-майор Влангалли, русский посланник в Пекине, принял Пржевальского с большой предупредительностью и оказал участие и поддержку. Он выхлопотал ему прибавку, часть денег выдал авансом, и Пржевальский мог снарядиться довольно прилично и запастись оружием в достаточном количестве. Кроме того, он купил руб. на 600 разных мелочей, которые надеялся сбыть с барышом в Ала-шане.

Упаковав и отправив в Кяхту коллекции, Пржевальский написал отчет о своем десятимесячном путешествии и стал собираться в путь. Два ненадежных казака были заменены новыми, из которых Дондок Иринчинов, бурят, оставался верным спутником Пржевальского во всех его путешествиях.

Вернувшись в Калган, Пржевальский роздал новоприбывшим казакам оружие и стал упражнять их в практической стрельбе. Китайцы, никогда не видевшие скорострелок, только покачивали головами, глядя на проделки “заморских чертей". Иные рассыпались в похвалах. [97]

Наученный опытом, Пржевальский, на этот раз, снарядился гораздо лучше, чем прежде. Для караула он купил монгольскую собаку Карзу, все время сопровождавшую экспедицию и оказавшую ей много услуг. Только с Фаустом никак не могла ужиться Карза, и вообще замeчено, что европейские собаки никогда не дружатся с монгольскими, как бы долго они ни жили вместе.

Утром 5 марта 1872г. Пржевальский выступил из Калгана с намерением пробраться в Тибет и дойти до Хлассы. Денег у него было всего 174 р. (Дубровин, стр. 147), но он шел вперед смело и не задумываясь.

В конце мая путешественники пришли снова в Дынь-юан-ин и привезли князю и его семье подарки: князю — большой двухсторонний плед и револьвер, наследнику — такой же плед и микроскоп, младшим — по скорострельному пистолету с тысячью патронов. Этими ценными подарками Пржевальский надеялся расположить в свою пользу Ала-шаньских владетелей, от которых вполне зависело его дальнейшее следование на Куку-нор.

Действительность, однако, не оправдала ожиданий. Со стороны князя путешественники далеко не встретили такого радушия, как в предыдущем году. Князь, под предлогом нездоровья, не захотел даже принять их, а через своего наперстника Сорджи всячески старался отклонить от дальнейшего путешествия.

Гыген и Сия продолжали видеться с Пржевальским. Его мундир генерального штаба, привезенный из Пекина, произвел большой эффект. Они рассматривали этот мундир до мельчайших подробностей и окончательно убедились, что Пржевальский очень важный чиновник, доверенное лицо самого Государя. Николай Михайлович не оспаривал этого мнения, так как оно было ему выгодно и с титулом царского чиновника совершил остальное путешествие.

Случайно узнав, что в городе находится караван тангутов (соплеменников тибетцев), которые идут в [98] кумирню Чейбсен, находящуюся в пятидневном расстоя-нии от Куку-нора, Пржевальский очень обрадовался. В этих тангутах он находил надежных проводников до неведомой местности. Обрадовались и тангуты, узнав, что к ним примыкает партия людей хорошо вооруженных. Но князь, почему-то встревоженный этим соглашением, всячески пытался его расстроить, и только после долгих проволочек, настойчивости со стороны Пржевальского и содействия молодых князей путешественникам удалось двинуться в путь.

Везде, по пути, встречались следы дунганского восстания; деревни были разорены, всюду валялись человеческие скелеты, даже в колодцах.

У меня до сих пор мутит на сердце", пишет Пржевальский, “когда я вспомню, как однажды, напившись чаю из подобного колодца, мы стали поить верблюдов и, вычерпав воду, увидали на дне гнилой труп человека". От Дынь-юан-иня караван шел сперва на юг, а потом повернул на запад, на город Даджин, лежащий в пределах провинции Гань-су. Караванные тангуты сильно надоедали путешественникам своим любопытством и бесконечными расспросами, но приходилось вооружиться терпением и отвечать им; иначе трудно было бы сохранить с ними добрые отношения. Относительно научных работ, съемок и коллекций, возбуждавших подозрительность дикарей, приходилось всячески изворачиваться. О растениях говорили, что они нужны для коллекций, метеорологические наблюдения производились будто бы затем, чтобы узнать погоду. Чрезвычайный эффект произвело предсказание Пржевальского о дожде, сделанное на основании непонятных для дикарей показаний барометра.

Придя в Даджин, путешественники крайне были удивлены приветствием китайских солдат на ломаном русском языке: “здаластуй, како живешь"? Оказалось, что эти солдаты только что пришли из Манчжурии, с берегов Амура. В Даджине нашлась и другая редкость: превосходные булки, печеные на дрожжах. Ни прежде, ни после, таких булок не встречалось, так как китайцы едят [99] пресный хлеб. По слухам искусство печь булки также завезено с Амура.

20 июня экспедиция и караван ушли из Даджина и поднялись на горы Гань-су, где встретили обилие лесов и роскошные луга. Караванным тангутам везде мерещились дунгане, и их опасения разыгрались чрезвычайно смешным эпизодом. Увидав небольшую кучку людей, тангуты приняли их за дунган и, ободренные их малочисленностью, погнались за ними и начали стрелять им вслед. Одного из них удалось поймать, и он оказался китайцем. Решено было казнить пленника по приходе на место, а чтобы он не убежал, его привязали за косу к хвосту верблюда. Когда остановились на отдых, китайца привязали к вьюку и на глазах у него начали точить саблю, которою собирались рубить ему голову. Между ламами шел, тем временем, спор: казнить пленника или миловать. Когда же сварился чай, ламы принялись угощать им китайца, и он пил, как ни в чем не бывало. Кончилось тем, что его помиловали и отпустили на свободу.

В области Гань-су, на берегу реки Тэтунг-гол, путешественники впервые увидели стадо домашних яков и черные палатки тангутов, по типу похожих на цыган.

У кумирни Чертынтон путешественникам, по случаю болезни казака Чабаева, пришлось простоять пять дней, и они принуждены были расстаться с тангутским карава-ном. Богатая растительность окрестных гор возбудила в Пржевальском желание поближе познакомиться с этой местностью, и он решил съездить в кумирню Чейбсен за 70 верст, оставить там лишний багаж и вернуться для исследования гор. В первых числах июля он прибыл в кумирню Чейбсен.

Эта кумирня, куда буддисты ходят на поклонение, расположена на холмистой площади, за рекою. Она состоит из главного храма и множества пристроек. Главный храм квадратной формы, сделан из кирпича; кровля, покатая на обе стороны, крыта золоченою медью. С южной стороны находятся три двери и помост, куда ведут несколько ступенек. Внутри храма, посредине восседает Будда, из [100] золоченой меди, в две сажени вышиною. Перед кумиром постоянно горит лампа и стоят большие томпаковые сосуды с водою, водкою, рисом и ячменною мукою. По трем стенам кумирни, в шкапах, помещается множество мелких божков от 1—2 фт. Bce идолы делаются в городе Долон-норе и развозятся по кумирням. Вокруг здания идет галерея, расписанная грубыми изобра-жениями богов и героев. Здесь фантазии нет конца: змеи, черти, различные страшилища — все это перемешано во всевозможных формах и положениях. На решетке, окружающей галерею, расставлены небольшие железные урны, куда влагаются молитвы, писанные на бумаге. Усердные верующие, не довольствуясь одним изустным чтением молитв, в то же время вертят урны, чтобы вдвойне умилостивить бога.

Оставив всю лишнюю кладь в Чейбсене и навьючив только самые необходимые вещи на мулов и двух лошадей, Пржевальский 10 июля отправился обратно в горы, лежащие по обе стороны среднего течения реки Тэтунг-гола и доселе никем не исследованные.

Благодаря обилию влаги, растительность здесь великолепная. Встречается, между прочим, особый вид березы с красною корою. Летом эта кора отпадает и висит клочьями. Она так тонка, что туземцы употребляют ее для завертывания, как бумагу. Кроме красной рябины, водится еще белая, у которой ягоды — как алебастровые. Из кустарников замечательны: двухсаженный жасмин, сплошь залитой пахучими цветами, шиповник красный и белый; крыжовник с большими желтыми, но кислыми ягодами; жимолость, дающая продолговатые, синие, съедобные ягоды; черная смородина, малина, кизил и облепиха в 15 фт. вышины. Разнообразие видов так велико, что перечислить их нет возможности. Между прочим, здесь растет наша гусиная трава (potentilla anserina), доставляющая съедобный корешок, который отваривают и едят с маслом и рисом. По вкусу это что-то среднее между фасолью и орехами.

На вершине горы Гаджур, в скалистой котловине, [102] лежит небольшое озеро, почитаемое святым. Много тангутов ходит сюда на богомолье. Живущий там гыген рассказывал путешественникам, что однажды он видел, как из глубины озера поднялась сивая корова и, поплавав на поверхности, снова опустилась в глубину. С тех пор озеро стало пользоваться еще большим почетом.

В течение месячной экскурсии в горы к Пржевальскому несколько раз присылали гонцов из Чейбсена с просьбою поскорей вернуться, чтобы защитить население от набегов дунган. И действительно, только что экспедиция вернулась в Чейбсен, дунгане исчезли, как будто их и не было (Восстание магометанского племени дунган охватило в начале шестидесятых годов прошлого столетия все западные владения Китая. Если бы инсургенты действовали умело, они могли бы наделать много вреда китайцам.

За три года до прихода Пржевальского несколько тысяч дунган осадили кумирню Чейбсен и принялись ломать стену ломами. Когда приходило время пить чай, они преспокойно оставляли осаду и удалялись в свой лагерь, а тем временем осажденные успевали поправить повреждения и сходить за водой, находящейся в ручье вне ограды. Так осада и кончилась ничем).

По стране уже успели разнестись слухи об искусстве русских в стрельбе. Туземцы говорили друг другу: “с этими людьми не страшны и разбойники. Вот мы и с двумя тысячами человек запираемся в кумирне, а они, четверо, стоят в поле и никто не смеет их тронуть. Подумайте сами, разве простые люди могут это сделать. Нет, русские наперед все знают и их начальник непременно великий колдун или великий святой".

Только благодаря такой репутации можно было достать проводников-монголов, которые все ужасные трусы. Перед отправлением на Куку-нор эти проводники ни за что не хотели двинуться в путь, пока Пржевальский не погадает, в какой день лучше выступить. Николай Михайлович ухватился за этот случай, чтобы определить широту Чейбсена. Монголы смотрели на его операции с вытаращенными глазами, и, когда он объявил им, что надо [103] подождать, они стали гадать по-своему, и также вышло, что не следует торопиться. Такая проволочка была на руку Пржевальскому, которому нужно было время, чтобы отправить свои коллекции в Чертынтон, как место более безопасное от дунган. 23 сентября путешественники с проводниками, наконец, двинулись в путь.

Приходилось идти по горным тропинкам, занятым дунганами, со стороны которых путешественники два раза подверглись нападению, но, благодаря храбрости, а главное превосходному европейскому оружию, разбойники были напуганы и обращены в бегство. Наконец, 12 октября экспедиция дошла до Куку-нора, на берегу которого и разбила свои палатки.

“Мечта моей жизни исполнилась", писал Пржевальский. “То, о чем недавно только мечталось, теперь превратилось уже в осуществленный факт! Правда, такой успех был [104] куплен ценою многих тяжких испытаний, но теперь все пережитые невзгоды были забыты, и в полном восторге стояли мы с товарищем на берегу великого озера, любуясь на его чудные, темно-голубые волны".

Глава VI.

Тангуты. — Их жизнь и обычаи. — Озеро Куку-нор. — Легенда об этом озере. — Дикие ослы. — Отношение жителей к Пржевальскому. — Встреча с китайским послом. — Голубая река.

Одноплеменные тибетцам тангуты занимают гористую область Гань-су, Куку-нор, восточную часть Цайдама и бассейн верхнего течения Хуан-хэ, распространяясь к югу до Голубой реки. По своему наружному виду тангуты резко отличаются от китайцев и монголов и, как уже сказано, напоминают цыган. Они высоки, широкоплечи; волосы, борода и усы у них черные; глаза тоже черные и не косо прорезанные, нос прямой, иногда орлиный, иногда вздернутый, лицо продолговатое, смуглое, скулы мало выдающиеся. Мужчины бреют голову, оставляя одну косу, женщины волос не бреют, но разделяют пробором и заплетают в бесчисленное множество косичек, вплетая в них ленты, бусы и другие украшения. Кроме того, женщины румянятся китайскими румянами, а летом соком земляники.

Одежда мужчин и женщин почти одинакова. Халат до колен из синей китайской дабы, сукна или овчины, сапоги, а на голове — широкополая войлочная шляпа. Во всякое время года правый рукав непременно спущен, так что рука и часть груди с этой стороны голые; белья не полагается. Щеголи делают на халатах оторочку из барсовой шкуры и носят в левом ухе серьгу. Женщины спускают на спину широкое полотенце, отделанное раковинами, и носят бусы.

Живут тангуты в черных палатках, сделанных из редкой, как сито, ткани, вытканной из шерсти яков. В местностях, богатых лесом, строят бревенчатые избы самого примитивного устройства. [106]

Домашний скот тангутов — яки и бараны. Владетели стад в несколько тысяч голов — не редкость. Но и эти богачи, по образу жизни, ничем не отличаются от своих бедных собратий.

Характерным животным тангутской земли является длинношерстый як. Это животное требует сочных пастбищ с обилием воды, так как оно любит купаться и хорошо плавает. Переплыть быструю реку, ради собственного удовольствия, ему нипочем. Ростом як с нашего быка, цветом черный, иногда с белыми пятнами. Несмотря на вековое рабство, як сохранил достаточно буйный нрав. Движения его быстры и ловки. В раздраженном состоянии он опасен для человека. Как домашнее животное, як в высшей степени полезен: он не только доставляет шерсть, превосходное молоко и мясо, но употребляется и для перевозки тяжестей. Правда, нужно большое искусство и терпение, чтобы завьючить яка, но зато он, с кладью в 5—6 пд., отлично идет по высоким и крутым горам и по самым опасным тропинкам. Верность и твердость его шага изумительны. Як лепится по таким карнизам, где едва бы мог пробраться дикий козел или баран. Молоко яков превосходного вкуса и густо как сливки, масло желтого цвета и по качеству гораздо выше коровьего. Тангуты ездят на яках даже верхом. Сквозь ноздри животного продевается толстое деревянное кольцо, за которое привязана веревка, заменяющая узду.

Окружность озера Куку-нор равняется 300—350 верстам, хотя эта цифра гадательна. Туземцы говорили, что нужно две недели для обхода его пешком и 78 дней для объезда на лошади. Берега извилисты, вода солона и негодна для питья. В западной части озера, верстах в 20 от берега, лежит скалистый остров, на котором построена кумирня и живут десять лам.

По преданию, это озеро находилось прежде в Тибете, на том месте, где стоит теперь Хласса, и попало сюда следующим образом: во времена очень отдаленные один из тибетских царей вздумал построить храм Будде. Несколько тысяч людей трудились целый год, и вдруг [107] храм, почти уже достроенный, провалился. Так повторилось три раза. Испуганный царь обратился к одному из гыгенов для разъяснения причины такого явления. Гыген объявил, что причина известна только одному отшельнику, местопребывания которого никто не знал. Искали, искали и, наконец, нашли седого старика, который объявил, что храмы рушатся потому, что под этой местностью находится подземное озеро. Разгневанный болтливостью отшельника, Будда излил свой гнев на него и на всю страну. Он перенес подземное озеро из Тибета и затопил всю окрестность. Много погибло людей и скота, но погибло бы и больше, если бы Будда не сжалился и не повелел [108] огромной птице принести утес и заткнуть им отверстие, из которого вода лилась неудержимо. Эта скала и есть тот остров, на котором стоит кумирня.

В куку-норских степях водится дикий осел или хулан, по-монгольски джан. Он походит на мула, но красивее его. Цвет шерсти его на спине светло-коричневый, на животе чисто белый. Хуланы ходят стадами в 10—15, а иногда и в 50 голов. Зрение и чутье у них превосходны, а потому убить их весьма трудно. Хулан очень крепок и с перебитой ногой бежит очень долго.

Слухи о необыкновенном могуществе Пржевальского опередили его и успели уже достигнуть Куку-нора. Говорили, что появилось четверо каких-то невиданных людей и между ними один великий святой, который идет в Хлассу, чтобы познакомиться с великим святым востока. В особенности возросла слава Пржевальского, когда узнали, что он бесстрашно проходит по местностям, занятым разбойниками, куда в то же время не решался проникнуть посланник, везший подарки богдыхану, хотя его сопровождал большой конвой. Наибольшим уважением проникались те, которые видели действие европейских ружей. Рассказы о могуществе русского святого переходили из уст в уста и достигали таких размеров, что целые толпы монголов и тангутов приходили поклониться не только путешественникам, но и их ружьям, а местные князья несколько раз привозили к Пржевальскому своих детей, прося его наложить на них руки и этим знамением благословить на всю жизнь. В одном месте, при проезде путешественников, толпа человек в 200 стала на колени по обеим сторонам дороги и молилась на них. Множество народу приходило погадать не только о предстоящей судьбе, но и о домашних делах: о пропавшей скотине, об украденной трубке и о тому подобном.

Обаяние Пржевальского было настолько велико, что харатангуты, постоянно разбойничавшие на Куку-норе, не только не решались напасть на его караван, но даже переставали грабить в тех местах, где он проходил. Монгольские князья не раз являлись с просьбою защитить их от [109] разбойников и приказать последним возвратить награбленный скот. Уходя в Тибет, путешественники оставили в Цайдамe мешок с дзамбою, и местный князь, принимая его на хранение, говорил, что он будет стеречь его [110] от грабителей. Действительно, когда, спустя три месяца, путешественники возвратились к тому же князю, он подарил им двух баранов в благодарность за то, что в течение этого времени в его округе не показывался ни один грабитель из боязни украсть что-либо, принадлежащее русским. Монголы тщательно подбирали всякий хлам, выброшенный русскими, и в особенности листки старых книг, которые они собирались показывать, как охранные грамоты, полученные от русских.

Нелепейшим рассказам о всемогуществе русского святого не было конца. Говорили, что в случае нападения ему стоит сказать слово, и тысячи солдат являются мгновенно, чтобы сражаться за него. Уверяли, что он может нагонять бурю и снег, напустить болезни на людей и скот и т. д.

Отправляясь в экспедицию, Пржевальский захватил с собою инструмент доктора Бауншейдта, состоящий из пучка иголок, делавших посредством пружины уколы на коже, смазываемые каким-то маслом. Впоследствии он убедился, что это лечение — шарлатанство, но на азиатских дикарей такая машинка производила большое впечатление. На обратном пути Пржевальский подарил эту штучку одному монгольскому князю, который сейчас же начал упражняться, делая операции кровопускания своим совершенно здоровым подданным.

На Куку-норе путешественники познакомились с тем самым посланником, который вез подарки от Далай-ламы богдыхану. Он оказался человеком очень любезным, предлагал свои услуги в Хлассе и уверял, что Далай-лама очень будет рад видеть русских и окажет им самый радушный прием. С грустью слушал Пржевальский эти сладкие речи, страшно сожалея, что не может воспользоваться предлагаемыми услугами. Будь у него 1,000 лан, а не сто, — и может быть его заветная мечта стала бы действительностью.

Перевалив через невысокий кряж, составляющий отрог южно-куку-норского хребта, Пржевальский вступил в Цайдамские равнины, где, после непродолжительного отдыха, [111] нанял проводников и отправился за хребет Бурхан-будда.

Равнины Цайдама ограничены с севера куку-норскими горами, с юга тибетским хребтом Бурхан-будда. На западе же Цайдамские равнины уходят безграничною гладью за горизонт и тянутся до самого озера Лоб-нора. Эти равнины, бывшие вероятно дном огромного озера, представляют сплошное болото, дно которого до того пропитано солью, что эта соль местами лежит толстою корою наподобие льда.

Два с половиною месяца (в 23 ноября 1872 года по 10 февраля 1873 г.), проведенные в пустынях северного Тибета, были одним из самых трудных периодов экс-педиции. Приходилось бороться с морозами, непогодами и пыльными бурями, составляющими характерную черту тибетской зимы. Такие бури начинаются обыкновенно легким ветром, который постепенно усиливается и, наконец, достигает страшной напряженности. Небо начинает ceреть от поднятой вверх пыли, солнце заволакивается и наступает такая тьма, что среди дня нельзя даже отличить очертания гор. Пыль, песок и мелкие камешки крутятся в воздухе, точно снег во время метели. Пыль залепляет глаза, а верблюды, отпущенные на покормку, несмотря на голод, возвращаются и ложатся.

Замечательно, что как бы ни сильна была буря, но к закату солнца она вдруг стихает, точно под влиянием сверхъестественной силы. В это время вся атмосфера кажется окрашенною в желтый цвет.

10 января экспедиция дошла до Голубой реки (Ян-цзы-цзян), далее которой на этот раз Пржевальский не проникал во внутрь Азии.

“Здесь почти на каждом шагу", писал Николай Михайлович, “попадаются огромные стада яков, диких ослов, антилоп и горных баранов. В день можно убить 10, даже 20 крупных животных; но мы убили всего 76 зверей, потому что били их для шкуры или для еды, а не для счета. Притом же никогда не преследовали раненых, а брали только убитых наповал. Да и из этих мы брали [112] мясо только на один день, так как здесь можно, когда угодно, убить какого угодно зверя. Таким образом, убив буйвола весом пудов в 40, мы брали из него фунтов 15 мяса или иногда один язык да почки, а остальное бросали".

Глава VII.

Обратный путь. — Грифы. — Исследование Ала-шаньских гор. — Экспедиция в опасности от наводнения. — Переход по пескам Гоби. — Прибытие в Ургу и Кяхту.

Странствование по Тибетской пустыне совершенно истомило верблюдов; трое пало, а остальные едва волочили ноги. В кармане у Пржевальского оставалось всего 10 р., и он решился с добытыми результатами идти обратно на Куку-нор, Гань-су и Ала-шань.

Тяжело было возвращаться назад, не достигнув цели, которая была так близка: до Хлассы оставалось всего 27 дней пути.

В первой трети февраля путешественники дошли до равнин Цайдама, где застали уже весну, а 15 апреля прибыли в Чейбсен.

Пржевальский воспользовался пребыванием в горах Гань-су, чтобы убить для коллекции снежного грифа. Эта мощная птица, нечто среднее между орлом и коршуном, имеет в размахе крыльев почти 10 фт. Она одарена поразительно зорким глазом и может различить до мелочей все, что делается на земле. Вот видит гриф, что стая воронов или коршунов копошится внизу в долине, возле падали. Гриф подтягивает крылья и словно камень падает из облаков на землю. Быстрота такого падения страшная, даже слышен особый шум. Но птица очень ловко рассчитывает свои движения; немного не долетая до земли, гриф распускает могучие крылья и тихо садится к падали. Другие грифы, носящиеся в облаках, заметив маневр товарища, уже знают в чем дело и, подобно ему, камнем падают на землю.

Bcкopе возле трупа собираются десятки огромных птиц [113] и начинаются ссоры из-за добычи. Грифы распускают крылья и с угрожающим видом наступают друг на друга, но дело редко доходит до серьезной драки. Наевшись, грифы отходят в сторону и смотрят на пир вновь прибывающих собратов.

Коршуны, вороны, сороки не смеют подступиться к лакомой поживе и, сидя по сторонам, с нетерпением ждут, пока наедятся и улетят великаны.

Охотники приманивают снежного грифа на падаль. Сидя в засаде, охотник видит, как слетаются мелкие хищники: коршуны, вороны, сороки. Долго они кружатся над падалью, не решаясь усесться, но вот какая-нибудь смелая сорока урвет кусочек и сама, испугавшись своей храбрости, поспешно улетает прочь. Ободренные примером, хищники опускаются один за другим и вскоре усаживаются на падаль. Начинается шум, драка, писк. Но вот раздается дребезжащий шум, и показывается гриф. Облетев несколько раз вокруг приманки, он садится на ближайшую скалу. Проходит добрый час; гриф сидит на скале, как статуя. Лихорадочная дрожь овладевает охотником; он боится пошевельнуться, чтобы не спугнуть осторожной птицы. Наконец, гриф слетает к приманке, и вся вороватая мелочь разлетается в стороны. Гриф идет переваливаясь, а иногда в припрыжку и, добравшись до добычи, начинает рвать куски и жадно глотать их. Тут-то ему и капут. Гремит выстрел, и птица падает мертвою.

Монголы рассказывали Пржевальскому, что в провинции [114] Гань-су водится будто бы человек-зверь, по местному — хун-гурёсу. Рассказчики уверяли, что это животное ходит на двух ногах. имеет лицо человечье, а тело покрытое густою черною шерстью; лапы зверя вооружены огромными когтями и он обладает такою силой, что в той местности, где он появляется, жители спешат поскорей убраться прочь. Пржевальский обещал хорошую награду тому, кто укажет ему этого зверя, и, наконец, ему сообщили, что шкура чудовища находится в одной из кумирен. Каково же было разочарование Николая Михайловича, когда он, нарочно съездив в указанную кумирню, нашел шкуру обыкновенного медведя.

В конце мая путешественники отправились из Гань-су в Ала-шань, и так как проводников нанять было не на что, то они заблудились и значительно уклонились к востоку. Такое уклонение в безводной местности могло быть очень пагубно. По счастью, Пржевальский, поднявшись на возвышенность, узнал настоящий путь и возвратился на него. В Дынь-юан-ине ни князя, ни сыновей его не оказалось: они уехали в Пекин. Зато путешественников ожидали письма из России, газеты и деньги. Легко себе представить, как они обрадовались, не имея, в течение целого года, никаких известий с родины.

Из Ала-шаня Пржевальский намеревался возвратиться в Ургу, но предварительно хотел отдохнуть и подробнее исследовать Ала-шаньские горы. Два с половиною месяца, проведенные в горах, ознаменовались таким наводнением, какого до сих пор не видывали путешественники.

Утром, 1 июля, вершины гор начали окутываться облаками. К полудню небо прояснилось и можно было ждать хорошей погоды; как вдруг, часа в три, облака стали садиться на горы и хлынул дождь, как из ведра. Палатка насквозь промокла; пришлось отводить воду нарочно вырытыми канавками. Целый час длился проливной дождь. Огромная масса падавшей воды не могла впитаться почвою или удержаться на крутых склонах гор, и вскоре, со всех ложбин, боковых ущелий и даже отвесных скал [115] потекли ручьи, которые, соединившись на дне главного ущелья, гдe именно и стояли путешественники, образовали поток, несшийся вниз с ревом и страшною быстротою. Глухой шум еще издали возвестил приближение потока, разрастающегося с каждой минутой. Мигом глубокое дно ущелья наполнилось мутной водой, бурно стремившейся по крутому скату. Огромные камни и целые груды обломков неслись потоком, который с такою силою бил в боковые скалы, что земля дрожала как бы от вулканических ударов. Среди страшного рева воды слышно было, как сталкивались между собою и ударялись в боковые ограды каменные глыбы. Из менee твердых берегов и с верхних частей ущелья вода тащила целые груды мелких камней и громадными массами бросала их то на одну, то на другую сторону своего ложа. Лес, росший по ущелью, исчез; всe деревья были выворочены с корнем, переломаны и перетерты в мелкие кусочки.

Между тем, проливной дождь не унимался и сила бушевавшей реки с каждою минутою возрастала. Вскорe глубокое дно ущелья было завалено камнями, грязью и обломками лeca, вода выступила из своего русла и понеслась по незатопленным еще местам. Не далее трех сажен от палатки Пржевальского бушевал поток. Еще лишний фут прибылой воды — чучела, коллекции, труды всей экспедиции пропали бы безвозвратно. Беда казалась такою неизбежною, что, по словам Пржевальского, на него напал столбняк. Он смотрел и не верил, с какою-то тупою покорностью ожидая катастрофы. По счастью, впереди палатки находился обрыв, в который волны начали швырять камни и вскорe нанесли их такую груду, что она удержала дальнейший напор воды. К вечеру дождь уменьшился, поток стал быстро ослабевать и утром следующего дня только маленький ручеек струился там, гдe наканунe бушевала целая река. Ясное солнце осветило картину разрушения, которое до того сильно изменило прежний вид ущелья, что его узнать было нельзя. Поток унесся в пески и затерялся там.

Послe такой катастрофы экспедиция поспешила оставить [116] горы, вернулась в г. Дынь-юан-ин, переснарядила свой караван и 14 июля двинулась срединою Гоби на Ургу. Путь этот лежал через самую дикую часть Гоби и не был еще пройден ни одним европейцем. На протяжении 1,000 верст не было ни одного ручья, ни одного озерка, а иногда на 50—60 верст не встречалось и колодца. Путешественники сильно страдали от жаров, доходивших до 45° в тени и не падавших ниже 23, даже ночью. Когда дул ветер, то было еще хуже, так как он только колыхал раскаленные слои воздуха, не принося никакой прохлады. Сухость воздуха была так велика, что если случалось над степью заблудиться дождевому облачку, то капли дождя не достигали до земли, а, встретив раскаленные слои воздуха, снова превращались в пар. Грозы случались редко; рос совсем не было.

На пути Пржевальского постигло большое горе: он потерял своего Фауста. В один из переходов по безводной степи, когда в течение 9 часов нельзя было найти воды, бедная собака истомилась и издохла. Монгольская собака, как более привычная к местным невзгодам, уцелела.

Голые пески Гоби чередуются с пространствами, усыпанными галькою, и эти места представляют довольно любопытное явление. Лишь только пройдет порядочный дождь, как под влиянием палящих лучей солнца дремавшие ростки травы начинают быстро пробуждаться, и в короткое время дикая пустыня украшается цветущими оазисами. Тогда приходят сюда антилопы и дикие козы; монгольский жаворонок запоет свою звонкую песню, прикочуют монголы со стадами, и счастливый уголок закипит жизнью среди мертвечины. Но не надолго развертывается здесь жизнь. Жгучее солнце испарит мало-по-малу влагу, напоившую землю, пожелтеет трава, укочуют монголы, уйдут антилопы и пустыня останется по-прежнему безмолвна, как могила.

Тяжелы и безотрадны переходы по этой местности; между тем, здесь, как нарочно, являются миражи, которые еще больше тревожат измученную душу путника. Сплошь [117] и рядом представляется волнующаяся поверхность воды и представляется до того ясно, что в ней отражаются соседние скалы.

Не одним людям тяжелы монгольские пустыни. Множество перелетных птиц гибнет от безводия и бескормицы. Случалось, что обессиленные пташки залетали в палатку Пржевальского и давали ловить себя руками. Многие валялись на пути мертвыми.

Чем ближе к Урге, тем заметнее изменяется характер Гоби, которая мало-по-малу превращается в роскошную степь. Особенно хороша она у подошвы хребта Гангын-дабан, за которым лежит богато орошенная часть сев. Монголии и за нею бассейн Байкала.

Конец августа ознаменовался крутым переходом от жаров к холоду. Еще 27-го термометр показывал 26° в тени, а на другой день, при сильном северо-западном ветре, шла снежная крупа и термометр опустился до точки замерзания.

На протяжении целых 1,300 верст путешественники не видали ни реки, ни озера. С какою радостью приветствовали они реку Полу. 5 сентября экспедиция прибыла в Ургу, где встретила самый радушный прием.

“Не берусь описать", говорит Николай Михайлович, “впечатление той минуты, когда мы впервые услышали родную речь, увидели родные лица и попали в европейскую обстановку. Нам, уже отвыкшим от европейской жизни, сначала все казалось странным, начиная от вилки и тарелки до мебели, зеркал и пр. Сумма новых впечатлений была так велика и так сильно действовала на нас, что мы в этот день очень мало ели и почти не спали целую ночь. Помывшись на другой день в бане, в которой не были почти два года, мы до того ослабели, что едва держались на ногах. Только дня через два мы начали приходить в себя, спокойно спать и есть с волчьим аппетитом".

Результаты, добытые экспедицией, были громадны. В течение почти трех лет (с 17 ноября 1870 г. по 19 сентября 1873 г.) пройдено было 11,000 верст, причем 5,300 верст [118] сняты, глазомерно, бусолью. Собрано 238 видов птиц, в, количестве 1,000 экземпляров, 42 вида млекопитающих в. числе 130 шкур; кроме того, множество видов растений, рыб и пресмыкающихся.

Отдохнув неделю в Урге, путешественники двинулись, в Кяхту, а оттуда в Иркутск, куда Николай Михайлович прибыл 9 октября.

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия Н. М. Пржевальского в Восточной и Центральной Азии. Обработаны по подлинным его сочинениям М. А. Лялиной. СПб. 1891

© текст - Лялина М. А. 1891
© сетевая версия - Тhietmar. 2007
© OCR - Петров С. 2007
© дизайн - Войтехович А. 2001