Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ПУТЕШЕСТВИЯ Н. М. ПРЖЕВАЛЬСКОГО

В ВОСТОЧНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Путешествие по Уссурийскому краю.

Глава I.

Отъезд из Иркутска. — Забайкалье. — Обилие пернатых. — Тарабаганы. — Плавание вниз по Шилке. — Амур. — Благовещенск. — Хабаровка.

В конце марта 1867 года Пржевальский прибыл в Иркутск, где, в ожидании назначения, усиленно работал в библиотеке Сибирского отдела Географического Общества, добросовестно изучая все, что только было написано об Уссурийском крае.

В начале мая окончательно выяснилась цель его командировки в эту местность, а 26 мая он уже двинулся в путь.

В 60 верстах от Иркутска он увидал величественный Байкал, окаймленный высокими горами, на которых, местами, лежал еще снег.

Перерезав Байкал на пароходе, Пржевальский с спутником своим юношей Ягуновым, сел на почтовую тройку и отправился в дальнейший путь. Проехав безостановочно тысячу верст поперек всего Забайкалья, Пржевальский, 9 июня, прибыл в селение Сретенское на р. Шилке, откуда начиналось пароходное сообщение с Амуром.

Проезжая по Забайкалью, Пржевальский хотел наблюдать весенний перелет птиц, но, к сожалению, он еще не начался. Несмотря на конец мая, весна была в зачаточном состоянии; трава едва начинала зеленеть и ночью случались порядочные морозы. Из пернатых можно было встретить только уток, плавающих по степным озеркам, да небольшие стаи дроф. Koe-гдe важно расхаживал одинокий журавль, да лебедь-кликун заявлял о себе резким [8] криком. Зато жаворонок в вышине всласть заливался своею звонкою трелью и сильно оживлял безмолвные степи.

Из животного царства попадались тарабаганы, небольшие зверьки из породы грызунов, живущие в норах, устраиваемых под землею. Большую часть времени эти зверьки проводят вне норок, добывая себе пищу или греясь на солнце. Застигнутый врасплох, тарабаган пускается бежать, что есть духу, и останавливается лишь у отверстия норы, считая себя здесь в безопасности; но, по природе, крайне любопытный, зверек не прячется в нору, а привстав на задние лапки, с удивлением рассматривает своего неприятеля. В эти минуты убить его легко; но если он только ранен, то немедленно забирается в норку, где и умирает. Откопать же мертвого зверька очень трудно, так как норы идут извилинами и довольно глубоко под землей.

Pyccкие не охотятся на тарабагана, но буряты и тунгузы промышляют им. Мясо они едят, а жир продают. Добывание тарабаганов производится различным способом: их стреляют из ружей, ловят в петли, наконец, откапывают поздней осенью, когда уже зверьки предались зимней спячке. Случается, что при откапывании промышленник нападает на целое общество и сразу забирает штук двадцать.

От Сретенска, как уже сказано выше, пароходы отправляются вниз по Шилке к Амуру. Вверх пароходы ходят верст на сто до Нерчинска и то лишь в большую воду.

Девятого июня Пржевальский сел на пароход, который, отойдя немного, наскочил на камень, сделал огромную пробоину и должен был остановиться для починки. Не предвидя конца этому сидению, Пржевальский с товарищем решился ехать на простой лодке. Такое путешествие имело то преимущество, что давало возможность поближе ознакомиться с местностью.

На всем двухсотверстном протяжении своем берега Шилки носят дикий характер. Эта река, в 70-100 сажен ширины, быстро стремится между лесистыми горами, [9] которые, в ином местe, вдвигаются в нее голыми отвесными утесами и только изредка образуют неширокие пади и долины.

Несмотря на половину июня, у берегов, кое-где, встречались толстые ледяные припаи, которые, как говорят, попадаются еще и в июле.

Местами дорога шла обходом, по лесу, и стоило сделать несколько шагов в сторону, чтобы очутиться в девственном лесу, еще не тронутом рукою человека.

По пути Пржевальский занимался стрелянием птиц и зверей. Ему посчастливилось даже убить кабаргу, которая переплывала Шилку. В этой местности кабарги много, и местные жители ловят ее в западню. Кроме того, кабаргу [10] и косулю можно приманивать на пищик, который подражает голосу ее детеныша. Хотя мясо кабарги и употребляется в пищу, но оно не вкусно. Главным образом ценится мускус, который помещается у этого зверя в мешочке под животом.

Быстрота течения Шилки позволяла пловцам делать по сто верст в сутки, и 14 июня Пржевальский достиг того места, где Шилка, сливаясь с Аргунью, дает начало великому Амуру.

Пробиваясь сквозь северную часть Хинганского хребта, Амур в верховьях своих имеет не более 150 сажен ширины. Здесь находится казачья станица Албазин, замечательная тем, что в XVII столетии небольшая горсть казаков отбила нападение многочисленного китайского войска, осаждавшего станицу. “В самой станице", говорит Пржевальский, “и до сих пор видны остатки прежних укреплений, а на острове противоположного берега реки сохранились следы китайской батареи".

Благодаря соседству богатых золотых россыпей, Албазин стал быстро возрастать; в нем насчитывалось тогда более ста дворов.

Прибыв в Албазин, Пржевальский застал там, совершенно неожиданно, частный пароход, отходящий в г. Благовещенск и потому, оставив лодку, поплыл далее на пароходе.

За Албазином Амур дробится на множество рукавов, образующих очень живописные острова. Быстрота течения так велика, что слышен шум гальки, которую катит река по своему каменистому ложу. Горы, постепенно понижаясь, принимают более мягкий характер.

По всему левому берегу Амура, вплоть до Благовещенска, поселены казаки, которых тогда насчитывалось здесь до 7400 душ обоего пола. Казаки живут в станицах, занимаются земледелием и ежегодно выставляют на службу определенное число человек.

Кроме казаков, на верхнем Амуре встречаются орочоны и манегры, два племени кочующих инородцев, промышляющих охотою и рыбною ловлею. Продукты своего [12] промысла они меняют у русских на нужные для них вещи. “Заслышав шум пароходных колес", пишет Пржевальский, “дикари эти обыкновенно выбегали из своих берестяных юрт, толпились на берегу и смотрели с изумленным любопытством на нас. Пароход прошел, и снова водворилась тишина".

Чем дальше к югу, тем теплее становился воздух и роскошнее растительность. На лугах пестрели пионы, лилии, касатики и другие цветы; в лесах ландыш, видосбор и кукушьи сапожки были в полном цвету.

Миновав известную излучину Улус-Моданскую, где Амур, сделав крутую дугу в 28 верст, снова подходит версты на две к прежнему месту, Пржевальский, 20 июня, прибыл в Благовещенск, центр управления всей Амурской области. Благовещенск был тогда город небольшой. В нем не было ни гостиницы, ни постоялого двора, так что путешественнику, не имевшему знакомых в городе, приходилось ходить из дома в дом и просить приюта, как милости, хотя за эту милость в грязной конуре какого-нибудь солдата, обыкновенно, драли втридорога.

Версты за две до Благовещенска в Амур впадает река Зея, имеющая здесь до двух верст ширины. Далее, к Николаевску, берега Амура меняют характер. Горы то отодвигаются в сторону, то снова подступают к берегу. По обе стороны Амура, верст на семьдесят ниже Благовещенска, попадаются манчжурские деревни и, почти на средине этого расстояния, на правом берегу лежит город Айгун. Посреди города виднелась крепость, сделанная из частокола. Здесь жил амбань, или губернатор Айгуна.

Кроме казацких станиц, по Амуру лежат деревни крестьян, выселившихся сюда из России.

Верстах в 150 от Благовещенска Амур снова сжимается горами, покрытыми лиственными лесами; тут уже начинают попадаться породы, более свойственные южному климату. Буреинские горы считаются границею между верхним и средним течением Амура. Здесь, на протяжении целых 70 верст, Амур суживает свое русло и, без всяких рукавов, быстро и извилисто стремится между горами, [13] представляя на каждом шагу великолепные ландшафты. Высокою, отвесною стеною подходят горы к самому берегу; так и кажется, что пароход ударится прямо в скалу; вдруг крутой поворот — и восхищенному взору представляется новая чудная панорама. Едва успеет путник полюбоваться ее красотою, как появляются картины еще лучшие, и так быстро сменяют одна другую, что едва возможно удержать их в воображении.

По выходе из Буреинских гор Амур разбивается на множество рукавов; главное же русло расширяется и, приняв в себя приток Уссури, достигает трехверстной ширины.

Июня 26, ровно через месяц по выезде из Иркутска, Пржевальский высадился в селении Хабаровке (Нынe город Хабаровск), [14] лежащем при устье Уссури, откуда он и начал свою научную экскурсию.

Глава II.

Общий характер растительности Уссурийского края. — Казачьи станицы по берегам Уссури. — Плавание на лодке вверх по Уссури. — Характер ее нижнего, среднего и верхнего течения. — Станица Буссе.

Уссурийский край, приобретенный нами по Пекинскому договору в 1860 году, граничит с Манчжуриею и Кореею и захватывает побережье Японского моря.

Страна эта лежит на одной широте с Испаниею, Южной Франциею, северной и средней Италиею и южной Россией, но под влиянием различных физических условий имеет климат совершенно иного склада, чем вышеназванные европейские местности. Растительный и животный мир Уссурийского края, при своем громадном богатстве, представляет в высшей степени оригинальную смесь форм, свойственных, как северу, так и югу.

Наряду с березой и осиной встречаются абрикосы, яблони, груши и даже димофрант — пальмообразное дерево южной, подтропической местности. Характерную черту здешних лесов составляет густой подлесок различных кустарников, между которыми попадается сирень, жимолость и рододендрон. Растительность особенно роскошна по горным скатам и в падях, орошаемых ручьями. Здесь, часто на небольшом пространстве, теснятся самые разнообразные породы деревьев и кустарников, образующих густые заросли, переплетенные вьющимися растениями. В таких местностях особенно роскошно развивается виноград, который то стелется по земле и покрывает ее сплошным зеленым ковром, то обвивает, как лианы тропиков, кустарники и деревья и свешивается с них роскошными гирляндами. Как-то странно непривычному взору видеть такое смешение форм. В [16] особенности поражает вид ели, обвитой виноградом, или пробковое дерево и грецкий орех наряду с кедром и пихтою.

По исследованиям доктора Регеля, на Уссури известно до сих пор 570 дикорастущих и 29 культурных видов; в действительности же их гораздо больше. Характер страны гористый, но горы достигают здесь лишь средней высоты, и, при мягкости своих очертаний, везде могут быть доступны. Орошение весьма обильно, и река Уссури составляет главную водную жилу страны. К зауссурийскому краю следует отнести бассейн озера Ханка и южное побережье Японского моря, по которому тянутся отроги хребта Сихото-Алиня. Море образует много заливов, больших и малых, и полуостров Муравьев-Амурский, на котором стоит город Владивосток

На всем правом берегу Уссури от ее низовья до впадения Сунгари расположено 27 казачьих станиц, находящихся на расстоянии 10—25 верст одна от другой. Все они выстроены на один лад: вытянуты в линию с огородами позади строений.

Живущие здесь казаки переселены сюда в период 1858—1862 гг. из Забайкалья. “Они выбирались", — говорит Пржевальский, — “по жребию, волею или неволею должны были бросить свою родину и идти в новый, неведомый для них край. Только богатые, на долю которых выпадал жребий переселения, могли отделаться от этой ссылки, наняв вместо себя охотников, так как подобный наем был дозволен местными властями. Разумеется, продавать себя в таком случае соглашались только одни бобыли, голь, которые являлись нищими и в новый край. При том даже и те, которые были побогаче, забрав с собою достаточно скота и разного имущества, большею частью, лишались всего этого, от различных несчастных случаев, в продолжение трудной и дальней дороги. Таким образом казаки, с первого раза, стали смотреть враждебно на новый край, а на себя самих как на ссыльных. Как прежде, так и теперь, везде на Уссури слышны горькие жалобы на разные невзгоды и тоскливое воспоминание о прежних покинутых местах. “Какое тут житье, — обыкновенно говорят казаки — зимою [18] есть нечего, с голоду умирай, а летом от гнусу (Общим именем “гнус" казаки называют комаров, мошек и оводов, которые появляются летом на Уссури в несметном количестве и невыносимо мучат как животных, так и человека) ни самому, ни скотине деться некуда. Вот в Забайкалье было хорошо; не один раз вспомнишь про тамошнее житье.

Конечно, с первого раза кажется весьма странным: каким образом население может умирать с голоду в стране, где воды кишат рыбою, а леса полны всякого зверя? Ведь здесь стоит только пойти с ружьем, чтобы убить козу или изюбря, а не то забросить сеть или какой-нибудь другой снаряд, чтобы наловить сколько угодно рыбы. К тому же перед глазами каждого живой пример инородцы, обитающие рядом с казаками, не сеющие даже хлеба, но тем не менее умеющие прокормить себя и свою семью круглый год.

При ближайшем знакомстве с казаками эта загадка разрешается довольно легко. Тысячи примеров, встречаемых на каждом шагу, вскоре убеждают каждого новичка, что, независимо от других постоянных причин, Уссурийское население много и само виновно в том безысходном положении, в котором оно находится в настоящее время. Всеобщая лень и апатия — вот те две язвы, которые глубоко проникли все это население и довели его до подобного грустного, если только не сказать отчаянного, положения. Борьба с нуждою, голодом и различными невзгодами отражается не только на нравственной стороне, но даже и на самой физиономии уссурийских казаков. Бледный цвет лица, впалые щеки, выдавшиеся скулы, иногда вывороченные губы, по большей части невысокий рост и общий болезненный вид — вот характерные черты физиономии этих казаков".

Но тем не менее, по словам Пржевальского, существуют и другие причины, которые, независимо от нравственной закваски, поставили уссурийских казаков в такое неутешительное положение. Климатические условия Уссурийского края совсем не похожи на те, к которым привыкли [20] казаки на родине. Реки часто выходят из берегов и затопляют долины, наиболее удобные для хлебопашества; на высоких же местах растет лес, и корчевка его требует большого труда и энергии. От влажности воздуха здесь чрезвычайное обилие комаров и мошек, известных под общим именем “гнуса", от которого скот бежит как сумасшедший, ничего не ест и за лето худеет, а не отъедается.

С такими трудностями, однако, бороться можно, что и доказывают китайцы, живущие рядом с казаками. Скот у китайцев превосходный, так как они выгоняют его на пастбище вовремя, знают где разложить дымокуры; а казаки выгоняют скотину куда и как попало, рассчитывая на русское “авось".

Так же предусмотрительно поступают китайцы и относительно хлебопашества. Русские сеют хлеб по привычке, слишком рано, и он начинает созревать в июле, как раз в эпоху наводнений; между тем, осень в Уссурийском крае прекрасная, и китайцы сеют хлеб с тем расчетом, чтобы снять его в сентябре и даже в октябре. Поэтому вода заливает их хлеб в состоянии озими и приносит ему не вред, а пользу. Оттого и выходит, что русские свой хлеб гноят, а китайцы собирают обильную жатву. Кроме того, китайцы не ленятся разрабатывать возвышенности, куда вода достигнуть не может. Если бы, при поселении казаков, им даны были опытные руководители, может быть дело пошло бы иначе; но, с другой стороны, они не дети и, если бы желали трудиться, то соседи-китайцы могли бы служить им хорошим примером.

Пробыв несколько дней в Хабаровке, Пржевальский, чтобы лучше ознакомиться с краем, не поехал на пароходе, но купил лодку и нанял гребцов, посменно, от станции до станции.

Плавание по Уссури от устья до последней станицы Буссе (477 в.) совершилось в 23 дня, и во все это время шли сильные дожди, служившие большою помехою для путешественника. Собранные растения и чучела птиц сильно [21] страдали от сырости, а большая вода на Уссури, поднявшаяся сажени на две выше обыкновенного уровня, затопила луга и не давала возможности, иногда в течение целого дня, выходить из лодки.

По левому берегу Уссури, в нижнем ее течении, вплоть от Амура тянутся необозримые равнины, в виде заливных низменностей со множеством больших и малых озер. Местами, через эти низины проходят узкие и длинные увалы, по туземному — рёлки, идущие во всех направлениях. Травы здесь богатые. Весною, когда цветет касатик, вся равнина залита лазоревым цветом, осенью — розовым от розовых цветов мытника. На рёлках растительность еще разнообразнее: здесь уже растут деревья и кустарники. На правом берегу Уссури вздымается высокий хребет Хехцыр, сплошь покрытый лесами самых разнообразных древесных пород. Цветущие кустарники окаймляют, как бы гирляндой, темную зелень леса.

Среднее течение отличается обилием гор, которые идут по обеим сторонам реки, подходя к ней то пологими скатами, то крутыми и отвесными утесами. Иногда же бе-реговые горы отступают немного в сторону и оставляют место для неширокой долины.

В верхнем течении снова появляются равнины, горы становятся ниже и уходят дальше. Чем выше, тем уже и мельче становится Уссури и за впадением реки Сунгачи, приносящей воды озера Ханка, перестает быть судоходною.

Вверх по течению, чрезвычайно быстрому, лодка двигалась медленно, и Пржевальский с товарищем, гдe было можно, шли берегом, собирая растения и стреляя птиц. Казаки-гребцы находили подобные занятая глупостью и ребячеством. Одни — смотрели на коллекции презрительно; другие, думая, что в растениях заключается целебная сила, просили открыть им секрет. Станичные писари и старшины, как люди более образованные, зачастую предлагали такие вопросы: “Какие вы это, ваше высокоблагородие, климаты составляете". Однажды старик казак, видя, что Пржевальский долго не ложится спать и все возится с [22] коллекциями, воскликнул: “Ох, служба, служба царская; много она делает заботы и господам!"

В станице Буссе Пржевальскому пришлось остановиться в той же квартире, где в 1860 году жил ботаник Максимович. На расспросы о нем хозяин презрительно отвечал: “Бог его знает, травник какой-то. Собирал травы, набивал зверьков и птичек, даже ловил мышей, червячков и козявок; словом — гнус всякий".

Расскажем словами Пржевальского его время препровождение в течение дня:

“Чуть свет, обыкновенно я вставал и, наскоро напившись чаю, пускался в путь. В тихое безоблачное утро Уссури гладка как зеркало и только кой-где всплеснувшая рыба взволнует, на минуту поверхность воды. Природа уже проснулась, и беспокойные крачки снуют по реке, беспрестанно бросаясь в воду, чтобы схватить намеченную рыбу. Серые цапли важно расхаживают по берегу; мелкие кулички проворно бегают по песчаным откосам и многочисленные стаи уток перелетают с одной стороны реки на другую. Голубые сороки и шрикуны, не умолкая, кричат по островам, где начинает поспевать любимая их ягода, черемуха. Из ближайшего леса доносится голос китайской иволги, которая больше, красивее европейской и свистит громче. То там, то здесь мелькнет украдкою какой-нибудь хищник, а высоко в воздухе носится большой стриж, который то поднимается к облакам, так что его почти не видно, то, мелькнув как молния, опускается до поверхности реки, чтобы схватить мотылька. Действительно, этот превосходный летун едва ли имеет соперника по быстроте; даже хищный сокол не может поймать его. Я видел, как пролетало целое стадо стрижей, а сокол-чеглок преспокойно сидел на дереве, зная наперед, что ему не догнать этих чудных летунов.

“Выплываем на узкую протоку (рукав реки), берега которой обросли как стеною густыми зелеными ивами, и перед нами является голубой зимородок, который сидит как истукан на сухом, выдающемся над водою суку дерева и выжидает мелких рыбок — единственную его [23] пищу. Потревоженный нашим появлением, он вспархивает и улетает прочь.

“Поднимается выше солнце, наступает жара и утренние голоса смолкают. Зато оживает мир насекомых и множество бабочек порхает на песчаных берегах реки. Между ними бесспорно самая красивая “Papylio Maaki" в ладонь величиной, превосходного голубого цвета с различными оттенками. Но вместе с бабочками появляются тучи мучащих насекомых: комаров, мошек и оводов, ни днем, ни ночью не дающих покою. Нечего и думать без дымокура присесть на Уссурийском лугу. Мошки обсыплют человека, как снежная пыль во время бури.

“Сумерки наступают здесь довольно быстро, и в темноте начинают мелькать, как звездочки, светящиеся насекомые. Дневные птицы смолкают и их заменяют ночные в весьма, впрочем, ограниченном количестве".

Глава III.

Река Сунгача. — Окрестные равнины. — Озеро Ханка. — Обилие рыбы. — Русские деревни Турий-Рог, Троицкая и Астраханская.

В 12-ти верстах выше станицы Буссе Уссури принимает реку Сунгачу, неширокое устье которой трудно даже и заметить в густых зарослях берегового ивняка. Эта река, приносящая массу воды из озера Ханка, замечательна своим извилистым течением. По прямому направлению от ее истока до устья только 90 верст; протяжениe же реки равняется 250 верстам. В одном месте, река делает две большие извилины, напоминающие цифру 8, отчего казаки и прозвали их восьмерками. Такая извилистость сильно мешает плаванию даже небольших пароходов, которые, при крутых поворотах, часто наскаки-вают носом на берег или задевают за него своими колесами. Большая глубина реки отчасти искупает это неудобство. Если бы прокопать узкую полосу земли между извилинами, путь сократился бы наполовину. [24] Местность, орошаемая Сунгачей, представляет равнину крайне однообразную. Но если взор путника томится от монотонности окружающей природы, то он бывает с избытком вознагражден созерцанием нелюмбии, велико-лепного цветка, покрывающего во множестве береговые части местных озер и заливы Сунгачи. Это водное pacтение родственно царственной гвианской виктории и только ей уступает по красоте.

Чудное впечатление производит озеро, сплошь покрытое этими цветами. Огромные, более аршина в диаметре, круглые кожистые листья, немного приподнятые над водою, сплошь закрывают ее своею зеленью, а над ними, высятся, на толстых стеблях, целые сотни розовых цветов, лепестки которых доходят до 6 вершков в диаметр.

Плавание на пароходе после утомительного передвижения на лодке показалось очень приятным путешественникам. Пернатое население реки, не привыкшее к пароходам, с тупым удивлением смотрело на это чудовище и даже не пугалось его. Утки и цапли вылетали чуть ли не из-под самых колес; бакланы, эти осторожные птицы, подпускали к себе шагов на 50 и уже тогда тяжело поднимались с воды; даже белые китайские журавли, ходившие парами по береговым болотам, несмотря на свою пугливость, только пристально смотрели на пароход, испуская свой резкий крик, но не улетая прочь. Раза два, три случилось Пржевальскому увидать дикую козу, которая пришла напиться в самую ту минуту, когда проходил пароход. При виде чудовища она остановилась как вкопанная, не зная с испугу, что делать, и только через несколько минут, словно опомнившись, принялась быстро скакать по высокой траве. Однажды шагах в 200-х показался медведь и, поднявшись на задние лапы, начал смотреть на нарушителя спокойствия в его владениях; но пущенная пуля заставила мишку убраться по добру по здорову.

После двухдневного плавания по Сунгаче пароход вошел в озеро Ханка, огромное пространство мутной воды с низкими болотистыми берегами. Озеро не глубоко и потому сильно нагревается. Это обстоятельство способствует [25] развитию икры, и озеро кишит рыбою до такой степени, что ее захватывают колеса парохода. Случается, что рыба заскакивает в лодки и даже на палубу парохода. По рассказам лиц вполне заслуживающих доверия, однажды на Сунгаче огромный сазан, в 18 ф. веса, вскочил на палубу, прямо под стол, на котором пассажиры пили чай.

Некоторые рыбы достигают здесь громадных размеров, в особенности калуга, которая попадается пудов в 30, при длине болee двух сажен.

“Однако, пишет Пржевальский", “несмотря на все баснословное обилие рыбы, это естественное богатство приносит весьма малую пользу местному населенно, так как рыбный промысел существует здесь в самых ничтожных размерах. Им занимаются, для собственного обихода, только крестьяне, живущие на западном берегу оз. Ханка, да отставной солдат и китаец при потоке Сунгачи.

“Правда, крестьяне имеют невод, которым ловят преимущественно мелкую рыбу, но зато для ловли больших рыб. — осетров и калуг — употребляются единственно железные крючья, которые опускаются в воду без всякой приманки.

“Но, несмотря даже на такой несовершенный способ ловли, употребляемый исключительно при истоке Сунгачи, как в месте наиболее рыбном, китаец и солдат, здесь живущие, имея сотню крючков, в хороший период, ежедневно ловят по нескольку осетров, а иногда и калугу.

“Рыбу солят или едят в свежем виде; икру же, которую не умеют приготовлять впрок, употребляют для еды свежепросольную, а иногда, когда попадется калуга, в которой икры бывает от 3—4 пудов, то прямо выбрасывают эту икру, как вещь негодную для хранения. Между тем в Хабаровке и даже на оз. Ханка, на противоположной его стороне, в посту Камень-Рыболов, привозная из Москвы в жестянках икра продается по два рубля за фунт".

На западном, более высоком, берегу Ханка расположены три русские деревни: Турий Рог, Троицкая и Астраханская. Почва здесь плодородная, и на ней отлично родится [26] хлеб. Сеют также крестьяне арбузы и дыни, но им сильно вредят бурундуки, которых здесь множество. Эти зверьки прогрызают в дынях и арбузах дырки и достают семена, до которых они большие охотники. Никакой караул не помогает, так как зверек пробирается втихомолку, ночью, и самый зоркий глаз не в состоянии его заметить.

Жители деревни Турий Рог к новому месту привыкли и по родине не скучают. Принявшись за устройство своего быта с энергией, они достигли хороших результатов и могли бы служить примером казакам.

Весь август провел Пржевальский на берегах Ханка, занимаясь научными исследованиями. “По целым часам", пишет он, “сидел я на песчаных косах, выдающихся среди болотистых берегов и наблюдал жизнь пернатых. Кулики и утки беззаботно бегали по песку. Вот из-за тростника мелькнул, как молния, сокол и, схватив глупую беззаботную ржанку, быстро понесся к берегу с своею добычей. Из волн озера поднялась черепаха, осторожно оглянулась, медленно проползла несколько шагов по песку и улеглась на нем. Тут же, неподалеку, несколько ворон пожирали только что выброшенную на берег мертвую рыбу и, по обыкновению, затевали драку за каждый кусок. Этот пир не укрылся от зорких глаз орлана-белохвоста, который парил в вышине и, по праву сильного, вздумал отнять у ворон их вкусную добычу. Большими спиральными кругами начал спускаться он из-под облаков и, сев спокойно на землю, тотчас унял спор и драку, принявшись сам доедать остаток рыбы. Обиженные вороны сидели вокруг, каркали, не смея подступить к суровому царю, и только изредка урывали сзади небольшие кусочки".

Налюбовавшись досыта этим зрелищем, Пржевальский выстрелил. Мигом всполошилось все вокруг. Утки закричали и поднялись из воды, кулички, с разнообразным писком и свистом полетали на другие места, черепаха опрометью бросилась в воду и только один орел, в предсмертной агонии бившийся на песке, поплатился своею [27] жизнью за право считаться царем пернатых и своим величием привлекать внимание охотника.

В начале сентября Пржевальский покинул берега Ханка и направился к побережью Японского моря.

Переезд в 539 в. по степной полосе был сделан на почтовых. Дорога была довольно сносная; но лошади от гоньбы и дурного корма изнуряются до такой степени, что проезжающие часто идут пешком, довольные и тем, что чуть живые клячи везут их поклажу.

В самой южной части степной полосы расположены еще две русские деревни, которые также находятся на пути к благосостоянию. В окрестностях этих деревень нередко попадаются грубые изваяния идолов и разных животных. В одном месте лежит высеченное из красного гранита изображение черепахи 7 ф. в длину, 6 в ширину и 3 в толщину. Эти изваяния дают повод предполагать, что в этой местности были когда-то поселения, а может быть и города. Красного гранита, из которого высечена черепаха, нет на месте, и он, вероятно, привезен издалека.

Чем ближе к морю, тем гористее становится местность. Путь оканчивается плаванием по реке Суйфуну, впадающей в Амурский залив Японского моря. Бока Суй-фунской долины обставлены горами, покрытыми дремучим лесом. Растительность роскошная.

Глава IV.

Инородцы Уссурийского края: китайцы, гольды, орочи или тазы и корейцы. — Посещение корейского города Кыген-Пу.

Кроме русских крестьян и казаков, Уссурийский край населяют четыре народности: китайцы, гольды, орочи или тазы и корейцы. Первое место принадлежит китайцам или манзам, как они себя называют. Коренное ли это население или пришлое — неизвестно; сами манзы об этом ничего не знают. Может быть их предки пришли сюда в надежде на скорую наживу. Здесь в изобилии водится [28] соболь и дорогой корень жень-шень, ценимый в Китае на вес золота. На морском побережье растет морская капуста, очень любимая китайцами.

Китайское население края можно разделить на постоянное и временное. Главнейшее занятие оседлых манз есть земледелие, которое доведено у них до совершенства. Кроме различных сортов хлеба, они возделывают жень-шень, приносящий доходу от 40—50 р. за фунт. Культивированный корень ценится дешевле дикого, за который китайцы дают около 2000 р. за фунт на наши деньги.

Возделывание корня очень хлопотливо. Для него приготовляют гряды из просеянного чернозема и устраивают над ними навес, так как жень-шень не любит солнца. Землю часто взрыхляют и сорные травы тщательно выпалывают. Сбор корня можно сделать только три года спустя после посадки; китайцы же держат его в земле обыкновенно долее.

Корень жень-шень считается целебным от многих болезней и, между прочим, от чахотки. Исканием его в южной Манчжурии занимаются тысячи народа, получающие на таковой промысел дозволение и билеты от правительства.

Кроме земледельческих фанз (Китайские дома), расположенных преимущественно в долинах рек, есть еще, так называемые, фанзы зверовые, построенные в лесах. Их обитатели занимаются звериным промыслом. Впрочем, число зверовых фанз, принадлежащих манзам, невелико, и этим промыслом исключительно занимаются орочи и гольды, незнакомые с земледелием.

Фанзы разбросаны большею частью в одиночку, но иногда и по нескольку вместе; тогда они образуют нечто вроде деревни. Все они выстроены на один лад, в виде удлиненного четырехугольника с крутопокатою крышей в обе стороны. Стены из плетня, обмазанного глиной. В окна, вместо стекол, вставлена бумага, пропитанная жиром. Некоторыя фанзы разделены перегородками. [29]

Внутри фанзы, по стенам, идут глиняные нары, покрытые весьма искусно сплетенными циновками. В углу печь, труба которой проходит под нарами и, нагревая их, выходит наружу. Кроме того, посреди фанзы устраивается очаг, на котором постоянно тлеют уголья. В свободные минуты манзы сидят у очага, греются, курят трубки и попивают чай или просто теплую воду. Потолка в фанзе нет, а вместо него положено несколько жердей, на которые навешаны для просушки овощи, одежда, обувь, отчего в фанзе всегда ужасная вонь. Снаружи устроены загородки для скота и различных запасов, а у иных фанз — навесы с жерновами, приводимыми в движение быками. Усадьба обносится частоколом с воротами для входа. Во дворе, при некоторых фанзах есть молельни в виде маленьких часовенок, закрытых решетчатою дверью, сквозь которую виднеется изображение божества с лежащими перед ним палочками, полотенцами и другими приношениями.

Временное китайское население приходит в Уссурийский край с исключительною целью наживы и потому семейства свои оставляет дома. Бессемейная жизнь и постоянная забота о том, чтобы сколотить деньгу, делают манзу мрачным, грубым и неприятным.

Бессемейные манзы живут обыкновенно по нескольку человек вместе и нередко имеют работников. Образ жизни везде один и тот же: встают на рассвете, топят печь и варят просо. Когда оно готово, его раскладывают в глиняные чашечки, и манзы, сидя на нарах, едят его с помощью тоненьких палочек. В виде приправы к просу употребляется едкий соус из стручкового перца. В богатых фанзах приготовляются и другие кушанья: пельмени, булки, печеные на пару, а также и различное мясо. Манзы едят медленно и много, запивая еду самодельной водкой из ячменя, которую пьют из маленьких чашечек, немного более наперстка.

Страсть к картам сильно развита между китайцами. В некоторых местах устроены особые фанзы, где игра производится день и ночь. Многие китайцы приходят [30] издалека, чтобы играть, и случается, что богатый хозяин за одну ночь проигрывает все свое состояние и идет в работники.

Управляются манзы выборными старшинами, подвластными одному главному старшине, который судит важные преступления и может наказывать даже смертью.

Однажды манзы играли в карты и один, заметив что другой сплутовал, встал и, не говоря ни слова, всадил нож в сердце сплутовавшего. Убийцу тотчас же связали и послали за главным старшиной, который явился с другими манзами. После долгих рассуждений приговорили, наконец, закопать виновного живым в землю и для более удобного исполнения такого приговора решили напоить его сначала пьяным.

В настоящее время принимаются меры к ограничению такого самоуправства. Главные старшины утверждаются русскими властями и могут судить только преступления маловажные.

Кроме добывания жень-шеня пришлое население занимается еще ловлей морской капусты. Это растение любит утесистые берега заливов, где нет сильного волнения и глубина не более 2—3 сажен. На такой глубине, в чистой прозрачной воде видны мельчайшие раковины и между прочим названные водоросли, которые прикреплены к камням, раковинам и т. п. Китайцы достают их длинными вилами, сушат на солнце, связывают в пучки и продают по рублю за пуд. На одном и том же месте ловля производится через год, чтобы водоросли успели отрасти.

В последнее время ловля эта организована на правильных основаниях. Торговые фирмы нанимают целые партии китайцев, снабжают их всем необходимым и поручают особым надзирателям смотреть за ними. На эти промыслы приходит китайцев до 3—4 тысяч. В ветряные дни ловля капусты не производится и китайцы охотятся за оленями, рога которых очень дорого ценятся.

Вместе с капустой ловятся также трепанги. В прежнее время большую выгоду доставляло собирание грибов. растущих на дубовых стволах, подверженных гниению. [31] Для этой цели, китайцы ежегодно рубили массу дубов, через год собирали с них наросты, сушили в нарочно для того устроенной сушильне, отвозили в порты и продавали по 10 —12 р. за пуд. Этот промысел, ведущий к истреблению лесов, запрещен ныне русскими властями. Запрещена также китайцам промывка золота.

Гольдов в Уссурийском крае еще более, чем китайцев, от которых они переняли очень многое, как в одежде, так и в построении жилищ. Гольд очень добродушен и хороший семьянин. Он горячо любит своих детей, которые ему платят тем же. Что бы ни добыл гольд, он непременно поделится с членами своей семьи большими и малыми. Трогательно видеть, с какою искреннею радостью семья встречает отца или брата, возвращающегося из отлучки. Старый и малый бросаются к нему навстречу и каждый спешит поскорее поздороваться.

Стариков, неспособных к работе, безропотно прокармливают дети, всегда оказывающие им полное уважение. Bce дела гольдов решаются с общего согласия, но голос [32] стариков, как людей болee опытных, имеет большое значение в подобных совещаниях. При миролюбивом характерe гольдов больших преступлений у них не бы-вает, даже воровство редко.

Хлебопашеством гольды почти не занимаются; распространена только культура табака, который курят мужчины, женщины и даже дети.

Рыболовство летом и звериный промысел зимою составляют главное занятие этого народа и обеспечивают его существование. Лов рыбы бывает особенно удачен весною и осенью, когда по реке идет шуга — мелкий лед, от которого рыба прячется в заливы. Осенние уловы, по изобилию рыбы, просто баснословны; случалось, что за одну тоню, неводом в 90 саж. длины, вылавливалось по 20,000 штук белорыбицы, сазанов и тайменей. Ловля же рыбы от 7-12 штук за раз — вещь обыкновенная.

Едва окончится ход льда, вверх по Уссури идет для метанья икры множество осетров и калуг, которых ловят с помощью особых снастей. Каждая снасть состоит из толстой веревки, к которой прикреплено множество коротких веревочек с крючьями и поплавками на свободном конце. Толстая веревка опускается на дно и удерживается там с помощью большого камня, тонкие же — всплывают наверх. На привязанные к ним крючья легко ловятся осетры и калуги. Надо много сноровки, чтобы эту рыбину, пудов в 20 — 30 весом, благополучно вытащить на берег.

В течение лета гольды ловят рыбу острогою, которая имеет форму трезубца. С привязанною к ней веревкою острога насажена на древко, но так, чтобы она могла соскочить, когда ударится в рыбу. Пойманную рыбу вытаскивают за веревку на берег. Хотя острога бросается наугад, но, при необыкновенном обилии рыбы, по большей части она попадает в добычу.

Проводя на воде большую часть жизни, гольд придумал для себя и особую лодку, так называемую оморочку. Длиною в 2—3 сажени, эта лодка сделана из тонких жердей и обтянута берестой. Она легка как перышко, но [33] надо особое умение, чтобы управлять ею. Под искусной рукой гольда, управляющего одним веслом, эта лодка летит как стрела. Сызмальства приученные к управлению оморочкой, гольды носятся на ней и в сильный ветер.

Во время хода красной рыбы, что продолжается обыкновенно недели две, гольды делают годовой запас для себя и для своих собак, которых держат очень много, как для звериного промысла, так и для зимней езды.

Приготовлением рыбы впрок занимаются женщины. Рыбу потрошат и сушат на солнце, не употребляя при этом соли. Такая рыба издает очень неприятный запах. Рус-ские рыбу солят, и в таком виде она вкусом напоминает семгу. Казаки рыбным промыслом занимаются мало и запасов совсем не делают.

Когда замерзнет Уссури, мужчины-гольды отправляются на соболиный промысел, а оставшиеся старики и женщины ловят из прорубей рыбу на удочку, привязывая для приманки кусок козлиной шкуры или красный лоскуток. В счастливый день, сидя на льду от зари до зари, можно наловить пуда 2 — 3 сазанов и тайменей.

Казаки ловят рыбу иначе. Они перегораживают плетнем какой-нибудь узкий рукав, оставляя в плетне несколько отверстий, против которых прикрепляют длинные мешки из тальника, по местному — морды. Рыба, ударившись в плетень, ищет выхода и попадает в морды. Несколько раз в день морды осматривают, поднимая их со дна с помощью рычагов вроде тех, какие употребляются у колодцев. При удачном уловe, на каждую морду приходится по пуду рыбы.

Как только нападет первый снежок, гольды изготовляют легкие саночки — нарты, кладут на них свои снаряды и провизию и направляются на соболиный промысел в горы, отделяющие Уссури от Японского моря. При этом они не забывают взять с собой своих богов или бурханов, которые представляют бумажное или деревянное изображение китайца, сильно размалеванное красной краской. Перед отправлением на промысел бурхану усердно молятся, в случае же удачи приносят благодарственные [34] моления, причем брызгают на него водкою, мажут салом или вареным просом и, вообще, стараются всяческим образом выразить свою признательность.

Пока снег не глубок, на соболя охотятся с собакою, которая отыскивает соболя и, вогнав его на дерево, начинает лаять до тех пор, пока не придет промышленник. Соболь перескакивает с дерева на дерево, но собака ни за что не упустит его из вида и, следуя за ним с лаем, указывает дерево, на котором он находится. Таким же точно образом охотятся на белку.

Случается, что соболь залезет в дупло, нору или спрячется под камни. В первом случае, дерево срубают, во втором — зверька откапывают или выкуривают. Собаки часто попадаются в когти тигров, которых здесь множество.

Гольды страшно боятся тигра и даже боготворят его. Завидев зверя хотя издали, гольд бросается на колени и молит о пощаде. Мало того, он поклоняется даже следу тигра, думая этим умилостивить свирепого бога. Охотиться на тигра гольд никогда не решится; других же зверей, какие попадутся, бьет с удовольствием.

Когда выпадут большие снега и охота с собаками сделается затруднительной, за соболями охотятся иным способом. У соболя есть странная привычка, встретив в лесу колоду, вскочить на нее и пробежать по ней. Этим пользуются промышленники и на конце колоды настораживают обрубки, которые при прикосновении падают и убивают зверька. Таким образом ловят также енотов и зайцев. Между всеми соболиными промышленниками развита образцовая честность относительно добычи. Случается, что промышленник набредет на фанзу, хозяин которой ушел на охоту. Прохожий имеет право войти, отдохнуть, сварить себе пищу, но он никогда не унесет ни провизии, ни добычи, сколько бы ее тут ни было. Если же, паче чаяния, промышленник не воздержится и что-либо украдет, товарищ по промыслу имеет право убить его без пощады. Число соболей, также как и других зверей, из года в год не одинаково. Вследствие разных причин, звери [35] перекочевывают с места на место. Белки отправляются туда, где урожай на кедровые орехи, а за ними следует и соболь, их главный истребитель.

Всех соболей гольды отдают китайцам за забранный раньше товар, оценивая их, приблизительно, по рублю за штуку; китайцы же, в свою очередь, отдают их за товар русским купцам. Гольд не имеет права продать соболя на сторону, хотя бы ему давали в десять раз дороже.

Казаки занимаются соболиным промыслом в весьма ограниченном размере; русские охотятся на этих зверьков только с собаками, и не более как недели две или месяц.

Орочи или тазы. Это племя живет по береговым речкам Японского моря и встречается также на некоторых притоках Уссури. По образу жизни оно делится на бродячих и оседлых. Первые представляют в полном смысле тип дикарей-охотников и целую жизнь скитаются с своими семействами, располагаясь в шалашах из бересты. Обыкновенно, полунагая семья ютится вокруг очага, и жалкое жилище до того наполнено дымом, что непривычному человеку невозможно выдержать. Тут же валяется разная [36] рухлядь и лежат охотничьи собаки. Появится незнакомец, все разом забормочут, собаки залают. Через минуту — все стихнет; дети и собаки улягутся на прежнее место, взрослые примутся за прерванную еду или работу, не удостаивая пришельца дальнейшим вниманием. Положительно можно сказать, что между цивилизованным человеком и дикарем гораздо больше разницы, чем между этим последним и животным.

Оседлые орочи по развитию выше кочующих. Они живут в фанзах и только летом переселяются на берега рек, обильных рыбою. Земледелием они также, как и гольды, не занимаются. Зимою орочи опять покидают свои дома и идут на соболиный промысел, так что с семьями они проводят из всего года очень мало времени.

Женщины орочей красотой не отличаются, что не мешает им иметь большую претензию на щегольство. У каждой из них в правой ноздре и ушах продеты довольно толстые кольца, на которых висят медные или серебряные бляхи, в двугривенный величиной. Кроме того, на каждом пальце надето по нескольку колец, а на руках браслеты. Голова и все платье украшено множеством побрякушек, бубенчиков, медных или железных пластинок, так что, при малейшем движении такой красавицы, раздается порядочный звон. Bce инородцы Уссурийского края свободно объясняются по-китайски, и этот язык в таком ходу здесь, как французский в Европе.

Корейцы. За последние годы в наши пределы переселилось много Корейцев, образовавших здесь колонии. Густая населенность Корейского полуострова и развившаяся вследствие этого нищета, грубый деспотизм властей, наконец, близость наших владений, богатых плодородною нетронутою почвою, все это заставило неподвижного азиата встрепенуться отречься от преданий старины и, бросив родину, искать себе лучших условий жизни. Корейское правительство всеми средствами старается помешать переселению, употребляет самые строгие меры, даже расстреливает тех корейцев, которых удается захватить на пути. Но эти меры не удерживают переселенцев. Втихомолку, ночью, они [37] переправляются через пограничную реку Тумангу и там уже, под прикрытием наших солдат, могут считать себя в безопасности. Разъяренный начальник пограничного города Кыген-пу запретил жителям, под страхом смерти, продавать что-либо русским и приказал уничтожить все лодки; но, несмотря на это, корейцы все-таки находят способ переправляться к нам, а зимою, по льду, ходят даже к нашим казакам в гости.

Корейцы живут усадьбами, отделенными друг от друга полями, прекрасно обработанными. Полевые работы производятся на быках и коровах. Сеют разный хлеб, овощи и кунжут, из которого приготовляют масло следующим образом: измолов семена кунжута, на них наливают немного воды, слегка кипятят и потом, сложив в мешки, кладут под тяжелый пресс. Кунжутное масло вкусом напоминает подсолнечное и очень любимо китайцами и корейцами, которые никогда не употребляют молока.

В домашнем быту корейцы отличаются трудолюбием, чистоплотностью, в противоположность китайским манзам, грязным донельзя. Самое одеяние корейцев указывает на любовь к чистоте. Мужчины носят белые холщевые халаты с широкими рукавами, такие же панталоны и башмаки; на головах — широкополые шляпы с узкими верхушками. Шляпы плетутся из волос с ободком из китового уса. Старики носят, даже дома, волосяной колпак. Женщины одеваются в белые кофты и юбки, с разрезами по бокам. Мужчины волос не бреют, но, собирая их на маковке, сплетают в виде столба. Женщины обвивают волосы несколько раз вокруг головы. Красота волос очень ценится, и щеголихи носят фальшивые косы, выделка которых доведена у них до совершенства.

В общем физиономия корейцев довольно приятна, хотя стан, в особенности у женщин, не может назваться стройным. Цвет лица у них белый; волосы и глаза черные. Бороду корейцы не бреют, но она у них коротка и редка.

Замечательно, что женщины у корейцев имен не имеют, а зовутся: мать, тетка, сестра и т. д. У мужчин же сначала называется фамилия, потом имя. [38]

Корейский правитель (В настоящее время — император) живет во дворце Иухан, из которого есть подземный ход в соседнюю крепость, Сеул, столицу государства. Этот правитель считается меньшим братом китайского богдыхана, но совершенно независим от него, хотя, по заведенному исстари обычаю, один раз в год он посылает в Пекин подарки, а в отплату получает новый календарь.

Каждый подданный, являющийся пред лицо своего властителя, должен падать ниц. То же делает простой народ, относительно чиновников государственной службы. Перед начальством кореец дрожит как осиновый лист, и даже тот, который перешел уже в русское подданство, при встрече с корейским чиновником, не может отделаться от чувства страха.

В Kopее каждый город и деревня имеют школу, где все мальчики обучаются корейскому языку, а более способные и китайскому, который употребляется здесь как язык официальный.

В Kopee две религии: буддийская и религия духов, служителями которой являются шаманы и шаманки, живущие при кумирнях и занимающиеся заклинаниями, в силу ко-торых корейцы слепо верят. Праздников у корейцев всего четыре в году. Кроме того поминки по умершим справляются ежегодно в день смерти и длятся с утра до поздней ночи. При этом много едят и пьют нагретую водку с медом.

Некоторые из перешедших к нам корейцев приняли христианскую веру и стали называться русскими именами.

В нравственном отношении корейцы стоят неизмеримо выше китайцев; они услужливы, вежливы, трудолюбивы и честны.

Пограничный город Кыген-пу состоит из 300—400 фанз, нагроможденных одна над другою по крутому склону горы, упирающейся в реку отвесным утесом. С трех сторон город окружен стеною с вышкою на [39] углу, где постоянно находится часовой. Тут же устроен каземат для преступников.

Задумав посетить город, Пржевальский переехал на лодке через Тумангу и едва успел выйти на берег, как тотчас же был окружен массою любопытных, которые с обычной назойливостью азиатов принялись его осматривать и ощупывать. Явились и полицейские. Когда Пржевальский объяснил им, что желает видеться с начальником города, они отвечали решительным отказом, объявив, что начальник их болен и никого не принимает, и что если пойти и доложить ему, то за это отрубят голову. При этом солдаты требовали, чтобы приехавшие тотчас же садились в лодку и уезжали обратно.

Зная характер азиатов, Пржевальский начал настойчиво и даже дерзко поддерживать свои требования. Между тем толпа увеличивалась все более и более, и полицейские должны были пустить в ход свои палки. Видя упорство приезжих, полицейские спросили, есть ли у них какой-нибудь документ. За неимением такового Пржевальский показал иркутскую подорожную, на которой красовалась красная печать; она-то и возымела надлежащее действие. Солдат согласился доложить начальнику и повел приезжих в дом для иностранцев. Этот дом походил на открытую сцену, обнесенную с трех сторон стенами. На помост, покрытый циновками, вело несколько ступенек, а внутри здания, сквозь решетчатую дверь, виднелась небольшая комнатка, предназначенная, вероятно, для спальни. Над дверью красовалась надпись, поучающая иностранцев, удостоенных чести видеть начальника Кыген-пу, как вести себя.

Пока солдат ходил с докладом, толпа все увеличивалась и, наконец, забралась под навес. Мальчишки дергали приезжих за фалды, за панталоны, а сами прятались. Взрослые же ощупывали, обнюхивали или стояли, как вкопанные, не спуская с приезжих глаз.

Принесли ковер и постлали его на циновки; это значило, что начальник согласился на свидание. Вдруг, из [40] крепости послышалось пение и показались носилки, которые несли четыре человека. Впереди шло несколько полицейских, разгонявших народ, потом четыре мальчика, исполнявшие должность прислужников; за ними ехал на плечах своих подданных сам начальник города; человек десять солдат заключали шествие. Все это пело или, лучше сказать, кричало во всю глотку, что делается всегда, когда несут куда-нибудь начальника. Сам он сидел сложа руки и совершенно неподвижно на деревянном кресле, покрытом тигровой шкурою и приделанном к носилкам. Шумная толпа, увидев шествие, мигом отхлынула прочь и, образовав проход, почтительно стала по сторонам; несколько человек даже поверглись ниц. Взойдя на ступеньки приемного дома, носильщики опустили носилки и начальник, Юнь-Хаб, красивый мужчина лет 40, встал с кресла и, поклонившись Пржевальскому, пригласил его сесть на тигровую шкуру, которую сняли с кресел и постлали на циновки. Прежде чем сесть самому, Юнь-Хаб снял башмаки, и один из мальчиков поставил их в сторонке. У ковра положили бумагу, тушь, кисточку и ящик, в котором хранилась печать. Принесли ящик с табаком, горшок с угольями и две трубки. Пржевальский отказался от трубки и ее передали сопровождавшему его солдату-переводчику, который, по его приказанию, уселся тут же. Bce же присутствующие, в том числе и высшие чины, стояли по бокам и сзади. На вопрос, обращенный начальником к Пржевальскому, зачем он приехал, ему пришлось ухватиться за первый попавшийся предлог, и он сказал, что приехал узнать, не обижают ли корейцев пограничные солдаты. Получился ответ, что не обижают, и начальник принялся расспрашивать гостя, сколько ему лет и как его зовут; выразил удивление, что он русский, вообразив почему-то, что он американец. Говорили о недавней войне корейцев с французами и Юнь-Хаб серьезно уверял, что корейцы побили не-сколько тысяч врагов, а сами потеряли только 6 человек. Принесли географический атлас корейской работы, и Юнь-Хаб, желая блеснуть ученостью, принялся называть [41] различные части света и государства, причем врал и путал немилосердно. Карты были самой грубой работы и не отличались точностью. Пржевальский нарочно прикидывался ничего не знающим, чтобы доставить корейскому вельможе удовольствие поучать себя. Сведения о России оказались у Юнь-Хаба настолько обширными, что он даже знал о сожжении Москвы французами. Когда эту фразу переводчик никак не мог понять, Юнь-Хаб взял пеплу из горшка для раскуривания трубки, положил его на место, обозначавшее Москву, и сказал: французы. Затем, разговор перешел на Корею; здесь Юнь-Хаб выказал большую осторожность, даже подозрительность и на все давал уклончивые ответы. Одно только он объявил прямо и без околичностей, это требование, чтобы русские выдали всех переселенцев, которым тотчас же отрубят головы. Такое заявление было комично и не заслуживало внимания.

Между тем принесли угощение, состоявшее из больших, довольно вкусных груш, чищенных кедровых орехов и каких-то пряников. Вперемежку с едой Юнь-Хаб рассматривал вещи Пржевальского: штуцер, револьверы, подзорную трубу. Солдаты, в сторонке, как-то ухитрялись беседовать с корейцами, даже боролись с ними и показывали гимнастические фокусы. Корейцы были в восторге. Когда же один из солдат проплясал в присядку, то восхищение зрителей дошло до таких пределов, что они решились даже доложить об этом своему начальнику. Юнь-Хаб пожелал, чтобы солдат проплясал перед ним и остался очень доволен. На прощанье Юнь-Хаб попросил Пржевальского выстрелить из штуцера. Когда поставленная для мишени доска была пробита и пуля поскакала рикошетом по полю, то вся толпа издала какой-то громкий отрывистый звук, а Юнь-Хаб тонко улыбнулся и вторично раскланялся с Пржевальским. Затем, усевшись на носилки, с прежнею церемониею и пением он двинулся в крепость. Пржевальский же переправился обратно с тем, чтобы начать дальнейшее исследование Уссурийского края. [42]

Глава V.

Залив Посъета. — Новгородская гавань. — Ловля зверей ямами. — Палы. — Манза-гастроном.

Южная часть принадлежащих нам берегов Японского моря представляет обширную впадину, известную под общим именем залива Петра Великого. Этот залив из-резан множеством других меньших заливов и бухт и изобилует целым архипелагом островов. Из всех заливов наиболее удобным для стоянки судов считается залив Посьета с бухтой Новгородскою, глубоко врезавшеюся внутрь материка.

Проведя около месяца в Новгородской гавани и купив 6 лошадей для перевозки коллекций и охотничьих снарядов, Пржевальский, 16 октября, двинулся с товарищем и двумя солдатами в Южно-Уссурийский край.

Морское побережье носит довольно однообразный характер. Горы, составляющие отроги пограничного хребта, обрываются в море отвесными утесами футов в 100 — 300 вышиною, а между ними открываются неширокие долины рек, оканчивающиеся у моря низменностями.

Морские ветры и сильные туманы побережья мешают успешному росту деревьев, и потому береговая полоса покрыта роскошною травою, но бедна лесами.

Чем дальше во внутрь страны, тем гуще, величественнее становятся леса; кустарник достигает роскошного развития, а колючая акация, усаженная острыми шипами, образует непроходимую чащу.

Навьюченных лошадей Пржевальский обыкновенно отправлял по указанному направлению, а сам с Ягуновым, а иногда только с лягавою собакою уходил вперед, занимаясь по дороге охотою. Насколько усердно охотился он, видно из того, что в полуторагодовую экспедицию он расстрелял вместе с товарищем 12 пудов дроби и свинца. [43]

Случалось, что увлеченный охотою Пржевальский заходил далеко в сторону и нагонял своих спутников только на ночлеге. Здесь живо разводился костер, и путешественники, поужинав свежею дичью или только что наловленной рыбой, ложились под великолепным пологом ясного звездного неба и засыпали под звуки лебединой песни или под шум буруна, если море находилось недалеко.

В лесах, покрывающих горные хребты, водится множество диких зверей: коз, оленей или изюбрей, медведей, кабанов, енотовидных собак, барсуков, куниц, соболей, белок, диких кошек, рысей, а также тигров и бар-сов. Местные жители добывают этих зверей посредством ловли в ямы. Для этой цели, на известном месте в лесу, где по наблюдению охотников, любит бродить известный зверь, устраивается из бревен и валежника засека, вдоль которой выкапывается несколько ям с отвесными краями. Яма покрывается хворостом, а перед нею на небольшие рогульки кладется жердь для того, чтобы животное сделало прыжок и ввалилось в яму. Так действительно и случается. Олень, коза или другой зверь, встречая в лесу засеку, направляется вдоль нее и, увидав отверстие, а поперек жердь, перепрыгивает через нее и попадает в западню. Одному лишь тигру такая западня не опасна, так как он тотчас же выскакивает оттуда. Пойманного оленя или изюбря китаец приводит домой живым и кормит его до тех пор, пока у него не спадут старые рога и не заменятся новыми — пантами. Когда панты достаточно вырастут, оленя убивают, а за панты выручают большие деньги.

Самую большую помеху для ловли зверей ямами составляют медведи, которые достают оттуда попавшихся зверей и съедают, а иногда закусывают ими, сидя в яме. Замечательно, что мишка, несмотря на свою неуклюжесть, всегда сумеет благополучно выбраться из ямы.

Кроме ям, китайцы и инородцы охотятся на зверей с фитильными ружьями, в которые всыпают заряд впятеро больше нашего. От такого заряда отдача бывает очень [44] сильна, и почти все местные охотники ходят с опухшею щекою.

Для облегчения охоты на зверей и для уничтожения страшных травяных зарослей, успевших образоваться летом, туземцы осенью и весной производят палы, т. е. сжигают сухую траву. Способ распространения палов самый легкий; стоит только зажечь одну былинку засохшей травы, и пожар распространяется с страшною быстротою. Показывается черное облако, и впереди его бегут испуганные звери и летят стаи птиц. Не легко иной раз и человеку спастись от пожирающей стихии. Хорошо, если случится вблизи ручей или речка, среди которой можно выждать, пока пронесется огненная струя. Ночью горящие палы представляют великолепную картину. Извиваясь змеею, бежит огненная струя и вдруг, встретив массы высокой травы, вспыхивает ярким пламенем и опять движется вперед узкою лентою. Местные жители нарочно уничтожают траву вокруг жилищ и тем обеспечивают себя от пожара.

В конце октября Пржевальский прибыл во Владивосток, где и прожил с неделю. Пользуясь выпавшим снегом, он отправился на оленью охоту и, пройдя не более двух верст от города, наткнулся на целое стадо. В сильном волнении он выстрелил, но промахнулся, и животные убежали. То же самое случилось и во второй раз. Известно, что излишняя горячность вредит всякому делу и хладнокровие есть первый залог успеха. Собственная невыдержка так мучила Пржевальского, что он не мог уснуть в эту ночь и на утро, чем свет, отправился на охоту.

Почти до полудня проходил он, не видав ничего, как вдруг заметил двух оленей, шедших прямо на него. Стараясь овладеть собою, охотник подпустил их ближе и спустил курок. На этот раз пуля пронизала одного оленя насквозь и уложила его на месте. Другой, видимо озадаченный, сделал несколько прыжков и остановился за кустом, косясь на своего убитого товарища. Пржевальский выстрелил и по нему, но неудачно. Животное [45] подпрыгнуло и опять остановилось. Дрожащими от волнения руками Пржевальски1 достал патрон и уже начал надевать пистон, как вдруг олень, словно опомнившись, мелькнул как стрела и исчез в кустах.

При переправе через реку Май-хэ за Владивостоком случилось приключение. Привязали лошадей к лодке и двинулись через реку сажен в 80 ширины. По реке неслись огромные льдины и одна из них втерлась в группу лошадей. Животные испугались, сбились с направления и стали кружиться на одном месте; трех лошадей оторвало и понесло в море. Растерявшиеся солдаты не знали, что делать: спасать ли тех лошадей, которые кружились по реке, или бросаться за уплывавшими. Наконец, им удалось направить первых к мели, где они и встали на ноги, после чего можно было попробовать спасти и остальных. Несчастные лошади, в борьбе с волнами, страшно изнурились; одна утонула, а две были подтащены к отмели и выведены на берег.

Путешествие совершалось по компасу без проводника. Однажды, в лесу, маленькая экспедиция набрела на фанзу, в которой нашла посуду и даже котел с просом, сваренным и замерзшим, но ни одного живого существа в фанзе не было: ни хозяина, ни кошки, ни собаки. Не решившись войти в чужой дом, путешественники стали искать тропинки и нашли их целых три. Пошли по одной, пришли к ручью, где тропинка и кончилась; пошли по другой — уперлись в поленницу дров; наконец третья повела в лес, да там и затерялась. Вернулись к фанзе, развьючили лошадей и, поставив их в стойло, где находилось сено, вошли в фанзу и развели огонь. Посуда и провизия, в виде проса и соли, были налицо, что же означало отсутствие хозяина? Не задавил ли его тигр или не погиб ли он как-нибудь иначе?

Переночевав в фанзе, путешественники двинулись дальше. Это было 11 декабря. Осенний перелет птиц уже кончился, и на заливах, реках и отмелях не стало уже видно огромных стай водяных птиц. Зато в лесах встречалось множество рябчиков и фазанов, а масса [46] ворон положительно не давала покоя. Едва успеют путешественники остановиться и развести костер, как насядут кругом на деревьях нахальные птицы и ждут. Если путешественники расположатся ночевать, вороны с наступлением ночи улетят, а на утро прилетят опять. Один раз они украли несколько фазанов, а другой — выели бок убитому оленю. Зато много несносных птиц поплатилось жизнью за свою дерзость.

В одной фанзе, где Пржевальскому пришлось ночевать, он свел дружбу с хозяином довольно оригинальным образом. Увидя у путешественника стеариновые свечи, манза попросил кусочек и, получив небольшой огарок, тотчас принялся его есть, откусывая понемногу, точно пряник и приговаривая: “шонгау, шонгау", т. е. “хорошо, хорошо". Увидев это, Пржевальский дал манзе кусочек мыла, который тот разрезал на несколько частей и начал есть с большим удовольствием. Наконец, желая довершить наслаждение, он положил в рот мыла и стеарину и съел, не переставая расхваливать. Солдаты смотрели на эту картину и бранились: “Ишь тварь, ест всякую мерзость"!

Вообще казаки и солдаты всякого инородца называют тварью, что не мешает им, однако, брать от этой твари рыбу, водку, табак, а иногда и стянуть что-нибудь.

Глава VI.

Долина Сучана. — Обилие фазанов. — Охота на тигра. — Гавань св. Ольги. — Окончание зимней экспедиции.

Из всех прибрежных долин Зауссурийского края самая замечательная по плодородию и красоте — это долина Сучана, вытекающего из главного хребта Сихото-Алиня и впадающего в залив Америка.

Река Сучан судоходна только верст на 20 от устья; выше же она камениста и быстра как все горные реки. Гигантский, отвесный, как стена, утес, сажен в 70 [47] вы шины, обозначает в заливе Америка то место, где находится устье Сучана и откуда начинается его долина, с трех сторон обставленная горами и открытая только к югу. Горы высоки, лесисты и изрезаны глубокими падями, которые в различных направлениях сбегают к главной долине.

Почва долины чрезвычайно плодородна, и издавна живущие здесь китайцы говорят, что это самый благодатный уголок из всего нашего побережья Японского моря. Недаром здесь скопилось густое население китайцев, тогда как русских всего было несколько поселений. Прискорбно видеть, как у китайцев всего в изобилии, а у русских, тут же рядом, нет иногда куска хлеба.

Сучанская долина замечательна необыкновенным обилием фазанов. Любимую пищу фазанов составляют зерновые хлеба, и осенью можно видеть целые стада этих птиц, бегающих по полям или перелетающих с скирды на скирду. Кроме хлеба, фазаны едят желуди и молодой картофель, который выкапывают из земли и проглатывают целиком.

Отправляясь на фазанов, Пржевальский с улыбкой припоминал европейские охоты, где зачастую охотнику приходится возвращаться с пустым ягдташом. Впрочем, и здесь требуется сноровка, так как фазаны очень осторожны и не подпускают к себе на выстрел. Заметив опасность, они или улетают, или уходят в густую траву. Приходится отыскивать их с собакою и тогда уже начинается не охота, а настоящая бойня. В густых зарослях чернобыльника, которым обыкновенно обрастают здесь поля, собака находит фазанов буквально на каждом шагу. Пальба идет безостановочно, и часа через 2—3 в мешке лежит уже от 25—35 фазанов, которых солдат едва в силах дотащить до дому. Много раненых уходит, и потом появляются на полях хромые, куцые и тому подобные инвалиды. Обилие дичи до того избаловало охотника, что он уже не ел мяса, а приказывал себе готовить суп из фазаньих потрохов; из мяса же вытапливался жир, предназначенный для замены масла во время пути. [48]

Удалось Пржевальскому поохотиться и на тигра, но, к сожалению, неудачно. Вот как он сам описывает этот случай: “Утром, 23 ноября, на рассвете, явился ко мне русский крестьянин из деревни Александровки и объявил, что по всей деревне на снегу видны cвежие следы тигра. Наскоро одевшись, я пошел с ним и действительно увидал характерные круглые следы, по которым можно было судить, что зверек не маленький. Осмотрев штуцер, заткнув кинжал за пояс, я взял с собою солдата вооруженного рогатиной и пустился по следу. Вскоре след затерялся в кустарнике, где приходилось идти очень осторожно, чтобы лютый зверь не бросился из засады. Пройдя таким образом шагов 300, мы наткнулись на место, где тигр только что позавтракал утащенною из деревни собакой, которую съел всю дочиста с костями и внутренностями. Невольно приостано-вился я, увидев площадку, залитую кровью. Идя шаг за шагом и ежеминутно озираясь, мы вышли из кустарников и по следу направились в горы. Три раза натыкались мы на места, где тигр отдыхал, сидя или лежа. Вдруг на небольшом холме, шагов за 300 впереди, что-то замелькало. Это был тигр, который, увидав нас, пустился бежать крупной рысью и вскоре скрылся за горою. Напрасно, удвоив шаги, пустились мы вдогонку; зверь был далеко впереди, и мы, не догнав его, вернулись назад".

Посещение тигром Уссурийских селений случается почти каждую ночь, и после сумерек, по словам туземцев, опасно выходить из избы. Наглость этих зверей доходит до того, что они таскают собак, привязанных в сенях.

По дороге попадалось много кедров с неопавшими еще шишками. Сбив шишки пулею, Пржевальский сушил их на костре и с удовольствием лакомился свежими орешками. Во всей Сибири кедровые орехи составляют одно из главных лакомств, и часто собравшееся общество, за неимением интересных разговоров, проводит время в щелкании орехов, которые и известны там под метким названием “Сибирских разговоров". [49]

Тропинка, по которой шли путешественники, часто выходила на самый берег моря, гдe в тихих пустынных заливах удавалось иногда видеть китов, пускающих фонтаны. Здесь же, на песчаных отмелях, валялись кости этих животных и целые черепа, рядом со множеством раковин и водорослей, среди которых попадались морские звезды и великолепные медузы малинового цвета. Но несравненно величественнее являлись морские берега там, где над самыми волнами висели высокие отвесные утесы, у подошвы которых вечно бьет бурун сердитого океана.

По берегу изредка встречались жилые фанзы, но еще больше было пустых, в которых летом живут промышленники морской капусты.

7 декабря путешественники прибыли в гавань Св. Ольги, где решили отдохнуть. В окрестностях расположены 4 русские деревни, но крестьянские поля находятся верстах в 15, так как река Ольга сильно разливается весною и затопляет близлежащие местности.

Отдохнув в гавани Св. Ольги и заменив сбитых лошадей свежими, Пржевальский 14 декабря отправился к бассейну Уссури (400 в.). Он избрал путь дальнейший с целью посещения пунктов, густо населенных китайцами и тазами.

Долина реки Тазуши не уступает, по плодородию, долине Сучана. Также как и последняя, она обставлена высокими, лесистыми горами. Китайцы, населяющие эту долину, живут очень зажиточно. Их фанзы расположены усадьбами на расстоянии 0,5 — 1 версты друг от друга. Только китайцы занимаются земледелием, тазы же охотою и собо-линым промыслом.

С реки Тазуши путешественники направились на реку Лифудин, для чего нужно было перевалить через хребет Сихото-Алинь. На самой вершине перевала стоит деревянный сруб, с грубо намалеванным божеством: это часовня, у которой каждый проходящий манза непременно посидит, покурит трубку, а пепел выбьет в чугунный горшок, делая таким образом приношение по пословице: “На тебе Боже, что мне не гоже". [50]

Первую ночь путешественникам пришлось провести в лесу при 20 градусном морозе. Разгребли снег, развели костер и, поужинав, улеглись, прикрывшись всем, чем было можно. Но сон на морозе тяжел и не освежает человека. От дыхания намерзают сосульки на усах и бороде и, растаяв, неприятными, холодными каплями скатываются за рубашку.

На следующий день маленькая экспедиция пришла на реку Лифудин, достигающую 15—20 сажен ширины. Дремучая тайга окаймляет верхнее течение реки и имеет дикий первобытный характер. Сплошною стеной теснятся столетние деревья к самому берегу, куда надвигаются то справа, то слева высокие утесы, которые здесь часто покрыты растительностью. Прицепившись корнями к расселинам, растут ели, кедры и густой кустарник.

Пробежав верст около 70-ти, Лифудин сливается с рекою Сандогу и, приняв Дауби-хэ, именуется уже Уссури.

После довольно трудного пути, в борьбе с метелями и снегами, Пржевальский 7-го января прибыл в станицу Буссе, чем и закончилась зимняя экспедиция, продолжавшаяся почти 3 месяца.

Глава VII.

Весна на озере Ханка. — Вестники весны: лебеди, бакланы, журавли. — Охота за дикими козами.

Из всего пребывания в Уссурийском крае самым лучшим временем, по свидетельству Пржевальского, были две весны 1868 и 1869 гг., проведенные на берегу озера Ханка, при истоке Сунгачи. В этом пустынном месте, где кроме нескольких домиков, именуемых пост № 4, на сотню верст во все стороны нет жилья человеческого, очень привольно живется бесчисленным птицам, которые появляются здесь, как только пахнет весною. Никогда не тревожимые человеком, они живут каждая по-своему и представляют много интересного для наблюдателя. [51]

Первыми вестниками появляются лебеди-кликуны, а за ними бакланы — искусные рыболовы. Баклан очень долго может оставаться под водою и вынырнет не иначе, как с добычей. В случае, если пойманная рыба велика и проглотит ее сразу трудно, то ближайшие товарищи бросаются отнимать добычу; начинается шум и драка, которая не всегда оканчивается в пользу правого.

Случается и другая беда: проглотит баклан касатку, во множестве водящуюся в Сунгаче и Ханка, а она распустит свои колючки в горле птицы и птица задыхается.

Забавно смотреть как баклан спасается от неприятеля: при виде опасности, он весь погружается в воду, оставляя на поверхности одну только голову, которой вертит как винтом, следя за движениями врага. Улучив удобную минуту, он поднимается, взмахивает крыльями и, ударив ими по воде, быстро улетает.

Вслед за водяными птицами появляются голенастые с японским журавлем во главе. Эти журавли, небольшие по объему, имеют обыкновение устраивать весною забавные пляски для увеселения своих подруг.

С такой похвальной целью общество в три или пять пар выбирает среди болота сухое и гладкое место, удаленное от кустарников, оврагов и других местностей, могущих скрыть врага. Ранним утром и перед вечером журавли слетаются на такое условное место и, покричав здесь немного, принимаются за пляску. Для этого они образуют круг, внутри которого находится собственно арена, предназначенная для танцев. Сюда выходят один или два журавля, прыгают, кивают головами, приседают, подскакивают вверх, машут крыльями и вообще всяким манером стараются показать свою ловкость и искусство. Остальные, образующие круг, смотрят на них и немного погодя сменяют усталых, которые в свою очередь делаются зрителями.

Такие пляски продолжаются часа два; наконец, перед наступлением сумерек утомленные танцоры, прокричав целым хором во все журавлиное горло, разлетаются на ночлег. [52]

Вообще, журавль может считаться одним из самых любезных супругов между своими длинноногими собратьями. Гуляя со своею подругою по болоту, он всячески старается занять ее: прискакивает, вертится, между тем как более положительная супруга занимается в это время проглатыванием лягушек.

Привязанность японских журавлей к своей самке и детям замечательна. Однажды Пржевальский убил журавлиху. Оставшийся журавль долго летал вокруг охотника, пока он нес убитую птицу. Затем держался два дня возле этого места, часто и громко кричал; наконец, убедившись в бесполезности своих поисков, на третий день утром решился покинуть долину, где жил счастливо, может быть, в течение многих лет. Долго он поднимался спиральными кругами кверху, поднялся так высоко, что едва был заметен и, наконец, полетел по направлению озера Ханка. Не менее трогательна привязанность гуся и лебедя к своим птенцам. Если выводок увидит собаку или человека, он обыкновенно спешит спрятаться в густую траву. Отец же и мать нарочно летают в виду у неприятеля, чтобы привлечь на себя его внимание и спасти птенцов.

Почти одновременно с японским журавлем прилетает другой его собрат, громаднейший журавль китайский. В стоячем положении этот журавль имеет до 5 ф. вышины, 7,5 ф. в размахе крыльев и весит более 0,5 пуда. Притом он очень красив, весь снежно-белый за исключением черной шеи и такого же цвета малых маховых и плечевых перьев. Он очень осторожен, и убить его весьма трудно.

Вслед за первым прилетом ежедневно появлялись новые виды, так что к 9 марта их собралось уже до 22 видов. Чрезвычайно красив японский ибис, родной брат священной птице древних египтян. Достигая в размахе крыльев до 4 ф., ибис имеет спину, верхнюю часть шеи и хохол пепельно-голубого цвета, низ тела бледно-розового, а крылья — огненно-красного. Передняя часть головы и ноги кирпичного цвета, длинный же согнутый клюв [53] черный с ржавчинно-красным концом. Ибиса всегда можно видеть в соседстве белой цапли, которая, по необыкновенной чуткости своей, служит ему как бы сторожем. Поэтому убить ибиса еще труднее, чем журавля. Голос ибиса неблагозвучен; он похож на карканье вороны.

Появление японского ибиса совпадает с валовым прилетом остальных птиц. 13 марта, несмотря на сильную метель, появилось большое стадо уток-клоктунов. Низко, почти над самою землею, неслись они с юга и, встретив полынью на истоке Сунгачи, опустились на нее. Поплавав немного, они уселись на льду отдыхать. К ним беспрестанно присоединялись другие пары, и вскоре набралось их тысячи три экземпляров.

Немного погодя, вся эта живая туча поднялась и полетела с шумом бури, то сжимаясь в одну большую кучу, то вытянувшись фронтом в линию, то образуя угол, то разбиваясь на мелкие стаи, которые слетались вновь.

В течение всего марта клоктуны держались такою огромною стаей, что за один выстрел Пржевальский убивал их по 5—7 штук, а один раз убил даже 14.

Такое обилие птиц привлекает сюда всяких хищников. Белохвостые орланы усаживаются на высоких деревьях по берегу реки, выжидая удобной минуты и зачастую, из-под носа охотника уносят убитую или подстреленную птицу. Ястреб-тетеревятник, как хитрый разбойник, шныряет по кустам и ловит оплошных птиц. Сокол бьет сверху и заставляет летящее стадо уток бросаться в воду, чтобы там искать спасения.

Черный коршун парит широкими кругами в вышине и зорко высматривает, нет ли где остатков от обеда орла, ястреба или сокола. Даже сороки и вороны держатся на берегу Сунгачи, поживляясь чем Бог послал.

Для охотника здесь настоящий рай. Дичи так много, что можно стрелять ее, не сходя с места. Сидит, например, Пржевальский в своем домике на посту, за препаровкою птиц или за писаньем дневника, вдруг слышит клохтанье. Дикие утки плещутся в луже под окном. Тотчас же он берет ружье и в открытое окно палит. То же [54] дeлали и казаки, употребляя, вместо дроби, крупную соль. При таких условиях сильно разгоралась охотничья жадность и несчастных птиц настреливалось более, чем было нужно. Уходя на охоту, Пржевальский, кроме ружья, брал еще и штуцер. Хотя и тяжело было ходить в таком вооружении, но зато можно было бить всякую птицу. В короткое время настреливалось столько дичи, что носить ее не было возможности. Приходилось зарывать ее в снег или развешивать на деревьях, чтобы уберечь от хищников. Последнее было самое лучшее, так как хищники, подозревая, вероятно, ловушку, не решались прикасаться к развешанной дичи и только с завистью на нее поглядывали. Лет птиц начинается, обыкновенно, с восходом солнца, потом все уменьшается и прекращается около 11 ч. дня. В это время перелетные стаи садятся отдыхать. Однако, они не дремлют, и подкрасться к ним можно разве только ползком, среди сухой высокой травы.

Перед закатом солнца снова начинается лет и продолжается уже до поздних сумерек. Ранним утром, в ясные дни, птицы летят так высоко, что выстрел до них не достигает, вечером же и в особенности в пасмурные дни лет бывает низкий почти по самой земле. В это время обыкновенно и охотятся. В холодную же и тем более в ветряную погоду лета почти не бывает.

Но не одними птицами наполняются весною сунгачские равнины. С первых чисел апреля начинается здесь ход диких коз, которые, ежегодно, осенью и весною, совершают периодические переселения из бассейна Уссури далее к югу и обратно. Тут-то и наступает время для баснословной, оригинальной охоты, когда коз можно бить целыми десятками из засадок, устроенных на пути следования этих животных.

Засадки делаются в виде шалашей, где охотник сторожит животное. Коза плохо видит, но обоняние у нее острое, и потому необходимо следить за тем, чтобы ветер дул не от охотника. Самая лучшая охота бывает на заре; в засадку надо приходить еще в потемках. Лишь только станет заниматься заря и начнут просыпаться птицы, [55] приветствуя, каждая по-своему, наступающий день, — показывается стадо коз. Шагом или тихою рысью идет оно, беспрестанно останавливаясь, прислушиваясь и пощипывая траву. Вот уже оно приблизилось шагов на двести, раздается выстрел и громким эхом перекатывается в тишине раннего утра. Испуганное такою неожиданностью, стадо делает несколько прыжков и, столпившись в кучу, останавливается, так что можно успеть зарядить и выстрелить в другой раз. Только после второго выстрела козы, смекнув в чем дело, начинают скакать, что есть духу и вскоре исчезают. Но это небольшая беда. Через полчаса и даже менее показывается другое стадо, потом третье, четвертое, десятое и с каждым из них, если только оно проходит вблизи засадки, повторяется та же история. Часам к 9—10 утра ход оканчивается, и охотник идет собирать свои трофеи. Чтобы дать понятие об этих трофеях, достаточно сказать, что один гольд в течение трех недель убил 118 коз. Какой охотник в Европе не позавидует такому обилию дичи и такой чудной охоте за ними, о какой ему и не снилось на родине.

Есть еще и другой способ охоты за козами. Эти животные имеют привычку идти всегда одним и тем же путем; в одном и том же месте переправляться через реки. Таким обычаем пользуются охотники для своих целей. Зная места переправы животных, они садятся в засадки и ждут.

Сперва появляются старые вожаки. Долго ходят они по берегу, тщательно нюхая воздух и осматривая, нет ли опасности на противоположной стороне реки. Там все спокойно. Густою стеной нависли ивы и в их темной чаще не видно ничего подозрительного; дикие утки полощутся в воде, цапли важно расхаживают по песчаным откосам. Помявшись немного, передовые козы бросаются в воду, а за ними и все стадо, голов в 10—40, а иногда и в 100. Трудно плыть по быстрой, широкой реке. Тяжело фыркают молодые, еще не привыкшие к этому упражнению, козочки. Однако, все стадо довольно быстро подвигается вперед. Вот оно уже близится к желанному берегу. Вдруг, [56] как будто из воды, выскакивает оморочка, за ней другая, третья... Со всех сторон, из заливов, из-под тальника, отовсюду несутся быстрые легкие челноки и доселе безмолвный берег оглашается радостными криками гольдов, раз-считывающих на верную добычу.

Озадаченное сразу, все стадо останавливается, не зная куда деться: плыть ли вперед, повернуть ли назад. Еще мгновение, и оно решается на такое, по-видимому, единственное средство к спасению, делает крутой поворот и стремится к прежнему берегу. Но быстрее птицы летят гольдские оморочки, и путь отступления отрезан.

Видя со всех сторон лодки и людей, пораженное ужасом стадо бросается врассыпную; одни козы силятся идти напролом, другие бросаются вверх, вниз, словом — во все стороны. Тут-то и начинается бойня. С копьем в руке несется гольд к плывущей козе и одним ударом пронзает ей шею, норовя убить ее сразу; иначе она утонет и пропадет для него. Тем временем подплывают жены и дети гольдов и подтаскивают убитых коз к берегу. Пронизав одну козу, гольд бросается за другою, третьей и т. д.

Голоса людей, предсмертные стоны раненых коз, вода, обагренная кровью, лодки гольдов, несущиеся как птицы по волнам, — все это представляет дикую оригинальную картину.

Только немногие счастливые козы успевают в суматохе выплыть на берег и скрыться в кустах. Большая же часть достается охотникам, которые начинают снимать шкуры, резать и сушить на солнце мясо, составляющее вместе с рыбою главную пищу гольда.

С половины апреля картина весенней жизни значительно изменяется. Начинает показываться зелень, разливы исчезают, на болотах не видно и 20-й доли прежнего населения. Оставшиеся птицы принимаются вить гнезда и потому затихают. Белый орлан вьет гнездо на высоких столетних дубах, всего чаще на вершине. Гнездо имеет 5—6 футов в поперечнике и делается из довольно толстых сухих сучьев, которых орлан натаскивает целый [57] воз. Внутренность гнезда устилается сухою травою. Как только вылупятся молодые, родители очень усердно заботятся о их продовольствии. Птенцы, несмотря на свое обжорство, не успевают съедать припасенной для них провизии и на краю гнезда нередко можно видеть довольно больших рыб, уже испортившихся и издающих зловоние.

Белые аисты также вьют гнезда на деревьях, где, кажется, они должны бы были находиться в безопасности; но на беду тибетские медведи большие охотники до яиц и мо-лодых птенцов; притом же они отлично лазят по деревьям и легко достают себе лакомую пищу. Аисты-родители держатся некоторое время возле разоренных гнезд, производя трескотню клювом, словно рассуждая о случившемся несчастии, но потом улетают из этого места.

Начинают вить гнезда обыкновенно крупные птицы, а вслед за ними и мелкие пташки, что и бывает обыкновенно в мае, когда уже совсем тепло.

Для птиц, вьющих гнезда на земле, чрезвычайно опасны палы, о которых говорено выше. Огонь гонит впереди себя стаи вспуганных птиц, а вслед за ними летят вороны, коршуны и другие хищники, в надежде поживиться какой-нибудь обгорелою мышью или гнездом. Гнезда истребляются в страшном количестве, и казаки, живущие на постах, нарочно ходят на горелые места собирать яйца, которые испекаются или, лопнув от жару, превращаются в яичницу. Более всего погибает гнезд утиных, свитых в сухой траве. Только мандаринская утка вьет гнездо в дупле дерева и таким образом оберегает его от огня. После палов утки и многие другие птицы делают новые гнезда и выводят птенцов.

Глава VIII.

Летняя экспедиция в западной и южной части Ханкского бассейна.— Долина Сиан-хэ и промер реки Лэфу.

8 мая Пржевальский двинулся на западную сторону Ханка, чтобы исследовать эту и южную часть Ханкского бассейна. [58]

“Никогда не забуду я", пишет он, “эти три месяца, проведенные среди дикой нетронутой природы, дышавшей всею прелестью весенней и летней жизни. Я странствовал по лесам, горам и долинам, не зная в течение многих недель кряду иного крова, кроме широкого полога неба; иной обстановки, кроме свежей зелени и цветов; иных звуков, кроме пения птиц, оживляющих собою луга, болота и леса. Это была чудная, обаятельная жизнь, полная самых чистых наслаждений. Часто вспоминаю я о ней и могу сказать, что человеку, попробовавшему этой дикой свободы, невозможно позабыть о ней даже при лучших условиях дальнейшей жизни. Особенно отрадно было видеть, после Сунгачских болот, лесистые горы и сухие долины, одетые в самый пышный майский наряд".

В полном убранстве цветущих ландышей, желтых лилий и других цветов красовалась живописная долина Сиян-хэ, окаймленная лесистыми горами, где среди разнообразнейших пород деревьев попадаются и абрикосы.

Желая хорошенько ознакомиться с страною, Пржевальский шел, обыкновенно, напрямик, куда глаза глядят. От таких переходов особенно доставалось вьючным ло-шадям, которым часто приходилось переправляться в брод через быстрые речки или лазить через крутые горные отроги, или вязнуть в болоте. По счастью, привычные, местные лошади умело справлялись с затруднениями и шли себе напрямик, как ни в чем не бывало, неся на спине вьюк в 3 — 4 пуда. Один человек вел за повод переднюю, другой подгонял заднюю; средние шли сами по себе. Долина Сиян-хэ имеет луговой характер и почву плодородную. В половодье она, вероятно, затопляется, а потому нигде не возделана.

По окончании исследования бассейна Сиян-хэ Пржевальский приступил к съемке и промеру реки Лэфу, впадающей в южную оконечность Ханка. Нужно было решить, возможно ли на этой реке судоходство.

Эти занятия не мешали собиранию коллекций и охоте. В обрывистом берегу Лэфу гнездилось множество зимородков. Эта красивая птичка устраивает себе гнездо в [59] отвесном берегу, выкапывая дыру в 2 — 3 фута длины. В конце дыра эта расширяется и в ней устраивается гнездо с подстилкою из мелких рыбьих косточек, которыми питается зимородок. На яйцах сидят самец и самка попеременно. Так же дружно высиживает птенцов и иволга.

Многие птичьи гнезда выстланы шерстью изюбря. Зная, что животные теряют шерсть свою постепенно и где попало, Пржевальский не мог объяснить себе этого явления, пока один из местных охотников не рассказал ему, в чем дело. Весною он сам видал, как несколько сорок сидело на спине пасшегося изюбря и рвало из нее шерсть целыми клочьями. Не зная, как избавиться от таких непрошенных услуг, изюбрь брыкался, мотал головой и так был занят этим делом, что охотник успел подкрасться и убить его.

Кроме птиц, по Лэфу держится много животных, которые, приходят сюда для вывода детенышей. На прибрежных лугах, зачастую, встречаются козы, которые, лежа на траве, подпускают к себе шагов на 20 и потом вдруг выскакивают чуть не из-под самого носа охотника. Молодые же козлята, по глупости, часто попадаются собаке в зубы. В таком случае погибает и мать, прибегающая на крик козленка. Пржевальскому не раз случалось, сидя за кустом с козленком, заставлять его пищать, дергая его за уши. Немедленно прибегала мать и тотчас же была убиваема. Убитую козу казаки выдаивали и добывали стакана два молока густого как сливки, но слащавого и неприятного на вкус.

Покончив с Лэфу, исследование которой производилось на лодке, Пржевальский отправился вьюком на реку Мо. С наступлением жаркого времени путешествие сделалось крайне тягостным вследствие мириадов оводов и мошек, свирепствовавших без перерыва. Несчастные лошади до того ослабевали в борьбе с этими мучителями, что ничего не ели и отдыхали только на привалах, когда кругом устраивались дымокуры.

Немногим легче было и человеку; приходилось [60] ежеминутно отмахиваться. Купаться не было никакой возможности ; разнообразие видов крылатых мучителей было так велико, что ничего не стоило, сидя на месте, собрать целую коллекцию на себе самом.

Глава IX.

Млекопитающие Уссурийского края: тигр, барс, медведь: уссурийский и тибетский, лисицы, енотовидная собака, полосатый бурундук, кабаны, изюбрь, черный заяц.

Та область, которая недоступна личному исследованию естествоиспытателя, остается почти неизведанною. Туземцы недоверчивы, крайне неразвиты и кроме ближайших своих интересов неспособны ничего понимать. Покажут туземцу шкуру любого зверя, он начнет выгадывать, какой из нее выйдет воротник, и дальше знать ничего не желает.

В общем, относительно млекопитающих описываемой страны можно сказать, что здесь преобладают хищники, затем грызуны и жвачные. В меньшем числе встречаются насекомоядные, рукокрылые и толстокожие.

Уссурийский тигр водится по всему краю, изредка забегает в Забайкалье и по льду пробирается на Сахалин. По силе и выносливости он не уступает тигру бенгальскому, но шерсть имеет более густую и длинную. Шкура его — черные полосы на красновато-желтом поле — очень красива. Для вывода детенышей тигрица выбирает место наиболее пригретое солнцем. Главную пищу тигра составляют изюбри, пятнистые олени и кабаны. Последние, впрочем, дорого продают свою жизнь и нередко острыми клыками распарывают врагу брюхо.

С медведем тигр живет также не в особенной дружбе. Охотники набрели, однажды, на место, где сражались эти два зверя. По клокам шерсти, оставленным на откосе, видно было, что они сцепились и покатились вниз. В это время звери, вероятно, грызли друг друга и, наконец, тигр задавил медведя. [61]

Тигр очень осторожен, пробирается в кустарнике как змея, голову держит вниз, обнюхивая почву. Наметив добычу, подкрадывается к ней и делает несколько прыжков. Схватив попавшееся животное, он нередко подбрасывает его и играет с ним как кошка с мышью. Голос тигра очень неприятен. Это резкий отрывистый звук, повторяющийся иногда по нескольку раз кряду.

Когда нападут большие снега и добыча зверей сделается затруднительной, тигры приближаются к жилым местам и таскают домашних животных. При случае, они не прочь полакомиться и человеком. Так, в 1867 году, тигры задавили 21 манзу и шестерых ранили.

Наглость этих зверей доходит до того, что они, ночью, прямо врываются в фанзу и таскают спящих манз. Heкоторые фанзы даже брошены потому, что в них нет житья от тигров.

Однажды тигр, забравшись в ограду фанзы, сначала задавил лошадь, но, не удовольствовавшись этим, вырвал бумагу, которою заклеено было окно, и, схватив за руку манзу, спавшего возле этого окна, потащил его наружу. По счастью, китаец спал поперек окна и потому застрял. Проснувшись от такой неожиданности, он поднял крик и прибежавшие товарищи выручили его.

Замечательно, что тигры, так часто нападающие на китайцев и других инородцев, почти не трогают русских. Пржевальскому рассказывали, что за все время нашего вла-дения Уссурийским краем были съедены ими только два солдата. Может быть тут действует инстинкт, заставляющий африканского льва предпочитать негра или араба белому охотнику, а может быть, просто паника, нагоняемая русскими ружьями. В свою очередь, манзы отплачивают тигру за его проделки и хотя не отваживаются вступить в открытый бой со страшным зверем, но устраивают особые западни, в которые и ловят своего врага. Для этого, китайцы пристраивают сбоку фанзы крытую загородь с дверкой, которая ходит на шарнирах вверх и вниз. У противоположной стены, в маленькой загородке, помещается собака или свинья для приманки. [62]

Рыская ночью вокруг фанзы, тигр вдруг слышит хрюканье свиньи или лай собаки. Привлеченный соблазнительными звуками, он ходит кругом загородки и, увидав отверстие, одним прыжком вскакивает в него. Рама опускается и вход заперт. Напрасно зверь неистовствует, напрасно крепкими лапами скребет землю и старается разворотить частокол; он не поддается его усилиям. По страшному реву китаец узнает, что зверь попался, идет и застреливает его сквозь отверстие в загородке. Замечательно, что, попав в такую ловушку, тигр до того теряется, что никогда не трогает животного, привязанного для приманки, хотя бы оно не было в загородке.

Тигровая шкура стоит от 25 — 30 р. Сверх того, китайцы дорого ценят жёлчь и кости этого зверя. Жёлчь употребляют как лекарство, а кости толкут в порошок и во время войны дают солдатам для возбуждения в них храбрости. Инородцы едят тигровое мясо для той же цели.

Хотя тигры не трогают русских, но они не прочь полакомиться их скотом. В июне 1869 г., в селе Троицком, на берегу Ханка, тигр в течение месяца задавил 22 коровы и лошади совершенно безнаказанно, так как не было никакой возможности подкараулить его. Зимою, в 1868 г., тигр пришел ночью в пост Раздольный и, видя, что конюшня заперта, влез на крышу и, оттуда проникнув к лошадям, тотчас же задавил двух. Другие же лошади, перепуганные нежданным гостем, подняли такой шум, что солдаты, спавшие в соседней казарме, проснулись и прибежали на выручку. Услыхав голоса, тигр выскочил в то же самое отверстие, откуда пришел, и исчез в темноте.

Не успели еще солдаты разойтись, как услыхали в свинарнике страшный гвалт. Оказалось, что тигр таким же путем проник и туда и, задавив трех свиней, ушел вполне благополучно. Ободренный такими удачными подвигами, тигр приходил еще несколько раз ночью и таскал собак, но, наконец, был подкараулен охотниками и убит. [63]

Однажды днем тигр посетил соседнюю телеграфную станцию, где в это время находился один только сторож. Последний, услыхав, что кто-то подошел к окну, оглянулся и увидал тигра, который спокойно лизал сосульки, намерзшие на стекле. Перепугавшись до смерти, солдат спрятался в печку; тигр же забрался во двор, задавил находившуюся там лошадь, наелся мяса и преспокойно удалился в лес.

Зная привычку тигра возвращаться к недоеденной добыче, солдаты принялись его караулить. Действительно, ночью зверь пришел и, перескочив через забор, принялся доедать лошадь. Из полуоткрытой двери избы солдаты выстрелили и дали промах. Тигр отскочил в сторону, но, увидав, что все благополучно, вернулся к добыче. Так повторилось несколько раз, и только седьмая пуля уложила хищника на месте.

Вот еще замечательный случай. У одного из солдат, живущих на пограничном с Манчжуриею посту, была корова с теленком. Однажды ночью тигр, забравшись в коровник, схватил теленка и начал его душить на глазах чадолюбивой матери. Предсмертные стоны детища победили чувство страха, и разъяренная корова начала бодать тигра. Прибежали разбуженные шумом солдаты и принялись стрелять. Тем временем тигр бросил теленка и, желая спастись, сделал прыжок, но неудачно, и корова снова бросилась на него. Раздался новый выстрел; тигр растерялся и начал бросаться как сумасшедший, наконец, изловчился и перепрыгнул через забор, а корова-победительница возвратилась к своему детенышу, но нашла его уже мертвым.

Как-то раз шестнадцать казаков отправились отыскивать тигра, натворившего у них много бед; для большего удобства они разделились. Вдруг выскочил притаившийся за кустом зверь и, бросившись на ближайшего казака, начал грызть ему руку. Бывший с ним товарищ так испугался, что не мог даже стрелять. На крик прибежали остальные, и один из казаков всадил штык тигру межу челюстей. Но могучий зверь, давнув зубами, сломал штык [64] и с увязшим во рту обломком скрылся в лесу. На следующий день казаки снова отправились на поиски. Наученные горьким опытом, охотники шли теперь вместе да еще взяли с собою несколько собак, которые вскоре и открыли зверя. Тот пустился, было, на уход, но, преследуемый собаками, остановился и начал ловит их. В это время один из казаков выстрелил, но промахнулся. В то же мгновение тигр, несмотря на массу стоявших тут людей, бросился на стрелявшего и схватил его за руку, но не мог ее прокусить, так как в челюстях у него сидел еще штык. Казаки все вместе бросились на зверя и едва-едва уложили его.

Любопытно, что тигры очень любят собачье мясо. Может быть оно им просто нравится, а может быть здесь играет роль вековечная вражда кошачьей природы с собачьей.

Барс встречается реже, чем тигр, живет в дремучих лесах и почти не приближается к людскому жилью. Туземцы очень боятся барса, от которого нельзя спрятаться и на дереве, так как он отлично лазит.

Уссурийские медведи миролюбивого нрава и только раненые бросаются на людей. Сам Пржевальский, однажды, чуть не сделался жертвою такого зверя. Вот как он рассказывает об этом приключении:

“Пробитый пулею на расстоянии 40 шагов разъяренный зверь с ревом бросился на меня. По счастью, в штуцере оставался заряженным другой ствол, и, быстро вскинув к плечу ружье, я решился подпустить чудовище как можно ближе, так как здесь стоял уже вопрос быть или не быть. Конечно, это было делом нескольких мгновений, но эти мгновения не изгладятся из моей памяти. Целую жизнь и через много лет все так же ясно, как в ту минуту, я буду помнить оскаленную пасть, кровавый цвет языка и громадные зубы... Когда медведь приблизился на расстояние четырех шагов, я спустил курок, и разъяренный зверь с простреленным черепом, словно сноп, рухнулся на землю".

Вот и еще случай: “Во время Сучанской экспедиции", [65] пишет Николай Михайлович, “встретил я двух огромных медведей. Несмотря на то, что со мной был один только штуцер и больше никакого оружия, я бросился на медведей и прострелил ближайшего насквозь, под лопатку. Раненый зверь сначала, было, кинулся на меня, но потом, видя, что другой его товарищ пустился на уход, также бросился за ним. Пробежав шагов полтораста, оба зверя залегли в кустах. Зарядив свой штуцер, я побежал за ними и не успел подойти шагов на 50, как вдруг в кустах раздался страшный треск, и раненый медведь бросился на меня. Приложившись, я хладнокровно ждал его и, подпустив шага на 4, всадил ему пулю между глазом и ухом. Медведь был убит как перепелка и, рухнувшись всем телом, покатился вниз с горы. Не успел я еще вздохнуть свободно, как вдруг на меня бросается другой медведь. Я выстрелил в него из другого ствола и, вероятно, дал промах. Медведь шел прямо на меня, но, к счастью, подъем был довольно крут, так что он не мог быстро бежать. Инстинктивно я бросился на березу, бывшую в двух шагах от меня, но не успел еще взобраться сажени на полторы, как медведь уже был под моими ногами. Однако, он не полез на дерево, а увидав, что его убитый товарищ катится с горы, начал опускаться потихоньку за ним. Поспешно зарядив свой штуцер, я спрыгнул с дерева и пустился вдогонку за зверем. Подбежав шагов на 50, я пробил его пулею, так что и этот медведь покатился туда же, куда и первый. Между тем стемнело, и я, оставив обоих медведей в лесу, отправился ночевать к ближайшему китайцу. На другой день с рассветом, я пришел на место боя и нашел только одного медведя, убитого. Раненый же, скатившись с горы, пошел вдоль пади, оставляя широкий кровавый след. Я следил его около версты, но потом оставил, потому что должен был спешить к своему отряду. С убитого же снял шкуру".

Летом медведь держится, обыкновенно, по долинам рек, в рощах и перелесках. Он питается ягодами, кореньями, а иногда косулями и оленями и очень любит мед. [66]

Пчелы устраиваются целыми колониями в дуплах деревьев, где они за лето запасают более пуда меду, и, чтобы найти улей, медведь ходит по лесу и прислушивается, где жужжат эти насекомые. Иногда звук телеграфной проволоки до того обманывает простоватого мишку, что он лазит на телеграфные столбы, в надежде найти там улей. Когда же мишка действительно нападет на желанное дупло, он зубами и когтями разворачивает его и съедает мед, не обращая внимания на тучи осаждающих его пчел.

Шкура медведя ценится от 3—5 р.; желчь охотно покупают китайцы, употребляющие ее как лекарство, а сало служит целебным средством от ран. Мясо едят гольды и орочи.

Медведь тибетский отличается прекрасным черным мехом с большим белым пятном на груди в виде фигуры V. Этот медведь обитает в Гималае, Китае, Японии и водится по всему Уссурийскому краю. Ловкий и вертлявый, он отлично лазит по деревьям, охотно сидит там по нескольку часов и укрывается в случае опасности. Зимней спячке он предается и в берлоге и в дупле дерева. Случается, что дровосеки повалят дерево, а оттуда вываливается мишка.

Барсук добывается промышленниками ради сала, которого у иных экземпляров бывает до 15 ф. На пищу барсук неразборчив: ест мышей, улиток, лягушек и всякую всячину. Охотятся на барсука с собаками, которые настигают зверя и душат; также ловят его в западни.

Колонок, из породы хорьков, образом жизни походит на своего собрата. Также как и он, колонок забирается в жилища и таскает провизию и кур. Мех его довольно красив: он однообразно желтого цвета с блестящей остью. Хвост ценится китайцами, которые употребляют его на кисточки.

По многочисленным рекам Уссурийского края во множестве водится выдра. За выдрой охотятся, подкарауливая ее в тех местах, где она выходит из воды и [67] пожирает пойманную рыбу. Нередко она попадается в морды, поставленные для ловли рыбы. Не имея возможности запастись свежим воздухом, она задыхается там.

Лисица водится на Уссури в большом количестве; добывают ее ружьем, собаками и отравою.

Последним представителем хищных в Уссурийском крае является енотовидная собака, по росту и по меху очень похожая на обыкновенного енота, под именем которого и известна местным жителям. Этот зверь живет в земляных норах, в которых проводит большую часть дня; на добычу же выходит только ночью.

Охота на енота с собаками бывает особенно успешна осенью, когда зверь сильно отъедается и бегает так тихо, что даже человек может его поймать. Зато этот злой зверь недаром продает свою жизнь и обыкновенно вступает в драку с собаками, которым, иногда, наносит глубокие раны зубами. Лягавая Пржевальского тоже поплатилась куском левого уха в одной из подобных свалок, до которых она была большая охотница.

Замечательно, что енотовидная собака — единственный зверь собачьего семейства, подверженный зимней спячке. Случается, однако, что в теплые дни зверь просыпается, выходит из норы и бродит по снегу. Если его неожиданно застанет метель, он свертывается клубком и засыпает, где попало. Его заносит снегом, и он лежит до наступления теплого времени.

Нечто среднее между белкою и сусликом представляет полосатый бурундук, который, как и суслик, приносит много вреда полям. Наедаясь, животное откладывает запасы пищи в защечные мешочки, откуда и достает их по мере надобности.

Кабаны, водятся здесь в большом количестве и питаются желудями и кедровыми орехами. Осенью они делаются до того жирными, что слой сала на спине одного экземпляра достигает двух вершков толщины. В случае недостатка пищи или слишком назойливого преследования, кабаны переселяются в другие местности, иногда на большое расстояние. Зимою, во время сильных морозов, кабаны [68] устраивают для себя в глухих местах тайги, из сухой травы и хвороста, особые ложбища, в которые собираются на ночь всем стадом. Между охотниками считается большой удачей напасть на такое ложбище.

Кабанье мясо составляет лакомую пищу, как русских, так и инородцев, а потому этот зверь усердно преследуется охотниками. На кабанов настораживаются особым образом луки-самострелы, которые пускают стрелу, лишь только зверь дернет за привод. Главным же образом охота производится с ружьем и собаками, которые, выследив кабана, забегают вперед и останавливают его, а тем временем успеет подойти и охотник. Охота на кабанов и, в особенности, на больших, так называемых, секачей, очень опасна; разъяренный зверь часто бросается на охотника, и, если последний не успеет вскочить на дерево или на камень, он может поплатиться жизнью.

Изюбрь или олень водится в большом количестве по всему Уссурийскому краю и составляет важный предмет промысла туземцев. Главной приманкой летней охоты за этим зверем служат его молодые, наполненные кровеносными сосудами, рога или панты, за которые китайцы платят от 60 —120 p. за пару. В мае месяце охотники уходят недели на две или на три в леса, соединяются там партиями и делают облавы по горным падям в которых держится изюбрь, избегая докучливых насекомых.

Последние, и в особенности оводы, много портят качество пантов, кусая молодые рога изюбря, который, вследствиe этого трет их о деревья и сдирает молодую кожицу.

Летняя охота по густым, едва проходимым зарослям очень трудна, зверь осторожен и потому количество добываемых пантов очень невелико. Зато иногда один счастливый выстрел приносит целое состояние бедному гольду и вознаграждает его за все труды и лишения. Из пантов делается лекарство, но от каких болезней — неизвестно. Китайцы тщательно скрывают это от русских. [69]

Способ приготовления пантов состоит в том, что из них вываривается род студня, который и идет в дело. Препарируются панты в Пекине, а чтобы они не портились, местные китайцы особенным образом заваривают их. Русские этого делать не умеют, а потому должны отдавать панты китайцам за что придется.

Зимою и осенью охота на оленя производится ради шкуры и мяса, которого иной зверь дает до 12 пудов. Надо быть очень опытным охотником, чтобы застрелить оленя на пастбище. Гораздо удачнee охота с собаками, особенно по насту, когда охотник преследует зверя на лыжах, а тяжелый зверь, прорезая копытами наст, вязнет в снегу и легко делается добычею своего врага. Однажды четыре гольда, охотясь по насту, убили в два дня 55 изюбрей, но такое варварство не пошло им впрок Снег растаял прежде, чем они успели перевезти оленей, и звери сгнили. Впоследствии сами гольды раскаялись в своем поступке, так как летом не могли добыть ни одного взрослого оленя с пантами.

Кроме вышеописанных зверей, водится здесь и множество других, которых перечислить нет возможности. Однажды Пржевальский встретил большую редкость — черного зайца.

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия Н. М. Пржевальского в Восточной и Центральной Азии. Обработаны по подлинным его сочинениям М. А. Лялиной. СПб. 1891

© текст - Лялина М. А. 1891
© сетевая версия - Тhietmar. 2007
© OCR - Петров С. 2007
© дизайн - Войтехович А. 2001