ЛОГОФЕТ Д. Н.

«ЧЕРЕЗ БУХАРУ»

ПУТЕВЫЕ ОЧЕРКИ ПО СРЕДНЕЙ АЗИИ.

(Продолжение).

(См. «Военный Сборник» № 6)

ГЛАВА XX.

(Кала-и-Хумбская старина. Файзабад)

Несколько развесистых вековых чинаров и тутов тесной группой привольно разрослись на краю города, около ручья, вытекающего прозрачно ледяной водой из гор. Широколистная одежда могучих серых великанов создает густую тень в жаркие летние дни. Несколько мулл в халатах и туфлях с босыми ногами, сидя на корточках, лениво перебрасываются словами, созерцая красоты окрестных гор, угрюмо надвинувшихся со всех сторон вокруг долины.

Темные тучи ползут по небу и солнце косыми яркими лучами порою освещает горные склоны, отливая ослепительным блеском в быстрых будто изумрудных водах Пянджа. На улицах кое-где видны редкие прохожие и лишь куча детей и голодных собак сопровождает наш каждый шаг по городу, первые с громкими криками, а вторые с злобным лаем, кидаясь на невиданных урусов.

Ряды сакль построенных частью из камня на глине, а частью глинобитные как-то особенно неприглядно выглядывают при сероватом колорите неба. Главная мечеть с обвалившейся штукатуркой и грязными заросшими двориками производит крайне невыгодное впечатление своей запущенностью. [230]

— Старинная это мечеть? Спросите-ка у муллы, обратился я к переводчику...

— Да, тюра, место это очень старинное и стены мечети также, но давно очень давно во время землетрясения верх стен обрушился и тогда сложили на старых стенах новые. Вот посмотри, тюра, кирпич здесь плоский — очень старинный. А на некоторых кирпичах видны какие то знаки. У нас нет ученых людей умеющих их разобрать. Если ты знаешь, мы покажем..

Через несколько минут два кирпича лежали перед нами.

— Это вынуто из старого колодца, давно уже осыпался он. Видишь, тюра, будто гвозди выдавлены. Один мулла говорит, что это на языке Куфа-куфическом, но только я не знаю, правду ли он сказал.

Какая-то черноватая вязь тянулась длинной строчкой через весь кирпич. Края букв сильно выветрились, но все же легко можно было их рассмотреть. С большим трудом, просидев целый час, мы прочитали имя Базилеуза Дмитрия — первого царя основателя Индо-Парфянского государства. Древность во всяком случае седая.

— Здесь, тюра, также есть еще большой камень, на котором много написано. Парвоначи к себе на двор приказал отвезти, там на нем алебастр разбивали. Очень удобно. Еще, тюра, года два тому назад колодезь рыли так много разных вещей, сабель, ножей, нашли и все такая же надпись на них была. Бек к себе взял. Много здесь всякой деньги находит народ и золотой и серебряной и медной. Хочешь, тюра, я продам, у меня есть их достаточно.

Исчезнув на некоторое время в темной постройке, мулла вышел на двор к нам, уже держа в руках несколько узелков. Разложив их на земле, мы присели тут же и перед нашими глазами замелькала масса различных древних монет. Имена царей Бактрийских Эвкратида, Лисия, а затем Индо-Парфянские — Димитрия преобладали; мусульманские же монеты времен первых халифов представляли солидную грудку, лежавшую отдельно и ценившуюся муллою гораздо дороже остальных. Приобретя целую нумизматическую коллекцию за сравнительно ничтожную сумму, мы уже собрались идти дальше, как мулла таинственно сообщил, что здесь есть человек, у которого много старых редкостей.

— Можно у него купить, он продаст, добавил словоохотливый старик. [231]

— Теньгаиок-джау иок, т. е. денег и ячменя нет... и он выразительно похлопал по своему животу. Курсак яман (плохо желудку) засмеялся он и тут крикнул кому-то в пространство.

Резкий голос почти немедленно отозвался издалека. Еще несколько времени прошло на выкрикивание и наконец, перед нами предстал до нельзя древний старик с желтовато-зеленой бородой весь будто поросший мхом. Тихо шевеля своими белыми бескровными губами, он долго препирался о чем-то с муллой, но затем видимо согласился, вынул из-за пазухи какую-то связку и развернув тряпицы, предоставил нам любоваться на действительно художественные вещи.

Перед нами, кроме 3, 4 золотых монет Александра Македонского, лежало штук двадцать различных камей или гемм, сделанных на сердоликах, топазах, рубинах. Красота некоторых была буквально поразительна. Работа долгих лет первоклассного артиста древности пережив века оказалась не тронутой беспощадным временем. Головы Афины Паллады Александра, Марса и друг. сделаны были с изумительной тщательностью.

Сам хозяин, любуясь каждою вещицей, ревниво перетирал их грязным платком, заботливо следя за нами, пока они были в наших руках, видимо не доверяя людям ему неизвестным.

— Что хочет старик за эти вещи?

— Ах, тюра... Каждая такая печать это богатство. Двадцать печатей — двадцать богатств для меня нищего байгуша...

— Ну это положим верно лишь относительно. Сторгуйтесь с ним как следует, что хочет старик за них...

Мы отошли в сторону и занялись наблюдением. Сидя друг перед другом на корточках и порой ударяя старика по плечу, беря его в это же время за бороду, с ожесточением спорили наши переводчики с муллою и хозяином вещей. Несколько человек, подошедших к ним таджиков, присели около и приняли участие в общем гаме.

Долго продолжалось уговаривание, крик, хлопанье по рукам плечам, таскание за бороду и наконец все встали и подошли к нам.

— Вот эти четыре печати и одну монету мы купили у него за 300 тенег, указал переводчик на камею из рубина и три из сердолика вместе с золотой монетой Великого Македонца величиною в теньгу.

Я изъявил согласие. [232]

Тогда хозяин из рук в руки передал мне вещи, накрыл их своей рукой и сказал Амин. Двое таджиков также повторили это слово, а затем потребовали по теньге.

— За что же им, возмутился N, ведь покупал переводчик с муллою.

— Да это так, тем конечно Вы дадите, если на это будет Ваше желание, а этим надо дать обязательно по закону.

— При чем же тут закон, я положительно не понимаю ничего.

— А, видите ли, при каждой покупке и продаже по закону должно быть два посторонних свидетеля, без чего сделка незаконная и хозяин, продав вещь и взяв деньги, может их вновь отобрать, а раз свидетели есть и сказали «амин» то значит все правильно и им за труды по закону дается по одной теньге каждому. Без этого не совершается ни одна крупная покупка на базаре. Мелочь же на несколько тенег можно купить без свидетелей, но тогда во время базара есть особый базарный аксакал, который наблюдает за торговлей. Есть еще раис, тот поверяет правильность веса и меры.

Здесь в Кала-и-Хумбе базары бывают два раза в неделю и много людей приезжает и с нашей стороны и из Афганистана.

Против Кала-и-Хумба в расстоянии 120 верст лежит Афганский город Файзабад, являющийся главным городом Бадахшанской провинции. Значительное количество афганских войск в нем расположенных указывает на то огромное значение, которое придают афганцы этому пункту в случае каких либо осложнений с Россией. Сосредоточение большого отряда против нашей пограничной линии, на которой от самого Термеза и до Лянгара на расстоянии 800 верст нет ни одной войсковой части при полном отсутствии путей сообщения и телеграфов, служит наглядной картиной того невыгодного положения, в котором очутится вся восточная Бухара с городами Кулябом, Бальджуаном Гармом и Гисаром.

Небольшой кавалерийский отряд с предприимчивым начальником в состоянии в 5-6 дней предать огню и мечу все эти богатые бекства, куда русские войска могут прибыть не ранее 12-14 дней, для того чтобы лишь удостовериться об успехах афганского рейда. Рассчитывать же на батальон бухарских войск, стоящих в Хумбе, хотя и вооруженный Берданками, вряд ли возможно. [233]

В Файзабаде проживает командующий всеми войсками, расположенными в Бадахшанской провинции, Биргит (генерал-майор) Ходжа Магомет-Гуль-Хан, подчиненный в порядке службы Сердару Хайтула-Хану, брату эмира, живущему в Ханабаде. Биргит Гуль-Хан считается крайне энергичным и смелым человеком, одним из преданных людей Эмира.

С Кала-и-Хумба через Файзабад лежит старая торговая так называемая Индийская дорога на Читрал, Мастуджи, Ясин, и Гильгит, а также и на Пешавер. По первому направлению везут товары, проникающие в горные страны верховьев Инда, а по второму идет к нам из Пешавера чай, кисея и парча. Масса паломников в Меку также совершает свое путешествие из Восточной Бухары через Файзабад на Читрал и Пешавер, откуда дальше уже двигается по железной дороге до Бомбея.

Базар, состоящий из нескольких лавок, не отличался разнообразием товаров. Небольшие головы сахару, спички, сартовская мата, ситцы и железные изделия местной работы, да большое количество чугунных котлов и кумганов (Кувшины для омовений) — вот все что предлагалось нетребовательными покупателями. Толпа народу на базаре была довольно многочисленна и в отличие от всех базаров Бухарских городов, было как-то особенно тихо. Таджики не любят шума и по своему характеру изумительно сдержаны. Черные халаты грубого местного сукна были преобладающими костюмами. Башмаки на толстой подошве с загнутыми к верху носками — чумбусы представляли характерную особенность горцев, не носящих сапог и традиционных туфлей, в которых ходит все городское население Бухары.

Незначительное количество лошадей и масса ишаков бросались в глаза, указывая, что коневые средства Дарваза не велики.

Выбрав себе место под навесом одной из лавок, мы присели, наблюдая за базарною сутолокою. Мимо нас проходили толпы людей, с каким-то особыми страхом посматривая на русских начальников.

— Вот эти чернобородые смуглые люди — это дарвазцы. А блондины со светлыми волосами и голубыми глазами — ваханцы, указал переводчик.

Здесь проходит много людей также из Рушана, только они плохие мусульмане. Больше по своему молятся Аллаху, но Корана никто из них не знает. Есть у них камни святые и они им кланяются. Совсем дикий народ необразованный. [234]

ГЛАВА XXI.

(Афганские переселенцы)

Верхом на отличном гнедом коне показался в конце улицы какой всадник в сопровождении нескольких людей. Еще издали видно было, что едет богатый человек. Конь весь сиял серебряными бляхами и цепями, покрывавшими почти сплошь уздечку и нахвостник. Толпа почтительно расступалась, давая дорогу; что-то знакомое мелькнуло в моей памяти при виде красивого лица всадника, подъехавшего ближе.

— Кто это? — задал я вопрос переводчику.

— Да неужели вы не узнали? — удивленно протянул N, — ваш же приятель Фирютдин-Хан. Как он попал сюда!

В это время всадник, остановившись невдалеке от нас, спрыгнул с лошади и сбросив верхний темный халат, остался в ярком цветном халате, на котором резко выделяясь видны были русские серебряные офицерские погоны с одной звездочкой.

— Был здесь недалеко по делу и узнав, что полковник здесь, приехал повидаться с вами, — заговорил Фирютдин-Хан, раскланиваясь по восточному. Мы очень обрадовались встрече с этим симпатичным человеком.

— Попросите хана садиться, и скажите ему, что для меня большое удовольствие его видеть. Кстати спросите, зачем он сюда приехал, ведь он живет под Бальджуаном.

— Полковник знает, что мои люди живут в Бадахшане и Каферистане. Я же не могу к ним поехать туда и поэтому они приезжают ко мне. Здесь в Кала-и-Хумб теперь я приехал, чтобы взять нескольких людей, прибывших из Афганистана.

Хан присел около нас и мы разговорились.

Высокого роста с красивым овалом восточного чисто арабского типа лица, одетый в цветной халат туземного покроя с белой чалмой на голове и в русских офицерских погонах, этот особенный офицер русской армии, не говорящий по-русски, производил какое-то удивительное впечатление.

Потребовав чаю и наблюдая движущуюся базарную толпу, мы с большим интересом слушали последние впечатления хана, приехавшего недавно из Ташкента, куда он ездил по вызову командующего войсками. [235]

— Скажите хан, — обратился N к нему, давно вы уехали из Афганистана и поселились в здешних местах?

— Больше 20-ти лет тому назад. Отец мой быль владетельный хан Гей-Багский-Гохрам-Хан один из близких слуг эмира Шир-Али-Афганского. Когда эмир умер, то отец принял сторону его сына наследника престола Исаака-Хана и вместе с ним выступил со своими людьми войною на Абдурахмана, но не в добрый час началась эта братоубийственная война. Рок тяготел над Исааком-Ханом. Много людей собрал он с собою, много провианту, но денег у него было мало. И только верные его люди служили ему по совести, а другие бежали к Абдурахману. Скоро наступил несчастный день, когда судьба совершенно отвернула лицо от дел Исаака-Хана; после кровопролитной битвы, одержали верх войска Абдурахмана и бедный Исаак-Хан, зная, что жизнь его находится в руках его кровного врага, бросил остатки своих войск и бежал за Аму-Дарью, к русским вместе со своим сыном Измаил-Ханом. С ним же бежали его близкие люди и Гохрам-Хан — мой отец.

Русский Ак-Падишах-Император велик и милостив, он не хотел, чтобы царская кровь смешалась с простым людом. Узнал он о несчастье, постигшем Исаака-Хана законного наследника престола Афганистана и приказал для него купить в Самарканде "землю и давать содержание от казны и ему и семейству и людями его. Отец мой Гохрам-Хан Сеид — потомок Магомета жил в Афганистане среди народа хазара, признавшего его очень давно своим ханом. Когда он ушел за Аму-Дарью, то за ним сейчас же потянулись и хазара. Больше десяти тысяч человек ушло из Афганистана в бухарскую землю. И русский Ак-Падишах разрешил людям идти и селиться на этой земле. Не далеко от Куляба выбрал отец мой место и поселился на Куляб-Дарье. Хазара же поставили свои кибитки вокруг и по Кизил-Су, a многие осели в Бальджуанском и Курган-Тюбинском бегствах. Я мальчиком был, когда мы с отцом в глухую ночь переправлялись через Аму-Дарью. Потом пришло время и ангел Азраил пришел взять душу отца моего Гохрам-Хана. И я остался один. Но сын Сеида, я Сеид и тогда вся хазара и что на русской и что на Афганской стороне признали меня своим ханом. Живу я теперь среди них на Кизил-Су, недалеко от местности, называемой Ходжа-Голтань. Император Ак-Падишах за мою малую службу пожаловал мне чин прапорщика и теперь я русский офицер. [236]

— Но где вы числитесь, хан, в каких войсках?

— Я зачислен в Туркестанскую милицию Закаспийской области, должности я не имею, живу с моим народом и считаюсь гостем Его Императорского Величества.

— А жалованье Вам выдают?

Хан удивленно посмотрел на нас, а затем на минуту задумался.

— Нет я жалованья не получаю... Служу же я Ак-Падишаху Императору по совести и исполняю все поручения, которые мне дает штаб военного округа...

— И не хочется Вам обратно в Афганистан?

— Нет, прах моего отца лежит в здешней земле, мне дорога его могила. Я верный слуга Императора. А вершины гор моей прежней родины так хорошо видны от Кизил-Су, что я ежечасно имею возможность смотреть на них, как смотрел на них же в детстве. Почем знать, какая загадка находится теперь в руках судьбы, говорят, что с инглизами был какой-то договор. Я не знаю... Но сердце мое чувствует, что недалеко то будущее, когда русский Ак-Падишах утвердит свое знамя на вершинах Гиндукуша. И тогда я верный слуга его со своей хазарою пойду впереди русских войск расчищать им дорогу. И тогда только, тогда я стану ногою на ту землю, где меня родила моя мать.

Хан на некоторое время замолчал, а затем с жаром добавил:

— Я верю в это будущее. И я слуга русского Императора до последнего издыхания. И русские войска рано или поздно будут на Гиндукуше.

Положение Фирютдин-Хана, состоящего на службе в чине прапорщика, донельзя странное. Невольно приходится пожалеть, что до сох пор вся народность хазара, живущая в Бухарских пределах так и остается нами не использованной. Отличные кавалеристы, они бы могли легко образовать конно-иррегулярный дивизион, под командою того же Фирютдин-Хана. Часть отборная, знакомая с Афганистаном и в тоже время ненавидящая афганцев всеми силами души.

— Скажите хан, а в Афганистане много ваших людей — хазара?

— О, очень много, тысяч 90 будет. Только теперь мало осталось старых преданных людей; их всех эмир Абдурахман [237] перерезал. Если было бы можно они выселились оттуда, но это трудно. Отдельные люди постоянно уходят и приходят к нам, но бухарцы их не особенно любят и беки сильно притесняют. Если бы не это, то лучшей жизни желать нельзя.

Ныне царствующий эмир Бухары, с большим трудом низложивший независимость Дарвазского мира, и назначивший на его место бека лишь с помощью батальона пехоты, поддерживает в Дарвазе своего чиновника, которого долго не признавали дарвазцы, принужденные покориться силе. С проведением новой границы в 1882 г. запянджский Дарваз и часть Бадахшана, принадлежавшие Бухаре были отданы Афганистану и граница была проведена по Пянджу; таким образом все местное население совершенно однородное в этнографическом отношении оказалось разрезанными, но лишь разумеется номинально, потому что сношения между родственными фамилиями и родами продолжаются и до ныне.

Находившись по всем направлениям города, мы утомленные уже под вечер вернулись в бекскую крепость, старые стены которой казалось, были все изгрызены зубами беспощадного времени. Лишь кое-где остатки старинных фундаментов выглядывали из-под сравнительно более молодых надстроек.

— Здесь есть подземелье, по которому можно было дойти до реки, вот в этом месте его ход... но только бек приказал его засыпать, чтобы люди не ходили. И подземные тюрьмы были, куда бросали людей умирать. Их тоже засыпали, как говорят еще при старом Мире. Народ болтает, что очень давно здесь в кургане, в разных местах много богатств было зарыто. Хотели копать, но бек не позволяет. Говорят эмир рассердится, если узнает.

— А вы вообще здесь много старинных вещей видели? — прервал переводчика N.

— Да приходилось... Один купец из Бухары приезжал, так все покупал и потом француз был, тоже много увез...

— Как же сюда француз попал?

В прошлом году около кишлака Рагнау, исследовали горные породы и действительно приезжали иностранцы, — ответил N. — Нашли массу медной руды до 80% содержанием, а также залежи алмазов.

— Там поставили теперь заявочные столбы, — вмешался переводчик, — с ними также и русский какой-то инженер был. Все по горам лазили, каждый камень смотрели. Золото искали, и [238] драгоценный камень много нашли. Теперь наш народ тоже ходит и камень ищет...

Темная груда камня и глины, из которых были сделаны постройки Бекской калы, были неприглядны. Масса маленьких, туземного типа, помещений, переходы, крохотные дворики. По стенам одного из переходов старые ружья, сабли, все заржавлено донельзя. Утомленные мы залегли раньше спать, что с зарею выехать дальше.

ГЛАВА XXII.

(От Кала-и-Хумб до Шикая).

Рано утром мы были уже на конях.

Густой туман окутывал окрестности непроницаемым покровом. Клубясь под порывами легкого ветерка, волны тумана особенно сильно сгустились над долиной реки и лишь изредка выше них показывались снеговые вершины снежных гор.

Приземистый таджик, назначенный проводником, ехал впереди на своей низкорослой горной лошадке, то исчезая в тумане, то появляясь снова. Узкая тропинка, протоптанная местными жителями, вряд ли могла быть названа дорогою.

— Ну, сегодня собирайтесь с силами, нам придется перейти несколько балконов над самым Пянджем. До Шикая хотя и считается верст 35 по прямому направлению, но дорога утомительная... Кстати, мы здесь будем питаться плоховато. Баранов нет, а козлов хотя и много, но я по крайней мере до них не охотник. Будем сидеть на консервах.

Постепенно Кала-и-Хумб тонул сзади нас в тумане, а спереди солнечные лучи уже прорезали его и открыли груду гор, тянувшихся вдоль Пянджа и поднимавшихся параллельными цепями, постепенно возвышавшимися и сливавшимися где-то далеко с горизонтом.

В воздухе чувствовалось ледяное дыхание снеговых гор, вершины которых ярко белели на солнце. Огромные массы снега спускались очень низко и казалось до снегового пояса рукой подать. Над самым же Пянджем стояли отвесные скалы, мрачно серевшие и поднимавшиеся одна выше другой. А где-то далеко внизу, в узкой расщелине ревел быстрый Пяндж, отливая изумрудным цветом воды.

С холма на холм, то спускаясь вниз в небольшие лощины, то поднимаясь на невысокие перевалы, шла наша дорога, пролегая [239] местами над самой рекой. Кое где попадались небольшие куртины зелени, состоявшие преимущественно из развесистых тутов и тополей, да вправо от нас, по отлогим спускам с гор, виднелись правильными четырехугольниками зеленые обработанные поля.

Пройдя несколько верст, рельеф местности стал значительно изменяться; горы спускались с обеих сторон к Пянджу страшными обрывами. Где-то далеко виднелся на Афганской стороне кишлак Хуванг, а сзади него поднимался огромный перевал Мой-Май.

— Первый балкон начинается, — указал N, на проводника, слезшего с лошади и держа ее в поводу, вступившего на зыбкую настилку довольно длинного балкона, висевшего над бездною, на дне которой, где то невозможно далеко внизу, клокотал Пяндж, стиснутый в этим месте высокими горами и протекающий таким образом по узкому ущелью-коридору с сырыми отвесными стенами.

Шаг за шагом, стараясь держаться стены, мы перешли через этот балкон, с которого уже любоваться видом Пянджа не было никакого желания. Бревна подозрительно поскрипывали, а сквозь настилку иногда виднелась пропасть, вызывавшая своим ужасным видом тревожное чувство. С невольным вздохом облегчения, будто сбросив с себя страшную тяжесть, переходили все на твердую дорогу. Но с разочарованием пришлось увидеть, что, не дальше как за сотню шагов, выглядывает другой балкон еще длиннее и хуже первого. Проводник остановился и начал что то разъяснять переводчику, немилосердно мешая таджикские слова с узбекскими.

— Что он говорит?

— Тут будет одно нехорошее место. Надо идти дальше друг от друга, а то овринг (Балкон или овринг) может не выдержать тяжести. Говорит, что давно очень его чинили, а в этом году бек приказал исправить, да не успели.

— Однако удовольствия мало. Давайте хоть вздохнем здесь немного перед тем как пускаться в это рискованное предприятие.

Выбрав небольшую площадку под нависшей скалой, мы присели держа коней в поводу и закурили папиросы.

— Спроси, давно ли эту дорогу строили, вероятно, проводник знает? [240]

— Нет, тюра, не знаю, еще говорят старый Дарвазский Мир, когда ходил Кала-Шикай строить, это дорогу приказал сделать. Может лет сто раньше, а может быть и больше. Старые люди говорят, что это место Хозрет-Али разрубил своим мечем, а раньше здесь воды Пянджа не протекали.

Мы втянулись один по одному на балкон, сохраняя интервал шагов в тридцать друг от друга. Балкон был ветх и, казалось, едва держался, настилка во многих местах провалилась и имела вид какого то скелета. Оглянувшись назад, я увидел весь наш караван, шаг за шагом подвигавшийся вперед. Вьючная тяжело нагруженная лошадь была в поводу у солдата. Внизу сквозь настилку виднелась мель, подходившая к самому подножью скалы. Серый тон ее указывал, что она состоит из камней, но различить их невооруженным глазом не представлялось возможности.

N медленно подвигался вперед, ежеминутно спотыкаясь о выдававшийся хворост. Самое скверное и ненадежное место балкона уже пройдено последним человеком, как вдруг вьючная лошадь провалилась задними ногами и с секунду проделав несколько неимоверных усилий выбраться на настилку, разом исчезла, провалившись окончательно. Остальные лошади, нервно вздрогнув, пошли быстрее. Через минуту откуда-то издалека донесся глухой звук и затем все стихло. Весь караван уже был на твердой площадке.

Тревожно осмотрев всех, я с радостью увидел, что жертвой была лишь вьючная лошадь. С еще большей осторожностью мы с N вернулись к месту катастрофы. Огромная дыра в настилке мрачно чернела под нашими ногами. Где-то бесконечно далеко внизу на каменистой отмели виднелась лежавшая лошадь. Взяв бинокль и внимательно осмотрев тело, я увидел, что внизу лежит уже труп.

— Ни одного движения не заметно и очевидно наш вьючек превратился в котлетку, — в раздумье сказал N.

— Только вот что, как же с нашими вещами?

— Переводчик, спроси-ка проводника, нельзя ли как-нибудь их достать?

— Нет тюра, никак нельзя подойти к этому месту. Везде скалы идут вниз как стены. Если же из Кала-и-Хумба спуститься на гупсарах, то пока сюда доедем вода разобьет о камни. [241]

Лишь вздохнув и пожалев о потерянных вещах, мы с тяжелым настроением стали подниматься на перевал, откуда на Афганской стороне перед нашими глазами открылся огромный снеговой хребет, шедший к югу, среди которого виднелась первоклассной величины снеговая гора.

— Это очевидно гора Бенди-Вестход, вершина которой достигает до 25-ти тысяч футов, — указал N — Ты знаешь?

— Так полковник верно. Эту гору называют Вестход, — ответил словоохотливо переводчик. — В наших книгах написано, мне бек говорил, что дальше есть еще гора Башаи, она еще больше, но только ее отсюда не видно. Башаи самая высокая гора на свете и на ней на самом верху гнездо птицы Роха. Она несет яйца и из каждого яйца выходит потом шайтан. Но только все эти шайтаны ничего сделать не могут, потому что Аллах приказал эту птицу сторожить самому главному своему святому, который называется Ата-Эвлиа — потому что он отец всех святых. Как только из яйца Роха выходит новый шайтан, Ата-Эвлиа говорит особое слово и шайтан в ту же минуту издыхает. Но Ата-Эвлиа должен быть очень зорким, чтобы не упустить часа, когда выйдет шайтан и за эту службу Аллах сделал, что отец святых никогда не умирает. Прежде он был также человек и жил где-то, царствуя над своим народом, но потом сделался святым в тот самый день, когда умер пророк Магомет, и поэтому-то он и старше всех остальных святых.

— Интересная легенда, — задумчиво сказал N, что то припоминая. — В ней есть отзвук чего-то очень далекого, принесенного из таинственной Индии. Хотя я помню, что арабский географ Ибн-Батута в своих записках рассказывает, что он на горе Башаи сам видел отца святых Ата-Эвлиа. Он имел вид молодого человека, прекрасной наружности и тело его было также нежно как у женщины. По словам отца святых, он при жизни был индийским царем Абу-Рахимом, погребенный после смерти в городе Синдиа, а затем воскресший; причем у него через каждых сто лет жизни, все тело снова обновляется и вырастают новые зубы и волосы.

— Это, тюра, верно, я то же слышал, мне один старик говорил, который ездил туда... Здесь давно, прежде все святые жили и только теперь Аллах отвернул свое лицо от здешнего края.

— Где же еще святой есть? — заинтересовался N. [242]

— Да везде вокруг их могилы есть и мазары на некоторых. — Вот посмотри туда, тюра, видишь там далеко в Кулябскую сторону гора видна, Ходжа-Аскари называется. Святой Аскари на ней жил со своим верблюдом. На самой вершине горы Аллах хорошее пастбище сделал, чтобы верблюд святого мог бы найти себе пропитание. И этот верблюд во всю свою долгую жизнь кормил Ходжу-Аскари своим молоком. На нем же Ходжа и в Мекку ездил благочестивый Хадж совершать. А когда Азраил вынул душу из бренного тела святого и похоронили его на вершине горы, верблюд не мог перенести разлуку со своим господином, которому он служил. Взял его один благочестивый человек себе, но не захотел верблюд жить. Ушел от нового своего господина и скоро взобрался на эту гору, где внутри глубокой пещеры было погребено тело Ходжи-Аскари. Лег верблюд около его могилы и все время плакал, пока не умер. И Аллах захотел почтить преданность. Окаменело тело верблюда, но сосцы, от которых питался святой, остались живы и из них вечно продолжает струиться молоко. Много людей ходят туда на могилу Ходжи-Аскари. И от всяких болезней получают там облегчение. Лишь напьются молока от святого верблюда и тотчас же болезнь уходит далеко.

Только очень трудна дорога на гору и немногие больные имеют силу подняться доверху. В прошлом году сам бек Порваначи на гору ездил, но не мог подняться наверх. Сил не было — стар он. Если бы поднялся, то наверное бы выздоровел, а теперь болеет.

— Отчего же его не взяли люди и не подняли на руках наверх?

— Нет, тюра, больной сам должен на гору подняться и все время идти и молитвы святому читать.

Окруженные группою деревьев невдалеке виднелись какие-то камни, среди которых на палках были прибиты огромные рога архаров и горных баранов; некоторые из них были вкопаны в землю, а дальше лежала их целая груда.

— Что это такое? — спросил я, всматриваясь.

— Это, тюра, наше кладбище; люди из соседнего кишлака своих мертвых хоронят. А рога ставят, чтобы предохранить покойных от нападения шайтана, который рассердившись на людей, выбрасывает их тела из могил.

Обычай украшать живых и мертвых рогами, очевидно, принадлежать к числу очень древних. На многих могилах [243] постоянно встречаются изображения царей, украшенных рогами. И самое название великого македонца Искандером Зюлькарнайном, т. е. двурогим, указывает на символическое значение рогов, являвшихся очевидно в седую старину символом власти и большим отличием.

Огромные экземпляры рогов поражали своей величиной. Некоторые из них уже поросли мхом и очевидно принесены на могилы очень давно.

— А много здесь горных баранов? — спросил N, почувствовавший невольно охотничий зуд.

— Много, тюра, вот здесь будет недалеко место они всегда пасутся. Наши мергени (охотники) часто стреляют их.

— Вот хорошо было бы поохотиться, кстати, и обед хороший бы был.

Выйдя из ущелья и поднявшись снова на перевал, мы скоро убедились, что проводник сказал правду. На небольшом плато еще издали было заметно нескольких горных баранов, спокойно пасшихся и щипавших зеленую траву.

N, отдав лошадь проводнику и взяв винтовку, осторожно пополз, прикрываясь камнями. Мы остановились, наблюдая издали.

Бараны, не напуганные человеком, не обнаружили почти никакого беспокойства, когда N подполз к ним на ружейный выстрел. Присев за большой камень, он долго целился, не желая дать промаха. Красавец баран с большими изогнутыми рогами поднял голову, как будто почуяв опасность. Громко прогремел выстрел винтовки и все стадо шарахнулось назад, перепрыгивая с изумительной быстротой через рытвины и лишь один сделав два, три скачка остановился на минуту, но через мгновение все стадо скрылось в какую-то пропасть. Последний, видимо подстреленный, тяжелыми прыжками также приближался к ней, но затем зашатался и будто падая исчез в расщелине.

Мы подошли ближе.

— Кажется, выстрел удачен, а достать будет нельзя, разочарованным тоном, сказал N, указывая на глубокую щель, где внизу, саженях в ста на выступе, лежал убитый баран.

— Как ты думаешь, нельзя ли достать? — обратился он к переводчику.

— Можно, тюра. Вот Ибрагим сейчас его достанет.

Таджик-проводник подошел к краю щели и долго ее осматривал. Наконец, видимо приняв какое-то определенное [244] решение, он быстро направился по краю расщелины, а затем по страшно крутой поверхности перепрыгивая с выступа на выступ стал спускаться вниз. Гром падающих камней иногда заставлял нас думать, что он сорвался. N, волнуясь, ругал себя, зачем он вздумал его послать.

— Еще убьется из-за этого глупого барана. Просто простить себе не могу. И зачем только дернула меня нелегкая стрелять.

Лишь пыль, местами поднимавшаяся со стен расщелины, указывала, что горец идет где-то внизу. Ожидание тянулось бесконечно долго. Мы успели уже отдохнуть. Прошло уже часа полтора.

— Однако, что же это такое, — уже окончательно вышел из себя N. — Ни за что человека погубили. Наверное убился где-нибудь.

— Никак нет, ваше б-ие, — вдруг заговорили один из солдат, — вон он, где лезет, — указал он на стену расщелины, по которой, держа барана на плечах, карабкался горец, поднимаясь по выступами.

Мы облегченно вздохнули, когда, тяжело дыша, он вспрыгнул на край расщелины и бросил у наших ног тушу огромного барана, имевшего не меньше 1 1/2 пуда весом.

Пройдя значительный кишлак Иочит и небольшой кишлак Шкеф, состоящий из десятков двух саклей с небольшой растительностью около него, мы снова стали то подниматься на перевалы, то переходить через балконы и лишь поздним вечером пройдя кишлак Сангиу, добрались до кишлака Джара, против которого на афганской стороне виднелся кишлак Кала-и-Шикай.

ГЛАВА XXIII.

(Таджикская свадьба и обычаи).

Огонь костра, разведенного прямо на дворе около сакли, в которой мы поместились, отбрасывал далеко прихотливые тени, освещая сквозь входное отверстие небольшое низкое помещение, с потолком, страшно закопченным кизячным дымом. Старая, довольно истертая, кошма составляла всю обстановку, если не считать небольшого чугунного котелка для приготовления пищи. Около сакли в огромной, гладко смазанной глиной яме, хозяин пек лепешки из пшеничной муки, прилепляя их к стенкам ямы. Через несколько минут готовые лепешки снимались и, на место [245] снятых, прилеплялись новые. Приготовление теста было донельзя просто — мука смешивалась с водой и затем в образовавшееся жидкое тесто вновь подмешивалось еще немного муки до требуемой густоты, и тесто было готово.

С боку, на огне костра, N, с помощью солдата, нанизав на деревянные палочки куски мяса от убитого барана, жарил какое-то подобие шашлыка. Тут же, на огне, сердито бурлил котелок, в котором варилась порядочная порция баранины.

В предвкушении сытного ужина, N, в прекрасном расположении духа, болтал со всеми. Я расположился на кошме, накрывшись буркой, так как вечер был более чем прохладный. Переводчик присел тут же, рядом со стариком-таджиком, арбобом (Арбоб — староста) кишлака.

— Спросите-ка у арбоба, что у него большая семья? — задал я вопрос, чтобы начать разговор.

— Да, тюра, у меня несколько сыновей, из которых уже двое имеют своих детей, а есть еще один сын 15-ти лет и две девочки, немного моложе, завтра вот будет свадьба одной дочери.

Я удивился такому раннему браку.

— У нас, тюра, можно жениться и выходить замуж по адату, начиная с пяти, шести лет и поэтому мои уже выросли достаточно и я за одну из них получил в подарок одного барана и одного быка. Сыну я тоже нашел хорошую девушку, немного молодую, но это ничего, она вырастет.

В это время появился солдат, неся котелок с душистым супом, а за ним торжествующий N принес нанизанные на палки куски жареного мяса. Разложив их на лепешках и сделав пригласительный жест рукою, он, не дожидаясь меня, уже начал закусывать. Оба мы порядочно проголодались и поэтому с огромной жадностью накинулись на незатейливые блюда. Вареное и жареное мясо горного барана было нежно и вкусно; заедая его горячими полусырыми лепешками, мы скоро были сыты по горло.

Попивая из широких низких чашек зеленый чай, лениво перебрасываясь словами, я скоро почувствовал, что начинаю грезить наяву, а потому, завернувшись в свою кавказскую бурку, прилег тут же на кошме и через минуту заснул, как убитый.

Утром нас разбудил какой-то шум и голоса, раздававшиеся снаружи. Набросив на себя бурку я вышел и, остановившись у входа, увидел массу таджиков, собравшихся не вдалеке от нас около соседней сакли. [246]

Группа седобородых таджиков во главе с хозяином арбобом составляла собой центр картины. Сбоку виднелось несколько женщин. Совершенно белый, как лунь, старик-мулла стоял впереди, держа в руках небольшой глиняной кувшин. Против него, держась за руки, стоял молодой таджик и совершенно юная девочка.

— Что это они делают? — обратился я за разъяснением к переводчику.

— Это они, тюра, свою свадьбу справляют, хозяин дочь замуж отдает, теперь мулла будет молитвы читать.

— «О, Аллах Милостивый, Милосердный и ты Великий пророк Аллаха Магомет и вы Джебраил, Михаель и Муса будьте благосклонны к этим молодым людям, желающим вступить в брак, торжественно заговорил мулла. — Благословите их на долгую жизнь до самой старости и смерти, пошлите им многочисленное потомство, которое бы служило опорою их старости».

— «О будьте благосклонны!!.»

«А ты, дочь моя, хочешь ли, чтобы этот юноша был на всю жизнь твоим мужем?»

«Да, мулла», — тихо ответила девочка.

— «И ты, сын мой, хочешь, чтобы эта девочка была бы твоей женою?»

«Хочу, отец!!.»

Мулла осторожно взял у отца невесты кусок вареного мяса, лежавшего на лепешке, разрезал его ножом, положил затем по куску в рот жениха и невесты, затем, подняв высоко над головой кувшин, он дал из него пить им по очереди.

— «Как вы пьете воду эту из этого кувшина, также вы должны вместе испить чашу горечи жизни, если их пошлет вам судьба; помните это».

«Вот эти двое — муж и жена», — обратился он громко к толпе. — «Аллах их соединил и люди не могут больше разлучать».

«Аминь», — произнес мулла, проводя рукою по своему лицу.

Все присутствующее повторили этот жест.

Несколько женщин окружили молодую и быстро увели ее в саклю. Обряд был окончен.

Огромный козел, упиравшая и не хотевший идти, с трудом был дотащен до самой сакли. Старый арбоб, вынув нож, быстрым движением перерезал ему горло. Два, три таджика [247] стали помогать снимать с него кожу, невдалеке уже разложили костер, на котором бурлил и кипел большой котел с водою.

— Теперь у них будет обед, надо подождать немного, пока всего не поедят, тогда мы поедем дальше с другим проводником, — сказал переводчик.

На афганской стороне за Пянджем виднелись темные стены четырехугольника — это Кала-Шикай, небольшая крепость, оберегавшая прежде владения дарвазских миров, а в настоящее время служащая помещением небольшой части афганских войск. Спуск к реке был довольно отлог и несколько гупсар, лежавших на берегу, указывали на существование переправы.

— Много ходит людей в Афганистан? — спросил я переводчика.

— Много, тюра; в Кала-Шикай бывает базар и туда все здешние переправляются, чтобы купить себе кое-что или же продать часть своего хлеба, только афганские солдаты часто обижают их. Это оттого, что здесь русских на границе нет. Где есть русские солдаты, там они живут тихо и очень боятся.

Иногда они переходят по ночам на нашу сторону и отгоняют к себе скот у здешних таджиков.

— Ну, что ж, скоро окончится обед? — с нетерпением сказал N.

— Сейчас, тюра, мы поедем.

— А что же теперь молодой муж за жену должен калым внести?

— Нет, тюра, по здешнему он только должен родителям жены подарки сделать — тенег сто, двести, да быка или корову. Здесь не дорого, да, в добавок к тому, по адату у таджиков разрешается иметь только одну жену. Другую же можно взять тогда, когда первая умрет или с ней сделан развод.

— Что же часто бывает, что разводятся?

— Нет, тюра, очень редко. Муж отпускает свою жену и говорить ей «талак» (слово развод) при всем народе, это слово он должен опять при людях повторить еще несколько раз уже после того, как много людей слышали, как муж говорил талак, он идет с женой к казию. Казий судит обоих и узнает, кто виноват. Если окажется, что жена не слушалась мужа, не угодила ему, то казий считает ее виновной, и тогда она должна мужу подарить козла, или корову. А если вины ее нет и она только не нравится мужу, то муж виновный и казий начинает [248] его уговаривать снова начать жить с женою, и все свидетели также просят за жену, чтобы не было развода. Если все-таки муж хочет развода, то согласие на это должны дать все люди, а потом и сам казий; тогда муж своей жены, отпуская ее, должен подарить лошадь и жена после этого может выходить снова замуж, а муж имеет право жениться на другой женщине.

Между тем брачный обряд уже был кончен. Вначале чуть слышно пронеслись дребезжащие звуки дава (Бубен) и разнеслись по окрестностям; ему завторили сетор и рабоб (Вроде бандуры), жалобно звуча своими струнами... Суховатым треньканьем посыпались частые переборы, на которые ответили басовые звуки. Медленно разливалась какая-то однообразная мелодия. С десяток молодых таджиков топтался на месте, выделывая какие-то «па», имевшие отдаленное сходство и с лезгинкой и с трепаком. Несколько девушек с волосами, заплетенными в четыре косы в отличие от женщин, имеющих лишь две, взявшись за руки, образовали круг, медленно подвигаясь то в одну, то в другую сторону. Порой, все разом, ударяли в ладоши и резко вскрикивали.

— Однако, эти танцы крайне напоминают наши хороводы в деревнях, не правда ли? Только почему-то все очень монотонно, да и нет хорового пения.

Но в это время довольно нестройными голосами мужчины затянули какую-то, донельзя, своеобразную песню. Треньканье сеторов сделалось громче, рабобы, настроенные ниже, вторили густыми переборами. Во всей мелодии слышалось что-то такое далекое и знакомое, напоминавшее песни внутренней России.

Мы с большим удовольствием просидели лишний час, наблюдая и прислушиваясь. Бубны продолжали глухо греметь, вторя то жалобному, то деревянно-сухому треньканью струны, когда мы уже на лошадях взглянули последний раз на эту темную, совершенно не нарядную толпу, таджиков.

— Девочка все-таки очень красива, — нарушил молчание N, когда мы уже взбирались на довольно крутой подъем. — А в танцах видно большое сходство с нашими хороводами. Да и струнные инструменты те же бандура и торбан, которые встречаются по всей Малороссии.

— Что узбеки женятся на дочерях таджиков? — спросил он, обращаясь через переводчика к новому проводнику. [249]

— Женятся, тюра... У нас женщины очень хороши... Вот таджики на женщинах долин жениться не могут, адат такой у узбеков есть, чтобы чужим своих женщин не отдавать... Узбеки злы и не любят таджиков. И мы из своих гор не любим сходить к ним в долины. Нам здесь, в горах, хорошо.

Миновав кишлак Одук, в котором почти все население высыпало нам навстречу, мы, после короткого привала, снова вступили на балкон, но значительно лучший, нежели пройденные. Хотя может быть это и казалось, пройдя целый десяток их; невольно притупились нервы и появилась привычка к этим головоломным мостам, уже не производившим прежнего впечатления.

Проводник ехал по самому краю балкона, мурлыча себе под нос какую-то песню и совершенно не обращая внимания ни на высоту, на которой был устроен балкон, ни на ходуном ходившие как клавиши под ногами лошади бревна; он даже не слез с коня и с некоторым удивлением посмотрел на нас, когда мы сошли с лошадей и, держа их в поводу, взошли на настилку балкона.

— Неужели тебе не страшно? — удивился я.

— Нет, тюра, я ничего не боюсь.

— Но ведь ты можешь сорваться и упасть, и тогда, наверное, смерть?

Это не страшно, тюра, — убежденно ответил таджик, — Ведь душа моя будет жить вечно, а бренная оболочка разобьется и освободит душу, которая на время улетит к подножью престола Аллаха, а затем снова войдет в какое-нибудь тело. Я дурного ничего не делал и душа моя снова будет жить в другом человеке, куда пошлет ее Аллах. Для нехороших людей нехорошо. Аллах может послать ее в какое-либо животное, чтобы она очистилась и забыла дурные свои дни, что сделала раньше на земле. Хотя, если родственники будут хорошо и много молиться, то тогда Аллах скоро смилостивится. Мы всегда ходим молиться на могилы своих людей. Женщины пекут чуреки и когда помолимся, то в память умерших на их могилах едим эти чуреки и их вспоминаем. У женщин слезы не дороги и они в это время очень много кричат и плачут, и, наверное, Аллах слышит их крики в это время.

Вступив на узкий карниз с отвесными стенами, спускавшимися к Пянджу, мы долго ехали по нему. Группы [250] растительности в ущельях попадались довольно часто. Масса ручейков прорезывала толщину скал, вырываясь на поверхность и падая каскадами в глубокие расщелины. Кристаллические породы гор окончились и снова появились конгломераты различных цветов и оттенков. Впереди виднелась уже гора Кучи-Фруш, представляющая собой самую значительную вершину в западной части Дарваза и достигающую высоты до 16-ти тысяч футов, а с другой стороны поднималась гора Сия-Куч. Снеговая шапка ее виднелась уже давно.

На афганской стороне, около устья небольшой реки, открылся кишлак Раванак, приютившийся на откосе горы и окруженный куртиною густой зелени.

Все чаще и чаще попадались склоны гор, покрытые небольшими обработанными полями.

— Справа, за хребтом, находится долина реки Ниоби. Далеко это отсюда? — спросил N переводчика.

— Нет, недалеко, когда мы приедем в Зыгар, то оттуда через гору, потом спустимся к Ниоби; там пойдут все места богатые. Кишлаков очень много и людей также. Это будет уже Кулябское бекство, Мамунабадское амлекдарство, а Шикайское амлекдарство, по которому мы теперь едем и самый Дарваз, окончится за этими горами. В Зыгаре сегодня будем ночевать.

— А что значит Зыгар в переводе?

— Зыгар — это лен. Название дано, очевидно, в виду того, что в этом районе сеют много льна. Здесь же из него выбивают масло и, таким образом, отсюда его вывозят и в Куляб и в Кала-и-Хумб и даже выше. Вообще мы скоро вступим в хлебные и особенно богатые места, которые прямо-таки являются житницею. Но как это ни странно, особенно богатых людей здесь нет. Бухарская администрация как будто заботливо нивелирует уровень благосостояния жителей и, как только кто немного начинает выделяться из общего уровня, так его сейчас же за какую-нибудь провинность обдирают как липку.

Д. Н. Логофет.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: "Через Бухару". (Путевые очерки по Средней Азии) // Военный сборник, № 7. 1910

© текст - Логофет Д. Н. 1910
© сетевая версия - Thietmar. 2013
© OCR - Кудряшова С. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Военный сборник. 1910