ЛОГОФЕТ Д. Н.

ПО КАСПИЙСКОМУ МОРЮ И ПЕРСИДСКОЙ ГРАНИЦЕ

По Каспийскому морю и Персидской границе.

(Путевые очерки по Средней Азии).

(Окончание)

(См. «Военный Сборник» 1903 г., № 8.)

XIII.

Меана. — Чаача. — Рухнабад.

По направлению к аулу Меана, около которого расположен пост того же названия, местность, постепенно понижаясь, переходит в равнину расстилающуюся на огромном пространстве до конца горизонта. Здесь снова начинается пустыня, среди которой по дороге встречается оазис около незначительного ручья, протекающего чрез аул Меана. Совершенно гладкая, как стол, равнина утомляет до крайности своим однообразием, поэтому всю дорогу мы, не обращая внимания на эту унылую картину, занимались разговорами. Словоохотливый [194] пристав N с особою любезностью крайне охотно удовлетворял наше любопытство. Изредка перед нами виднелись заросли как будто мертвого саксаула и темно-зеленого гребенщика. Узловатые ветви первого казались как будто высохшими на солнце. Дерево это, имеющее необычайную твердость, годится лишь на топливо, давая огромную, благодаря своей плотности, теплоту. Корни же его, как будто узлы, тянутся под землею совершенно закрытые особою корою, в тех видах, чтобы не подвергаться действиям жаров. Заросли же гребенщика разнообразили унылую картину, резко выделяясь среди темно-желтой сожженной солнцем почвы. Жара между тем все увеличивалась и уже к 11-ти часам утра сделалась невыносимою. Небольшая группа растительности издалека давно была нам видна, но расстояние до нее казалось не уменьшалось. Лишь проехав еще часа два, мы наконец подъехали к аулу Меана, недалеко от которого виднелась группа текинцев с аульным старшиною во главе, вышедших навстречу генералу. Аульный старшина, высокий седобородый текинец, с желтыми погонами урядника туркменского конно-иррегулярного дивизиона, поднеся хлеб-соль, просил в то же время сделать ему честь и заехать к нему в гости.

Спустя четверть часа под тенью нескольких таловых деревьев, мы расположились на богатом текинском ковре, разостланном по земле. Невдалеке от нас на треногом тагане варилась в огромном котле шурпа (суп) из баранины. Тут же грелась вода для чая в чугунных высоких кувшинах, называемых кунганами. Зной палящего солнца казался гораздо меньше после первой же чашки чая, предложенного радушным хозяином. Несколько взрезанных арбузов и дынь лежали около нас, соблазняя своим ароматом.

— «Для гостя барана резал, сейчас готов будет», — сообщил нам старшина, усаживаясь лишь после приказания генерала на землю. — «Хороший баран, жирный», — соблазнял он нас, подавая плоские большие чашки с кусками душистой вкусной баранины, которой все сейчас же, несмотря на жару и усталость, отдали должную честь. По обычаю туркмен принято каждого гостя принимать и угощать по мере возможности, причем для встречи особенно почтенного гостя обязательно зарезать барана на угощение. Гостеприимство очень развито среди туркмен, и на гостя принято смотреть как на посланного Богом. Причины, способствовавшие развитию гостеприимства, заключаются главным [195] образом в том, что мужское население почти целые дни совершенно свободно, так как все домашние работы возлагаются на женщин и этот избыток времени породил невольное стремление заполнить хоть чем-нибудь свои досуги. Если же к этому добавить, что каждый кочевник особенно интересуется всякими новостями, то будет понятно то чувство особенного удовольствия, с которым встречали каждого гостя, как вестника всяких новостей.

Аульный старшина, степенно важный по манерам, носил на себе отпечаток военной выправки, полученный им во время службы в туркменском дивизионе.

— «Долго был на военной службе, старшина?» — обратился генерал к старику. Тотчас же встав с места и в знак почтения, приложив правую руку к сердцу, старшина довольно правильным русским языком ответил, что прослужил в дивизионе всего пять лет, причем последних два года состоял в звании урядника, с которым и уволен от службы.

— «На каких собственно основаниях существует этот дивизион?» — спросил один из собеседников.

— «А видите ли» — быстро заговорил капитан N, видимо не любивший долго сидеть молча, «Туркменский конно-иррегулярный дивизион, сформированный в начале, как милиция, в составе 30–40 человек, переформирован затем был лет 7–8 тому назад в дивизион. Комплектуется он туркменами, желающими служить в нем добровольно. Каждый из них дает обязательство прослужить всадником в дивизионе два года и по окончании этого срока может по желанию или далее продолжать службу или же быть уволенным. Во время состояния в дивизионе все всадники должны иметь собственную верховую лошадь. От казны же им дается винтовка и жалованье по 25 рублей в месяц, на которое они должны также содержать и свою лошадь. Охотников служить в дивизионе всегда масса. Это хорошая воинская часть, сидящая на отличных конях. Служба всадников совершенно та же, что и наших казачьих частей. Офицеры же в дивизионе частью назначаются из кавалерийских полков, а частью производятся из тех же всадников. Вообще туркмены представляют собою прекрасный материал для комплектования нашей кавалерии. По своему характеру и веками усвоенным понятиям, это народность, особенно желательная в рядах нашей армии».

Проговорив долго о всевозможных вопросах, касавшихся [196] области, мы тут же легли отдыхать, убаюкиваемые тихим брянчанием струнного инструмента, имевшего вид домры. Тихие мелодичные, но однообразные звуки туркменской мелодии разносились далеко в тишине. Южная ночь уже наступала. Ярко сияли звезды на прозрачном небосклоне. Край луны, освещая все окрестности мягким бледным светом, медленно начал появляться на горизонте. Где-то невдалеке около самого аула слышался тихий лай шакалов. С рассветом мы были уже снова в седлах. направляясь по равнине к посту Чаача. Снова перед нами во все стороны расстилалась безбрежная, сожженная солнцем, равнина. Поднимая облака пыли, несся нам навстречу южный горячий ветер, затрудняя дыхание и не давая возможности нашим коням держать правильное направление. Сидя боком на седле и укрываясь от летевших по ветру масс песчинок, мы все скоро пришли в самое отвратительное настроение, особенно когда солнце стало припекать нас без всякого милосердия. Все сердито ворчали себе под нос, посылая всякие ругательства по адресу ветра.

— «Хорошо, что в здешних местах грунт довольно твердый, так еще можно терпеть», — заговорил доктор, кутаясь в полотняный белый башлык, «а дальше около Тахтабазара если бы попасть в такой ветер, так просто хоть караул пришлось бы кричать. С песком шутки плохие. Когда в песчаных барханах поднимается ветер, так живо можно Богу душу отдать. Песок метет с страшною силою, перебрасывая целые песчаные горы с места на место. Пока есть силы лошади идут, а выбьются, так только и остается, что лечь на землю и умирать. Занесет ведь моментально песком. Бывает что и туркмены, сбившись с дороги, погибают в этом безбрежном море песку, среди которого, если нет звезд на небе, так даже нет никакой возможности ориентироваться. Песчаные холмы все совершенно одинаковы и похожи друг на друга, поэтому раз попали в такой случай и сбились — значит конец».

Жара между тем, казалось, увеличивалась. Кожа на лице и руках, раздражаемая попадавшими песчинками, ныла нестерпимо. Во рту и в горле чувствовалась какая то особенная сухость, которую не могли даже уничтожить глотки воды, выпивавшиеся нами из бутылок с водою, притороченных по сторонам каждого седла. Обшитые солдатским сукном, периодически смачиваемым тою же водою, бутылки эти, подвергаясь действию ветра, понижали температуру воды. При частом смачивании поверхности [197] такая вода может сделаться буквально ледяною. Большую часть дня мы испытывали действие ветра и лишь под вечер, с большим трудом сделав по этой безводной пустыне с небольшим пятьдесят верст, добрались до поста Чаача, видневшегося группою своих построек у склона горного хребта.

Посмотрите-ка, издали Чаача кажется порядочным поселком — так много сгруппировано тут построек, а подъедете близко, так окажется, что кроме дома поста ничего нет. Все остальные будки, домики, сараи это остатки бывшего здесь в 1898 году противочумного пункта. Когда была чума в Индии и частью в Афганистане, а затем и у нас в кишлаке Анзопе, Самаркандской области, так была образована особая комиссия, под председательством Его Императорского Высочества принца Ольденбургского для борьбы с чумною заразою. Комиссия эта выстроила по границе целый ряд карантинно-врачебных противочумных пунктов с нужным персоналом врачей и огромным имуществом. Пункты эти были размещены в особых временных постройках, в том числе и в Чаача. Здесь были устроены приспособления для дезинфекции продовольствия и лечения значительного количества людей, прибывающих к нам из Персии. Просуществовали эти пункты года полтора-два, а затем были закрыты. Постройки без ремонта приходили в упадок и разваливались; имущество также сделалось негодным. Теперь в одном из этих домиков помещается переходный таможенный пункт и живет управляющий таковым — старый отставной майор. Интересный в своем роде человек. Временное помещение, в котором жил майор, представляло собою небольшой досчатый барак, сбитый из досок, в широкие щели которых свободно влетал ветер пустыни, внося с собою массу пыли, ложившейся густым слоем на всех предметах, составлявших обстановку помещения. Радушный, но совершенно отвыкший от людей, хозяин приложил все свое старание, чтобы разместить своих гостей поудобнее в этом тесном и неуютном домике, который вдобавок ко всему еще был весь как будто источен какими то насекомыми. Древесная пыль лежала толстым слоем на всех выступах и каждая доска обшивки была покрыта сплошным узором дырочек.

«Это термиты», удовлетворил наше любопытство майор. «Насекомое, имеющее отдаленное сходство с муравьем, но летающее, благодаря паре крыльев, имеющихся на спине. Термиты — [198] это бич здешних мест. Во всей области более страшного врага, разрушающего постройки, найти нельзя. Нет такой вещи из дерева, бумаги, шерсти, которую бы не уничтожали полчища этих насекомых. Целые бревна ими истачиваются в течение нескольких месяцев и при этом иногда снаружи даже не видно никаких следов, за то внутри остается лишь одна труха. Бывают иногда случаи, что крыши обрушиваются на домах, совершенно незаметно испорченные этими насекомыми».

— «Неужели вы здесь и зиму прожили, майор», заинтересовался доктор, присматриваясь все время к обстановке совершенно летнего помещения. — «Как же, прожил», утвердительно закивал майор головою. «И даже, если хотите, недурно прожил. Холодновато только порою бывало, а так в общем ничего».

Против поста Чаача находится персидский аул Чаача, через который ведется довольно значительная торговля. Караваны направляются на Душакскую таможню. Извиваясь, протекает около Чаача небольшой ручей, но растительность имеется лишь около персидского Чаача.

От Чаача до Ясы-Тепе идет все та же равнина, до того ровная, что на пространстве свыше 90 верст не видно никакой даже самой незначительной складки местности. Гладкая поверхность земли имеет вид утрамбованного тока. Полное отсутствие воды делает этот переход очень затруднительным, поэтому, чтобы избежать дневную жару, мы выехали с наступлением ночи и всю ночь, шаг за шагом, плелись, покачиваясь в седлах и частенько клюя носом. Ветер давно уже стих, но раскаленный воздух и согретая солнцем почва давала себя чувствовать. Освещенные светом луны, наши фигуры верхом на лошадях бросали огромные тени, скользившие по поверхности земли. Пройдя половину перехода, мы остановились биваком в местности, называемой Кальгаузом, около значительной ямы, наполненной дождевою водою, которая, собираясь в этой впадине в течение весенних дождей, сохраняется в ней вплоть до половины июня. Лишь при полном отсутствии воды и страшной жажде, вызванной палящим солнцем, возможно употреблять эту воду, имеющую какой то особенно противный, гнилой вкус. Хорошо, что свет луны, серебря поверхность этого маленького пруда, не давал в то же время возможности рассмотреть цвет воды, бывший, как надо полагать, далеко непривлекательным. Даже уставшие и томимые жаждою кони наши, сделав два-три глотка воды из ямы, уныло [199] отворачивались и били копытами землю, как бы высказывая свой протест против подобного питья. Лишь неприхотливые овцы в состоянии пить ее и поэтому Кальгаузская яма в начале лета осаждается стадами кочевников, пасущихся на равнине, пока солнце не выжжет травы на ней.

Разведя костер и сосредоточенно смотря на огонь, извивавшийся по горящим кускам саксаула, мы все легли тут же невдалеке на бурках. Доктор ворочался с боку на бок и разворчался не на шутку.

— «Положительно нет никакой возможности заснуть на такой чудной постели, а я, право бы, заснул с удовольствием», говорил он, выбирая более удобное положение. «В песках лучше, там хоть, по крайней мере, бока не так болят. Ведь это все равно, что на камнях спать», — постучал он по твердому грунту. «Да еще здесь, чего доброго, каракурт укусит. Говорят, по этим местам их встречается очень много». — «Что такое каракурт, про которого вы упоминаете?» — «Да, как вам сказать, это в сущности небольшой, но страшно ядовитый паук черного цвета, покрытый сверху как будто волосами. Весною его укус смертелен даже для верблюда, на овцу же яд его не действует. Но за то и каракурт в свою очередь боится овцы, которая обыкновенно, говорят, съедает его с большим удовольствием. Для человека каракурт является очень опасным врагом, так как укус его безусловно смертелен».

Спать не хотелось и поэтому все молча смотрели на огонь.

— «Это, верно, бояр, что человек умирает, если его укусит каракурт, только каракурт умного человека никогда не укусит. Умный человек всегда убережется от него — кошму постелет или что другое. Каракурт боится всего, что бараном пахнет. Ну а глупый человек не то. Глупого человека может и зверь и всякое животное укусить, потому что он не думает как и что нужно сделать, чтобы этого не было. У нас про глупых людей есть сказка...» — «Какая сказка? Расскажи Анна-Гельды», — заинтересовался доктор. «Вы не можете себе представить, как интересны по своему содержанию бывают у них сказки», — обратился он к нам. Джигит выдвинулся немного вперед, погладил свою седую бороду, собираясь с мыслями и затем тихим голосом немного на распев начал:

«Давно, очень давно жили в старом Рухнабаде восемь друзей, из которых семерых звали Магометами и одного Али. Все они [200] занимались плотничьим мастерством, изготовляя арбы и сбывая их на базаре. Из них Али работал лучше и оканчивал один в день арбу, а все семеро Магометов одну в день; завидуя успеху Али, они однажды в отсутствие его сговорились и сожгли у него только-что оконченную арбу. Возвратившись Али нашел от своей арбы только одни угли. Опечаленный этим он, немного подумав и собрав угли в мешок, решил продать их на базаре. Во время дороги он встретился с купцом, который, увидя человека с ношей, остановился и спросил, что он несет в мешке. Али ответил, что он несет золото продавать. Купец, желая узнать цену, спросил его, что он возьмет за весь мешок. Немного подумав, Али ответил: «променяю его тебе на 20 верблюдов, если хочешь». Решив, что сделка выгодна, купец захотел лишь посмотреть на него, но Али сказал, что при дневном свете золота смотреть нельзя, ибо оно может превратиться в угли и что его можно вынимать из мешка сколько угодно, а в мешке даже не будет видно убыли, но только делать это нужно в темном месте. Прельстившись этим неистощимым богатством, чтобы еще больше разбогатеть, купец решил променять на мешок с золотом свои 20 верблюдов и, взявши у Али драгоценный мешок, взвалил его на плечи и немедля ушел, боясь, чтобы Али не раздумал, но Али, в свою очередь, с теми же самыми мыслями быстро сел на верблюда и направился обратно к своему дому. Магометы, увидя его, ведущего большой караван, стали узнавать, где именно он мог приобрести столько верблюдов и каким образом. Али тогда объяснил им, что на базаре настолько дороги угли, что 20 верблюдов дали ему лишь за один мешок. Не подозревая в этом объяснении обмана, Магометы решили сжечь свои арбы и последовать примеру Али. Явившись каждый с мешком углей на базар, Магометы начали с навязчивостью предлагать их желающим променять на 20 верблюдов. Люди, увидя такую глупость Магометов, только смеялись, а базарные стражники прогнали их палками с базара. Возвратившись с пустыми руками домой, Магометы страшно рассердились на Али и, не застав его дома, накинулись все на его мать, которую и убили. Вернувшись домой и найдя свою мать мертвою, Али сильно загоревал, но потом придумал следующий выход: одев труп в богатое платье и посадив на верблюда, он отправился в путь. Долго он ехал и на другой день к вечеру, подъезжая к какому-то аулу, он на вопрос встречных ответил, что везет себе невесту из-за моря. Благодаря любопытству жители аула выскочили из юрт и испугали его верблюда, который прыгнув, уронил мнимую невесту Али. Али, притворившись, что очень огорчен случившимся, поплакав над мертвою, объявил [201] аулу, что он пойдет к падишаху с жалобой на них и взыщет с них деньги за смерть своей невесты. Затем взявши своего верблюда, он отправился к падишаху и заявил свою жалобу. Падишах был человек справедливый и сейчас же потребовал к себе виновных в причинении смерти матери Али. Выслушав обе стороны, падишах присудил отдать самую красивую девушку из аула. Тут Али, поклонившись и получив девушку, вернулся к себе домой. Магометы же, увидев у него красавицу, спросили, где он ее взял. Али тогда ответил им, что милостивый падишах за умерших всех старух-матерей, из сострадания к несчастью, выдает своим подданным по девушке. Магометы, посоветовавшись между собою, решили убить своих матерей и последовать примеру Али, что и исполнили, а затем, явившись к падишаху с трупами их, просили последнего дать им самых красивых девушек... Но велико было их удивление, когда падишах приказал страже посадить их в темницу, а тела велел похоронить. Отбыв присужденное падишахом наказание, озлобленные Магометы вернулись домой и решили раз на всегда покончить с ненавистным им Али, для чего придумали убить Али и потащили с этою целью его в море, чтобы утопить, но боясь, что мешок с Али не утонет, посадив его в него, пошли искать хороший камень, чтобы вложить в мешок, причем оставили его на берегу моря. В их отсутствие мимо прогонял пастух стадо баранов и, увидя мешок, захотел полюбопытствовать, что в нем находится, но только что он успел развязать его, как оттуда быстро выскочил Али. Пастух сначала испугался, но когда опомнился, то спросил Али, зачем он сидел в мешке. Хитрый Али, не задумываясь, ответил ему, что он от рождения был на один глаз крив и по совету муллы просидевши в этом мешке несколько времени, совершенно излечился и теперь видит отлично обоими глазами. Пастух, который был тоже на один глаз крив, пожелал в свою очередь излечиться, для чего просил Али позволить ему сесть в мешок на некоторое время. Али как бы нехотя согласился на просьбу пастуха, но когда тот сел в него, хитрец немедля завязал мешок; затем стадо баранов погнал к своему дому. Между тем Магометы возвратились к месту, где оставили мешок. Ничего не зная о происшедшем, они привязали к нему тяжелый камень, какой только они были в состоянии поднять, подтащили мешок к морю и бросили свою жертву с крутого берега, а сами с торжеством направились в дом Али и забрали себе все его имущество и его красавицу невесту. Но каково же было их удивление, когда они увидели через несколько времени, что Али спокойно гонит большое стадо баранов к себе во двор. Видят они и не [202] верят своим глазам. Даже решили, что это не Али, а человек лишь на него похожий. Решившись проверить, действительно ли это Али, они спросили его, кто он такой и тот доказал им что он только-что брошенный ими в море Али, возвратившийся обратно и видевший, что на дне моря пасется несметное количество баранов, из которых он только для себя взял около 500 штук. Услышав это Магометы, забыв всякую вражду к Али, просили его указать им то место, где он нашел это богатство. Али, не задумываясь, повел их к берегу моря. Тогда Магометы взяли каждый по хворостине и послали старшего по летам выгонять из моря баранов. Тот бросился в воду и начал тонуть, размахивая в это время хворостиной. Оставшиеся на берегу Магометы, думая, что он один не может справиться с массою баранов, прыгнули в свою очередь за ним в море, чтобы помочь ему, но потонули все в бурных волнах. Али же, посмеявшись над их глупостью, вернулся домой и, сделавшись богатым человеком, зажил с своей молодой женой в свое удовольствие».

«Вот как, бояр, глупые люди делают», закончил джигит свой рассказ.

XIV.

Серахс.

Отдохнув часа три, мы двинулись дальше по направлению поста Ясы-Тепе. С правой стороны от нас виднелся Хан-Геранский проход, являющийся дорогою, ведущей в пределы Персии. Проход этот служит удобным местом для перехода границы, в силу чего через него обыкновенно двигаются караваны с контрабандными товарами. Пункт этот уже давно обращал на себя внимание и потому в этом проходе предполагается выстроить пограничный пост. Пустынность всего района дает возможность контрабандистам везти из Персии чай в наши пределы почти безнаказанно. Вдали среди равнины уже давно виднелся беленький домик, в котором временно помещается пост Ясы-Тепе; не доезжая его нам начали попадаться остатки целой сети арыков, покрывавших поверхность земли. Эти арыки когда-то доставляли воду в здешние безлюдные места и здесь прежде видимо кипела жизнь. Чем дальше, тем размеры арыков были значительнее. Пост Ясы-Тепе жил среди остатков человеческой культуры, неся свою трудную службу в этой мертвой пустыне. Колодезь с мутной, пахнувшей гнилью, водою был единственным на 50 верст [203] вокруг источником, дававшим эту драгоценную влагу, необходимую для жизни людей поста. Небольшая землянка являлась лишь временным помещением для поста, казарма для которого строилась тут же. Груды сырцового кирпича, бревна, доски были сложены вокруг. Несколько рабочих персов тут же месили глину и приготовляли кирпич. Кое-где на дороге валялись куски дерева и доски. Строительный материал был доставлен и постройка только-что начиналась. Шеренга солдат, выстроенных перед постом, обращала на себя внимание своим здоровым и молодцеватым видом. Некоторые же из них, несмотря на жару, были в теплых валенках, что невольно бросалось в глаза.

— «Это все с пендинками», — в полголоса сообщил нам ротмистр N; «дело в том, что почему-то здесь их особенно много, вероятно главною причиною этой язвы является вода».

«Пендинская язва принадлежит к числу накожных болезней и происхождение ее еще мало исследовано. Прежде она встречалась лишь в одном Пендинском приставстве, откуда и получила свое название. Ничего в этой язве опасного нет, а страшно неприятная болезнь», — сказал доктор. «Дело в том, что лечению она почти не поддается, т. е. применяются прижигания молочной кислотой и даже начинается заживление, но подобное лечение оставляет следы и, конечно, неприятно иметь на лице пятна и шрамы. В заболевании этою язвою замечено интересное явление, что она у женщин появляется преимущественно на лице, а у мужчин на ногах и руках. Излечивается она в сущности лишь временем. Появится где-либо и затем месяцев 6, 8 и до года нужно, чтобы она зажила».

За постом Ясы-Тепе местность приняла кочковатый характер явившийся, повидимому, следствием давней обработки почвы земледельческими орудиями. Глубокий, когда-то, вероятно, многоводный, арык пересекал нашу дорогу, извилинами проходя через равнину, а с обеих сторон его тянулись небольшие арыки, целою сетью покрывавшие огромное пространство.

«Все эти места, как видите», — сказал ротмистр N, — «были прежде очень густо населены. По историческим данным туркменское племя Салыров в 1786 году перекочевало сюда с Мангишлакского полуострова. Поселившись, раньше всего подумали о воде, без которой в этом крае не может быть никакой жизни. Около горы Кизил-Кая была устроена ими плотина, питавшая своим запасом вод все здешние окрестности и край расцвел, [204] превратившись с изумительной быстротою в сплошной сад. Но племя это отличалось воинственностью, да и положение его между хибинскими, мервскими и персидскими владениями давало широкое поле для аламанства. Набеги их на Мерв бывали постоянно. Несмотря на кажущуюся силу Персии в то время, они налетали и грабили Хороссанскую провинцию, держа ее жителей в постоянном страхе. Почти полстолетия прожили они здесь в полном довольстве, но, наконец, правитель Хороссана, персидский принц Абас-Мирза, человек храбрый и сильный духом, решил разорить это разбойничье гнездо. Собрав значительное войско, он в 1830 году налетел на Серахс, разбил салыров и увел большую часть пленных в Мешед, откуда через несколько лет их выкупили родственные племена. Тогда салыры временно поселились около Меручака на реке Мургабе, а затем снова возвратились к Серахсу в 1850 году, но видно судьба уже решила дальнейшую судьбу этого племени. Через несколько лет на них сделал набег Каушут-Хан и, разбив на голову, разорил их аулы, а главное разрушил плотину и сразу в самое короткое время край, лишенный воды, снова превратился в пустыню. Солнце быстро сожгло, а ветер развеял остатки человеческого существования в этих местах. С этих пор вот уже пятьдесят лет все мертво вокруг».

Иногда как посмотришь на здешнюю землю, так прямо досадно становится, что нет воды, чтобы ее оживить. Ведь силы ее так велики, что прямо иногда поражаешься быстроте роста каждого посаженного дерева. Один знакомый мне рассказывал, что эго жена, раз гуляя, воткнула зонтик в землю и забыла его, а через несколько месяцев из него выросло дерево. Это, конечно, один из веселых рассказов, но все же в действительности все растет здесь неимоверно быстро.

Проехав небольшую цепь холмов, мы начали спускаться вниз по пологому склону, в конце которого мрачно выглядывали развалины персидской крепости Рухнабада. Разбросанный на огромном пространстве, город этот был окружен высокими, осыпавшимися в настоящее время, глинобитными стенами. Видимо здесь был когда-то значительный торговый город, защищенный крепостными стенами и башнями от нападений диких орд кочевников. Кое-где около родников, едва пробивающихся на местах прежних колодцев, виднеются группы деревьев, приютившихся за крепостными стенами. Эти зеленые куртины делают [205] общий вид развалин еще более похожими на огромное кладбище. Несколько крепостных построек из жженного кирпича остались совершенно целыми, служа в настоящее время загоном для стад баранов, пасущихся в окрестностях. Целые лабиринты улиц обозначаются грудами глины и щебня, лежащими беспорядочными кучами на местах, где прежде стояли дома. Стены окружают крепость со всех сторон. Отдельно, ближе к горам, стоит крепость Рухнабад, в которой лучше, чем в остальных частях города Каушут-Хан-Кала сохранились крепостные постройки. Среди двора цитадели, закрытой со всех сторон высокими стенами и башнями, расположен в бараке датской системы временный пост Рухнабад, который охраняет участок границы от Серахса до Ясы-Тепе. Как-то особенно жалко выглядывает дачного типа барак среди массивных развалин старой крепости, в одной из башен которой устроена конюшня поста и в другой кладовая и цейхгауз. Однообразно монотонная жизнь среди этих развалин кладет какой-то особый отпечаток не только на людей здесь постоянно живущих, но и на приезжих. Чтобы не нарушать безмолвия этого кладбища, мы все невольно говорили в полголоса. Жутко было среди развалин в ночную пору.

«Тени прежних давно умерших жителей Каушут-Хан-Калы не дают здесь покоя», — сообщил нам один из джигитов. — «Старые люди говорят, что призрак грозного Каушут-Хана иногда появляется в лунные ночи и носится над развалинами города, который им был построен…» — «Самый город Каушут-Хан-Кала был построен еще в конце XVIII столетия, на месте старинной крепости, принадлежавшей Персии», — сообщил нам словоохотливый ротмистр Н. — «Просуществовав до половины девятнадцатого столетия, он в 1863 году был разрушен хороссанским сатрапом Абас-Мирзою, сделавшим неожиданно набег на салыров. Решив наказать одновременно и мервцев он заложил около города крепость Рухнабад, в которой оставил сильный гарнизон и затем двинулся далее, но благодаря безводной пустыне, отделявшей Мерв, он скоро должен был вернуться обратно...»

Рухнабад неоднократно выдерживал нападения туркмен и с честью долгое время оправдывал свое название оплота государства, но в 1877 году был оставлен персидскими войсками, перешедшими в Новый Серахс. В 1884 году при присоединении Мервского оазиса к России отряд подполковника Алиханова, [206] направляясь к Серахсу и дальше к Пуль-и-Хатуму, подошел к оставленной крепости Рухнабаду, причем к своему удивлению нашел ее снова занятой персами. Как оказалось, персы, чтобы доказать свое фактическое владение землями на правой стороне реки Теджена и провести государственную границу не по Теджену, а дальше, перевели часть Серахского гарнизона в Рухнабад. Вызывающей образ действий персидского коменданта заставил наши войска употребить силу, причем крепость тогда была очищена и сдана без выстрела.

С правой стороны развалин Рухнабада виднеется полоса зарослей, лежащих по течению реки Теджена; довольно значительных размеров рощи производят отрадное впечатление свежестью своего зеленого покрова. Заросли эти старательно охраняются чинами администрации. Подъехав ближе, мы увидали самый Теджен, полноводный весною и как будто умирающий летом. Группы деревьев, из которых многие достигали крупных размеров, принадлежали к породе разнолистного тополя, крайне оригинального по своей листве. Верхние листья дерева имеют вид совершенно тополевых, средние уже крупнее, а нижние продолговатые, напоминающие своей формою листву ивы. Невдалеке виднелись туркменские кибитки недавно поселившихся в этой местности туркмен священного племени Ата. Племя Ата, переселившееся в здешние места в числе тридцати слишком кибиток, ведет свое происхождение от пророка Магомета и поэтому, гордясь и заботясь о чистоте своей крови, не смешивается посредством браков ни с одним из других племен. Получая преемственно звание ишанов, они пользуются некоторым привилегированным положением среди остальных туркменских племен, от которых отличаются лишь фанатизмом, поддерживать который является для них выгодным, так как, считаясь ревнителями и охранителями мусульманского учения, они на этой почве создают исключительность положения своего племени.

За Рухнабадом граница все время идет по правому берегу Теджена, от которого в стороны тянутся небольшие арыки, питающие окрестные земли.

Вдали перед нами виднелось русское укрепление Серахс, носящее у местных жителей название Старого Серахса, в отличие от персидского Нового Серахса. Группы деревьев, растущих в садах и на улицах городка, выделялись ярким пятном среди окрестных песчаных равнин. Укрепление это, занятое нами в [207] 1884 году, в настоящее время разрослось в небольшой городок, раскинувшийся на довольно значительном пространстве; но, сохранив название укрепления, он в настоящее время на самом деле не принадлежит к числу таковых. Длинный ряд больших казарм 5-го Закаспийского стрелкового батальона, составляющего здешний гарнизон, занимает центральную часть городка. Далее виднеются несколько улиц, густо обсаженных деревьями. Небольшой парк, устроенный благодаря трудам и энергии бывшего здесь приставом капитана Л., привольно разросся, являясь местом, где можно укрыться от палящих лучей солнца. Крайне неохотно отнесшееся в свое время к мысли устроить сад, местное население с особой благодарностью вспоминает теперь этого предприимчивого и энергичного офицера. На главной довольно широкой улице сосредоточены все лавки, значительное количество которых доказывает существование здесь довольно большой торговли. Грязно-серого цвета здание Серахской первоклассной таможни, стоящее в центре улицы, лишь подтверждает это предположение. Действительно, кроме жизненных припасов, в виде хлебного зерна разных сортов, привозимых из Персии, оттуда же привозятся в большом количестве сушеные фрукты, шелковые материи и ковры. Через эту же таможню от нас идет в Персию сахар, керосин и спички, при вывозе которых за границу наше правительство выдает премии и возвращает акциз.

Все общество, состоящее из офицеров стрелкового батальона, чиновников таможни, местного пристава, офицера пограничной стражи и врача, живет довольно дружною жизнью, имея своим центром батальонное офицерское собрание. Любительские спектакли, поездки, танцевальные вечера хоть немного разнообразят жизнь жителей укрепления.

«Жизнь в общем серенькая», — сообщил нам один из офицеров батальона, — «не то что в больших городах... Времени не занятого службою масса и девать его решительно некуда. Библиотека читана и перечитана... Семейных в общем мало, больше все холостяки, поэтому скучаем порою ужасно. Все развлечение в офицерском собрании, но, правду сказать, мы друг другу успели надоесть страшно. Вот вечером приходите в собрание, сами увидите. Каждого медведя ведь интересно видеть в своей берлоге. Приходите и нам будет веселее, все же свежие люди»...

Осмотрев в течение получаса весь русский Серахс вдоль и поперек, мы решили заглянуть и в персидский Серахс, лежащий [208] на противоположном берегу Теджена и отстоящий от русского в расстоянии двух верст.

Переехав через Теджен, который имел вид небольшого ручья, мы увидели перед собою довольно большую по своим размерам крепость, имеющую вид неправильного прямоугольника. Окруженная высокими глинобитными стенами сажени в четыре-пять вышины с бойницами и башнями, крепость эта расположена на совершенно ровной местности. Стены и башни в ней в сущности являются лишь незначительной преградою в случай неожиданного нападения. Кое-где стены осыпались, размываемые дождями. Деревянные полотнища ворот, обитых железными полосами, придают крепости вид какой-то ограды, построенной во всяком случае не для защиты за ее стенами. Представляя собою некоторое препятствие для кавалерии и даже для пехоты при условии неимения штурмовых лестниц, крепость эта может быть легко взята, если при отряде будет хотя бы одно артиллерийское орудие. Два-три выстрела в ворота или стены сразу сделают значительную брешь для прохода.

Заинтересовавшись величиною гарнизона, мы спросили об этом сопровождавшего нас пристава.

«Как вам сказать», — задумался он на минуту. — «Сами персидские власти по своим отчетам показывают несравненно большее число людей, чем их есть в действительности, но по сведениям, собранным мною, у них здесь имеется двести человек пехоты, 50 казаков (кавалерии) и 20 артиллеристов при шести орудиях старых систем. Крепость в сущности никакого значения не имеет, но персидское правительство предполагает что она защищает дорогу, ведущую от Серахса к Мешеду через Мазандаракский перевал. К этому еще нужно добавить, что персидское войско, стоящее здесь, снаряжено плохо, а про обучение и говорить нечего, тут приходится лишь рукой махнуть»...

Около ворот караул из пяти пехотных солдат, одетых невообразимо грязно, отдал нам честь и мы въехали в крепость. Узкие переулки, которые отделяли ряды небольших мазанок, были положительно трудно проходимы, вследствие куч мусора, битого кирпича и всякого сора. Ряд лавок с съестными припасами опоясывал собою площадь. Везде толпились люди, видимо с трудом умещающиеся на этом незначительном квадрате, обнесенном со всех сторон высокою стеною, мешающей росту города. Несколько домов больших размеров служили жилищами [209] коменданта и пограничного комиссара. Комендант крепости в чине сартипа, т. е. генерала, был в отсутствии и поэтому нам удалось видеть лишь пограничного комиссара, называемого кюргюзаром. Одетый в черное платье персидского покроя он имел вид обыкновенного богатого перса. По своему это был человек развитой, интересовавшийся Россией и питавший ко всему русскому большие симпатии...

«Все войско теперь находится в своих жилищах», — ответил он с большим сожалением на вопрос, нельзя ли видеть ученье. Солдаты с семьями живут невдалеке от крепости, занимаясь земледелием. Содержание они получают очень небольшое и поэтому должны работать. В общем, как узнали впоследствии, положение солдат очень незавидное. Получая содержание в несколько рублей ежемесячно на бумаге, они получают из такового в действительности лишь половину. Остальное же составляет доход командиров батальона и роты, которые, платя за свои места порядочные суммы, сами существуют одними доходами. Лучше других поставлены артиллеристы, комплектуемые преимущественно арабейджанскими турками. Эти хоть содержание получают более исправно, да и обмундировка у них лучше.

«Вообще в Персии, как то особенно трудно наладить какое-либо дело», снова заговорил капитан Н. «Ведь хоть бы взять этих казаков; по соображениям правительства некоторые приграничные племена должны выставить милиционные конные части вроде наших казачьих, причем в Серахсе их должно быть две сотни, а на самом же деле наберется десятка четыре человек, да и то плохо вооруженных. Вот кстати, посмотрим на смену караула», — добавил он, указывая на несколько человек солдат, двигавшихся беспорядочной кучкой по направлению к воротам. Одетые в куртки и шаровары из синей невообразимо грязной материи, с ружьями на плечах, они совершенно не соответствовали нашим понятиям о регулярном войске.

«Ну, на них даже смотреть неприятно, — возмутился один из наших спутников, сердито отворачиваясь и направляясь к воротам. Мы последовали его примеру, унося самое невыгодное представление о персидской регулярной армии, представителей которой нам удалось видеть.

Вечером, желая познакомиться с местным обществом и его жизнью, мы заглянули в офицерское собрание. Большая зала, в которой с успехом могло бы танцевать до 50-ти пар, была почти [210] пуста, Две-три пары уныло бродили взад и вперед, перебрасываясь односложными фразами. Как будто стремясь навести еще большее уныние, навстречу нам неслись печально-заунывные звуки какого то вальса. В буфете, бильярдной и карточной виднелись небольшие группы офицеров, среди которых кое-где мелькало иногда дамское платье. На всех лицах лежал отпечаток скуки и уныния. Наш приход оживил немного это небольшое общество, радушно предложившее нам с истинно русским гостеприимством себя в наше полное распоряжение.

XV.

Пуль-и-Хатум.

Длинный ряд кибиток и глинобитных строений без всякой системы раскинулся вдоль течения реки Теджена, и по арыкам от него проведенным, примыкая к самому Серахсу — это аулы туркмен салыров, живущих оседло на всем пространстве от Серахса и до поста Дуалет-Абада, около которого находится общая салырская водораздельная плотина, направляющая воду в три магистральных арыка, питающих все окрестности. Плотина эта, возобновленная лет двадцать тому назад, в настоящее время задерживает воду, достаточную для всего русского и персидского приграничного населения в этой местности, причем количество воды по особому соглашению распределяется пропорционально между всем населением таким образом, что русское получает 5/6, а персидское 1/6. Распределение воды производится небольшой водораздельной плотиною, направляющей лишь одну шестую часть общего количества воды на персидскую территорию. Из трех магистральных арыков, вода отводится целою системою арыков на поля, которые обрабатываются местным населением. Стоящий во главе салыров, ныне служащий помощником Серахского пристава, майор милиции Теке-Хан является в то же время одним из самых богатых землевладельцев и овцеводов в области. Заботливо поддерживая водяную систему, он в особенности прилагает много стараний к сохранению и к лучшему использованию вод Теджена, дающих жизнь всему населению. Глубокие арыки, густо заросшие камышом, тянутся по обеим сторонам почтовой дороги, ведущей от Серахса до железнодорожной станции Теджен, отстоящей в расстоянии 120 верст. Около [211] кибиток, обсаженных деревьями, снуют туркменские женщины, занятые исполнением различных домашних работ. Сосредоточенно посматривая на проезжающих и степенно поднимаясь, чтобы сделать установленный селям, встают перед нами туркмены. Бахчи с арбузами и дынями окружали каждую кибитку, распространяя вокруг свой ароматический запах, смешивавшийся с запахом лука, чесноку и других огородных растений. Кое-где, всегда оседланный по туркменскому обычаю, стояли лошади, привязанные к приколам, вбитым тут же около кибиток. Высокие, статные туркменки, своим энергичным видом, представляли собою резкую противоположность с остальными женщинами востока, всегда закрытыми покрывалами.

«В отношении условий жизни, они во многом отличаются от женщин остальных национальностей востока», сказал ротмистр К, указывая на группу девушек, смело смотревших на нашу кавалькаду. «У туркмен женщина сравнительно пользуется значительною самостоятельностью. В особенности же до своего замужества. Она во многих случаях даже принимает участие во всех делах семьи и голос ее часто принимается во внимание при решении некоторых дел».

Самое интересное в их жизни, это порядок выхода замуж, который является остатком обычая глубокой старины, когда женщины добывались всеми кочевниками путем похищения. В настоящее же время, когда кто либо из молодежи высмотрит себе невесту, то посылаются родственники, чтобы испросить согласие и определить размер калыма, уплачиваемого по обычаю женихом отцу невесты и достигающего в этих местах от 500 до 800 рублей. Если соглашение состоялось, тогда назначается день увоза невесты, причем в этом случае жених является в сопровождении целой толпы родственников. Около кибитки невесты также собираются родные и знакомые. Когда при отъезде все уже сели на коней, жених подхватывает свою невесту и скачет с нею, разыгрывая сцену похищения. Родственники девушки бросаются в погоню, а сопровождающие жениха делают вид, что защищаются. Но обыкновенно в этих случаях скачка волнует молодежь и из шуточного похищения дело переходит в настоящую свалку, во время которой сплошь и рядом в результате оказывается несколько человек порядочно избитых, а то и изувеченных. Таким образом зачастую жених, не ускакавший своевременно от погони, теряет несколько зубов, выбитых ему во время свалки. [212] При этом попадает и невесте. Далее жизнь замужней женщины тяжелая, так как она лишь одна несет все работы по домашнему хозяйству. Разводы зато у туркмен относительно редки, и при этом дело о разводе решается всегда народным судом, разбирающим все дело и основательно взвешивающим его причины. Если развод состоялся по вине мужа, то во многих случаях калым возвращается обратно. По закону каждый туркмен может иметь, четырех жен, пользующихся всеми правами своего положения, но кроме этих законных жен правоверным разрешается брать себе неограниченное количество наложниц, не имеющих никаких прав до рождения ребенка, причем с рождением такового наложница приобретает одновременно и некоторые имущественные права.

Немного в стороне от границы, в расстоянии верст двенадцати от Серахса, раскинулся на значительном пространстве поселок Крестовский, населенный немцами колонистами из Саратовской губернии. Поселок этот считается едва ли не самым богатым в области. Превосходные урожаи хлебов, близость Серахского рынка и значительное количество орошаемой земли дают возможность поселенцам жить здесь припеваючи. Большинство из них принадлежит, по сообщению пристава, к людям очень состоятельным, причем извоз, которым занимается большинство колонистов, перевозя грузы от Серахса до железнодорожной станции Теджен, является также крупною доходною статьею в их хозяйстве. Ряд хороших, светлых домов поселка производит особенно приятное впечатление, указывая на полное довольство и зажиточность поселян. Большое здание школы составляет собою центр поселка, потонувшего в массе зелени. Вокруг на значительное расстояние тянутся обработанные поля, принадлежащие поселенцам. Стада рогатого скота привольно пасутся по берегам Теджена.

«В этом случае приходится признать, что самое лучшее место для устройства русских поселков здесь около Серахса по реке Теджену и единственно о чем приходится пожалеть, что земли для создания таковых мало», — заговорил доктор, осматривая окрестности. «Пропасть туркмен живет в этом районе. Можно лишь подосадовать, что в свое время не были вместо них поселены русские переселенцы. Пройдет еще 20-30 лет и мусульманское население удвоится и тогда русский элемент в крае будет песчинкою среди этого многолюдного мусульманского моря. [213] Право мы, сами охраняя земельную собственность здешних инородцев, тем самым подготовляем в будущем возможность появления в Средней Азии особого мусульманского вопроса, с которым придется потом долго считаться. В сущности здесь в Закаспийской области туркмены еще не фанатизированы, т. е. конечно встречаются фанатики, но они, благодаря Бога, редки. Во всяком случае в магометанстве в настоящее время уже замечаются новые течения. Идеи сепаратизма высказываются всеми мусульманскими газетами, издающимися в Персии и Турции. Изолировать совершенно наше мусульманское население от их влияния не представляется возможным, поэтому понятно идеи мусульманского сепаратизма получили широкое развитие и среди наших мусульман».

— «Вы рисуете, доктор, во всяком случае мрачную картину», ответил ему, внимательно прислушивавшийся к разговору, ротмистр N. «Хотя отчасти я все же с вами согласен, так как сам встречал много статей на мусульманских языках крайне боевого характера по отношению всего христианского мира. Европе придется действительно считаться с мусульманством, но вероятно не скоро». — «Какое там не скоро, — перебил доктор, сердито посматривая на своего оппонента. «Два-три десятка лет пройдут, как мусульманство у нас в Азии вырастет в грозную силу, с которой бороться будет трудно. Главное, в чем заключается наша слабость в Средней Азии — это незначительность площади орошаемой земли, которая занята русскими, сравнительно с колоссальным пространством ее, принадлежащим мусульманам. Одна из крупных ошибок, сделанных нашими администраторами, это издание законов, ограничивавших право приобретения земельной собственности русскими у туземцев. Благодаря этому закону, туземное население захватило все земли и в течение 35-ти лет со времени завоевания края оно почти удвоилось, между тем как русские, разбросанные по всему Туркестану и Семиречью, не прибывают: — считая жителей городов, их не более 200 тысяч человек. Давно замечено, что прирост населения находится в прямой зависимости от количества земли. Поверьте, что через 25-30 лет мусульманское население Средней Азии удвоится, а количество русских останется то же самое, потому что свободных земель для поселений почти нет».

От Науруз-Абада начался снова горный хребет, поднимавшийся на русской стороне и переходивший в равнину, [214] расстилавшуюся на персидской территории. Дорога, извиваясь по горными склонам, вышла наконец к самому берегу Теджена. Сзади нас остались пограничный и казачий посты Науруз-Абад, из которых последний поставлен для пересылки служебной корреспонденции из Серахса в Пуль-и-Хатум, где расположена сотня Таманского полка Кубанского казачьего войска.

Река Теджен, называемая также Герируд, берет свое начало в Авганистане среди скал хребта Кух-и-Баба и течет по ущелью, образуемому Джамским хребтом и Парапамизом, а затем, около Зюльфагарских гор переходит на русскую территорию и на протяжении свыше 200 верст составляет собою нашу государственную границу с Персией до Серахса, откуда течение реки поворачивает на северо-запад, пересекает Закаспийскую железную дорогу у станции Теджен и верстах в двадцати к северу теряется в песках. В Авганистане на Герируде устроены плотины, отводящие часть его вод в сторону и дающие возможность протекать лишь незначительному количеству воды в русские пределы. Берега Теджена от плотины у горы Кизил-Кая и до Серахса покрыты зарослями. Количество воды в реке бывает различно в зависимости от времени года. Самый высокий уровень воды бывает с 1-го марта по 1-е июня, самый низкий с 1-го сентября по 1-е января. Вообще замечено, что количество воды чем больше вниз по течению, тем все больше уменьшается, так как вода расходуется на ирригацию и частью испаряется. В жаркое время Теджен во многих местах почти пересыхает и от него остается лишь ряд глубоких ям наполненных водою. Но вода в этих ямах никогда не загнивает, что служит доказательством просачивания ее через песчаные пласты.

На низменных долинах Теджен широко разливается и его берега покрыты древесными зарослями и камышами, являющимися местом, где привольно живут целые стада диких свиней и кабанов. Царь здешней пустыни тигр, скрываюсь в этих камышах, частенько тревожит своим мурлыканием спокойную жизнь всех остальных животных. Огромные стада диких гусей, уток и другой водяной птицы покрывает берега реки, лениво поднимаясь при приближении нашей конной группы. Чайки с резкими криками поднимаются целыми тучами над нашими головами, да стада куликов, издавая свой характерный свист, кружатся в воздухе низко пролетая над водою и как будто совершенно не обращая внимания на людей. Порою с треском, ломая камыши и [215] кустарники через дорогу пробирается кабан, весь обросший илом. Лошади вздрагивают и пугливо прядут ушами.

«Вот эльдорадо то для охотника», сокрушенно вздыхал каждый раз наш доктор. «Кажется здесь жить и умирать не надо. Какая масса дичи! Просто нужно лишь удивляться. Да и главное, что людей она не боится». — «Вот еще сказали, здесь людей бояться», перебил его, как будто удивленный этим замечанием, казачий есаул N., присоединившийся к нам в Серахсе. «Кто же ее здесь пугать то будет. Туркмен кабанов не трогает, считая их нечистью, а мои казачки во время стоянки в Пуль-и-Хатуме и в Науруз-Абаде до этих мест не добираются. Значит пугать дичь здесь некому. Глушь здесь ведь беспросветная».

Горный хребет между тем постепенно повышался. Растительность по реке делалась все меньше и меньше. Проехав версту-другую и завернув за выдавшуюся гору, мы снова увидели перед собою желтую песчаную равнину, на которой лишь кое-где незначительными пятнами виднелись заросли гребенщика. Общий вид местности был безотрадный.

Проехав с десяток верст, мы заметили среди равнины какие-то черные точки, тесно сгруппированные на небольшом пространстве.

«Это кочевка», удовлетворил наше любопытство есаул N. «В этом приграничном районе сравнительно недавно персидское правительство поселило племя Белуджи, которое и кочует в здешних местах. Племя это в числе 1,000–1,500 человек отличается воинственностью — прямо сказать разбойники. Поэтому в случае войны на них персы возлагают большие надежды. Это дикари в полном смысле. Управляются они своим особым ханом, который почти независим от местных административных властей и лишь номинально подчиняется Хороссанскому генерал-губернатору. В военное время они должны выставить около двух сотен всадников».

Подъехав ближе к кочевке, мы увидели ряд черных шатров, раскинутых тесною кучею на небольшом пространстве. Шатры имели вид низких, но широких палаток, сделанных из грубого сукна черного и темно-бурого цвета. Среди них виднелись люди, овцы и лошади. Кочевка насторожилась и казалось замерла, с любопытством рассматривая нашу группу. Видимо эти дети пустыни никогда не видели такой многочисленной и блестящей группы. Около самого берега Теджена стояло отдельно несколько человек [216] седобородых стариков одетых в шелковые халаты с богато украшенными кривыми шашками у пояса. Высокий красивый старик особенно представительной наружности при нашем приближении сказал несколько слов на персидском языке и указал рукою на груду дынь, лежавших на земле.

«Так, что он закусить просить, ваше превосходительство», пояснил непонятную для нас речь один из кубанских казаков, ехавших сзади в нашем конвое. «Очень у них дыни то душистые», как бы вскользь добавил он, обращаясь к своему соседу. Соблазнившись ароматом, распространяемым дынями в горячем воздухе, мы спешились и минуту спустя на разостланном ковре с аппетитом уничтожали их, утоляя томившую всех жажду.

«Это их хан», — сообщил есаул, указывая на приветствовавшего нас старика. «Он в отношении управления племенем пользуется в сущности полной самостоятельностью и в их жизнь персидское правительство не вмешивается, предоставляя им жить, как они хотят». Внимательно смотря на нас своими черными глазами и как будто читая наши мысли, хан что то сказал в полголоса одному из наших джигитов.

«Что он говорит?» — заинтересовался доктор, пытливо всматриваясь в его лицо.

— «Бояр, хан желает, чтобы дорога ваша была все время благополучна, и чтобы ни один камень не упал из под копыт ваших коней», — перевел джигит персидскую витиеватую фразу. — «Скажи хану, что мы благодарим его за пожелания, да кстати нельзя ли, чтобы он присел и тогда мы с ним поговорим». Переводчик, прикладывая руку к сердцу, долго говорил, передавая нашу благодарность, до того долго, что доктор, наконец, не выдержал, плюнул и выругался.

«Ну, и язык у них», — с сердцем сказал он, «ведь сказал я всего счетом десять слов, а он их переводит полчаса». — «Никак нельзя, милейший ворчун», остановил его один из наших спутников. «Это восточный обычай: чем цветистее речь, тем лучше и тем она имеет больше значения». Хан между тем также степенно приложил руку к сердцу и опустился на разостланную кошму.

«Однако, что же мы через джигита переговоры ведем, когда среди нас есть такой знаток персидского языка, как есаул», — [217] вспомнил доктор. «Иван Александрович, а ну-ка, спросите его, где лучше живется, в России или в Персии»?

Есаул, оказавшийся действительно хорошо знающим персидский язык, быстро вошел в свою новую роль. Хан охотно отвечал на вопросы, видимо с особым удовольствием говорил о своем пожелании.

— «Султан спрашивает, где лучше жить. Конечно, под защитою могущественного Ак-Падишаха урусов, под властью которого так хорошо живется всем правоверным, на всем пространстве его огромного царства. Ак-Падишах справедлив и мудр, он не позволяет ни одному из хакимов (губернаторов) обижать людей или брать с них зякет (подать) больше положенного. Везде в его владениях царствует благодатная тишина. Жизнь, имущество каждого из его подданных неприкосновенны и охраняются войсками. Нигде не слышно аламанства, и туркмены мирно живут в своих аулах, занимаясь своими делами. Под державою шаха, да продлит Аллах его царствование, также могли бы жить люди хорошо — но хакимы (губернаторы) его злы и несправедливы, поэтому и живется им плохо».

«Неправда ли, хорошо говорит?» заметил есаул, окончив свою роль переводчика и обращаясь к нам. «В этом он глубоко прав. Видя как живется нашим туркменам, он им невольно завидует. Вообще престиж русского имени стоит в этой части Персии высоко и никакие происки не в состоянии его поколебать. Сила русского оружия признана всеми жителями востока. Они все находят, что русские войска непобедимы. В этом еще районе, благодаря близости к Авганистану, с опаскою иногда говорят про Авганского эмира, считая его все-таки силою, с которою и русскому Падишаху приходится считаться. Здесь престиж наш во многом поддерживается нашими казаками. Отсюда, верстах в 100–150 вглубь Персии, против авганской границы в аулах Тур-Беште устроены нашим правительством противохолерные санитарные пункты, при которых живут наши русские врачи. Для охраны же их военною силою там же расположены, по одному взводу в каждом ауле, мои казаки. Ничего себе, живут и не жалуются, напротив про отношения местного к ним населения отзываются хорошо».

Между тем высота горного хребта все увеличивалась, а местность делалась все пустыннее. На вершинах гор в некоторых местах виднелась зелень, выделяясь темными пятнами на фоне [218] горных склонов. Вдали у подошвы хребта виднелись среди небольшой площадки группы построек.

«Это Пуль-и-Хатум — моя резиденция», сообщил есаул, внимательно всматриваясь в открывшийся перед нами поселок.

«Большой дом прямо — это квартиры для меня и моих офицеров, с год тому назад инженерное ведомство выстроило. Вот-то, длинное здание — это казарма, сзади ее конюшня, а там с другой стороны это различные хозяйственные постройки».

Поднявшись на незначительную высоту над уровнем Теджена, протекавшего в этих местах среди крутых отвесных берегов, мы двигались по совершенно ровной площадке, в конце которой в 3–4 верстах от нас виднелся Пуль-и-Хатум. Вся земля положительно была усеяна черепахами величиною около четверти, ползавшими по всем направлениям и попадавшими порою под копыта наших лошадей. Их костяные панцыри с громким хрустением раздавливались лошадьми, вызывая у нас какое-то особенно неприятное чувство, при сознании, что мы являемся невольной причиной прекращения жизни одного из этих безобидных животных.

«Даром какое богатство пропадает», недовольным тоном заметил при этом доктор. Все от того, что мы не иностранцы. Здесь как то приезжали французы и вывезли несколько вагонов этих черепаховых панцырей. Платили за них туркменам по одному рублю за пуд, а надо полагать нажили при этой операции хороший капиталец, потому что черепаха здесь с толстой броней, которая годна на всякие поделки».

За казачьим поселком около самого моста через Теджен расположен поселок пограничной стражи. Тут же строится казарма, офицерский дом, лазарет и будет жить врач, а пока офицер и люди поста ютятся в небольшой землянке, устроенной недалеко от моста. Высокий мост через Теджен, состоящий из двух арок, построенный из дикого тесаного камня, поражает своим изяществом и в то же время отличается видимо изумительною прочностью. На противоположном берегу реки, на возвышенности виднеются, освещенные косыми лучами заходящего солнца, развалины какого то замка.

«Эти развалины носят на себе следы глубокой древности», — указал нам на них рукою есаул. «Пожалуй во всем здешнем районе это единственный замок, построенный из камня. Предание говорит, что крепость была построена еще задолго до [219] похода Александра Македонского в Среднюю Азию и была резиденцией какой то царицы здешних мест. Теперь, рассказывают, и песни поют, что она была необыкновенной красоты. Услышав о македонском герое и желая почтить его особенно, она приказала построить через Теджен мост, по которому могли б переправиться македонские войска. Мост был построен и вдобавок так прочно, что арки его простояли неприкосновенными до 1899 года, когда наше военное ведомство решило восстановить его, и для этого затратив на работы до 20 тысяч рублей, сделало новую каменную настилку моста и облицовало тесаным камнем все его наружные стороны. Название моста Пуль-и-Хатум; это значит мост женщины. Очевидно, в памяти народной исчезло имя этой царственной женщины, но мост, построенный ею, стал называться «мостом женщины». По историческим данным действительно македонский царь шел здесь со своим войском, направляясь на Старый Мерв, и надо полагать, в этих местах его отряды стояли довольно долго. Развалины, как я уже раньше говорил, каменные. Все башни, стены, погреба все было построено из тесаного камня, необычайно прочной кладки. Известь превратилась в камень и отбить кусок от стен теперь почти невозможно. Обрушивается кладка лишь благодаря выветриванию камня. Можно предполагать, что замок был построен для значительного гарнизона. Под ним находится целый лабиринт подземелий, частью обвалившихся. Туркмены находят здесь много монет серебряных и медных, причем на них почти всегда изображение Александра Македонского. Из вещей, которые мне пришлось видеть, я помню, раз казаки нашли какой то медный молоток в виде грифа. Я хотел его сохранить, да куда то потом он задевался. Прямо перед нами лежит дорога на персидский город Зурабад, с которым у нас ведется незначительная торговля. Но вот что я забыл сказать вам про этот замок. Ходят между персами предания, что в нем когда то жили христиане — подчинившие себе все окрестные племена. Мне один старик рассказывал, что это были страшные люди, всегда закованные в железные доспехи. По некоторым персидским источникам можно думать, что это гнездо было захвачено крестоносцами, отряды которых разбрелись впоследствии из Палестины по всей Средней Азии. Предположение это имеет отчасти некоторое основание, так как мне самому пришлось видеть каменные плиты с высеченными на них рыцарскими шлемами, а также и [220] железные щиты с крестами посередине и латинскими или итальянскими надписями.

Осмотрев замок, мы направились в квартиру есаула, радушно предложившего свой дом к нашим услугам. Сидя за столом, уставленным всевозможными яствами, мы совершенно забыли про пустыню, среди которой находимся. Окорока, кабанья голова, кабаньи соленые языки, жареные поросята, гуси, утки указывали, что охота сегодняшнего дня была удачна.

— «Все мои казаки бьют», снова заговорил есаул. «Дичь не перебьешь. Об ее количестве судите сами. Два-три стрелка привозят пудов до 30 различной дичи, убитой ими в течение дня. Тут, конечно, и кабаны, и козы, и птица. Сотня мяса никогда не покупает; довольствуется почти круглый год дичью». — «Ну, а как вообще живется здесь, есаул?» — задал кто то из присутствующих вопрос. — «Да как вам сказать?.. живем. То ученье, то охота, то кое-какая переписка — ну и скучать то некогда. Почитываем кое-что, да мало, потому книги доставать очень трудно...» Жара между тем свалила. На дворе перед домом послышалось движение и несколько минут спустя собравшиеся станичники затянули одну из своих чудных старо-малороссийских песен, заунывная мелодия которой, разносившаяся среди пустыни Средней Азии, пробудила в каждом из нас столько далеких и милых сердцу воспоминаний.

XVI.

Акар. — Чешме. — Авганская граница.

От Пуль-и-Хатума начался горный хребет Акар-Чешме, постепенно повышавшийся к юго-востоку. Все горные склоны были покрыты фисташковыми лесами. Представляя из себя большую ценность и являясь государственною собственностью, эти леса, сдаваемые с торгов в аренду, приносят в урожайные годы значительный доход. Стоимость фисташек на месте колеблется от 6 до 10 коп. за фунт. Кое где и расщелины густо поросли различным кустарником, образующим непроходимую чащу.

«Вот в особенности привольные места для тигров и пантер», — указал нам ехавший с нами есаул Н. — «Тигров здесь пропасть, и правда сказать, зверь это настолько опасный, что с ним нет особенной охоты встречаться. Хотя все же из [221] наших офицеров есть всегда желающие отправиться на тигровую охоту. Бывает, что охоты эти удачны, а иногда, коль неудача, так выходит дело совсем дрянь. У меня в прошлом году двое казаков отправились на тигра; поставили приманку в виде дохлой лошади, да и засели невдалеке. Подошел среди ночи тигр, оба заторопились, да выстрелили, плохо прицелившись, ну и поранили его. А от раненого тигра нет спасения. Страшно лютым он становится. Не успели, надо полагать, они глазами моргнуть, как он порвал их буквально в клочья. Потом долго мы его подсиживали, чтобы убить, потому что тигр, попробовавший людского мяса, прямо таки начинает охотиться на людей. И этот, пока его не убили, еще двух-трех туркмен порвал, да еще одного казака в разъезде с лошади стащил, но к счастью лишь плечо вырвал, когда схватил, ну а потом видно чего либо испугался и бросил. Пантера тоже зверь опасный. Здесь и солдаты пограничной стражи, и казаки, пока не привыкнут, порядком в разъездах труса празднуют».

Горы, между тем, становились безлеснее и тенистые фисташковые рощи остались у нас далеко позади. Стада баранов виднелись кое где на склонах, выделяясь издалека и имея вид каких то темных пятен. Все это направляется в сторону колодца Акар-Чешме. Кроме вод Теджена в этом районе воды очень мало; несколько колодцев с пресной водою наперечет, а то все озера с соленою водою. Таких озер здесь пропасть и из них некоторые довольно значительных размеров. Большинство этих озер летом совершенно пересыхает и тогда они имеют вид как будто покрытых слоем пушистой снеговой пелены.

Дорога между тем шла по скату горы, внизу которой виднелось несколько построек — казачий и пограничный посты, расположенные в землянках. Немного выше их, около небольшого колодца, окруженного густым кустарником, виднелась груда беспорядочно набросанных камней. Это колодец Акар-Чешме, т. е. колодец Агари, второй жены Авраама, от которой родился сын Измаил — родоначальник всех тюркских племен. Их в древности звали также агарянами от имени матери. Здесь по преданию то самое место, где выгнанная из дому Агарь с маленышем Измаилом, изнемогая от недостатка воды, собиралась

уже умирать, но Бог, видя ее страдания, послал к ней ангела, [222] указавшего ей этот источник. Агарь затем долго жила в этих местах.

Библейское ветхо-заветное имя, связанное с видневшимся перед нами, колодцем, произвело на нас в этой пустыне какое то особенное впечатление. Мы все спешились и подошли к колодцу, обложенному диким камнем. Вода в нем имела незначительный слабоуловимый горьковато-соленый привкус. Сколько вероятно перенесла мук душевных и физических эта прабабка значительной части человеческого рода, когда она измученная появилась среди здешнего негостеприимного ущелья. Библия поэтическими словами сообщает нам краткую и грустную историю ее жизни. Долго в благоговейном молчании стояли мы, смотря в светлые воды колодца, вспоминая целый ряд сказаний священной истории.

«По преданиям, существующим у мусульман, Авраам со своими стадами кочевал до этих мест. Есть также некоторые данные предполагать, что еврейский народ, во время своего сорокалетнего странствования по пустыням, кочевал также и в этом районе» — сказал доктор. — «И надо думать, что их жизнь в то время ничем не отличалась от жизни здешних туркмен-скотоводов. Вероятно совершенно также паслись в этих пустынных горах стада их баранов и также дики и пустынны были эти горы» — продолжал он философствовать, уже покачиваясь на седле. — «Обратите внимание, например, на эти три существа, живущие неразлучно друг с другом иногда в течение всей своей жизни», — обратил он через несколько времени наше внимание на колодец, видневшийся около тропы, близ которого расположилась тесная группа, состоящая из туркмена, верблюда и осла. — «На обязанности этих существ лежит добывание воды из колодца для водопоя баранов, пасущихся здесь в горах. Какой нибудь богатый туркмен-скотовод выроет колодец для своих стад, поселит здесь своего работника, часто мальчика, и живет он тогда здесь всю жизнь вместе с верблюдом и ослом, запрягая которых в особую лямку, он достает воду из глубокого колодца. Людей, привозящих ему пищу, он видит не чаще раза в месяц, а то и еще реже и по прошествии нескольких лет жизни дичает совершенно. Вглядитесь хорошенько в его лицо: ведь это уже не человек, а животное в полном смысле слова. Вы не прочтете в его глазах никакой мысли. Тот же взгляд напряженного тупого внимания и ничего больше вы не увидите и [223] у верблюда, и у человека, и у осла». Действительно, всмотревшись в эту группу, мы не заметили между стоявшими перед нами постоянными жителями пустыни никакой разницы. Человек, благодаря полному одиночеству, превратился в зверя, равнодушного ко всему окружающему.

От Акар-Чешме по направлению к Зюльфагарскому горному проходу местность имела уже характер настоящей пустыни. Темноватого оттенка почва, состоящая из леса с примесью песку, придавала всей местности какой то особый колорит. По всем вершинам гор виднелись лишь незначительные заросли колючки, да местами огромные площади зелени были покрыты толстыми и высокими стволами какого то особенного растения.

— «Это асафетида», — удовлетворил наше любопытство доктор. — «Лекарственное растение, имеющее значительную ценность. Глядя на ее массы, здесь растущие, лишь можно пожалеть, что и этот продукт никем здесь не добывается. Тем более, что на устройство завода особенно большой суммы не нужно. Как подумаешь, сколько нетронутых богатств разбросано по всему здешнему краю, так просто досадно становится».

Здесь же недалеко от границы расположен персидский город Турбет-Хайдари. В нем особенно сильно заметны симпатии персов к русским и к русской промышленности. Вытеснение предметов английского производства с местного рынка и замена их русскими товарами начались в этом районе Персии уже давно, причем главною причиною означенного явления служит недобросовестность англичан, сбывающих в Персии товары крайне сомнительного качества. Например, катушка гнилых ниток, длиною в 80 ярдов, их производства продается по одинаковой цене с катушкою, длиною в 250 ярдов русского производства. То же самое можно встретить и по отношению к другим товарам. Одно лишь жаль, что наши торговые фирмы, распространяя в Персии главным образом мануфактурный товар, совершенно игнорируют другие отрасли промышленности, как например галантерейные, кондитерские товары, фарфоровые и другие изделия.

Все предметы этих отраслей промышленности встречаются лишь исключительно английского производства. Неоднократно мне приходилось от персов слышать сожаление, что русские купцы не привозят в Персию кондитерских изделий, которые, по их личному признанию лучше английских, не говоря уже о [224] конфектах персидского изделия. Русские лубочные картины, завезенные случайно в Турбет, были не только моментально проданы, но и явились лучшим украшением персидских домов. Многие персидские художники брали их, как образец при разрисовке внутренних стен в домах. Резиновые изделия, как например галоши, покупаются за страшно дорогую цену. То же самое нужно сказать об обуви вообще. Фарфор же в Турбете исключительно английский, продаваемый по очень дорогой цене, например тарелка с обыкновенными узорами продается на наши деньги от одного до полутора рубля. Полное отсутствие всех перечисленных русских товаров дает возможность англичанам не только без всякой конкуренции распространять товары по очень высокой цене, но и указывать персам, что Россия страна малокультурная, выписывающая сама все эти предметы из Англии. Едва ли это нормально и казалось бы, что нам следует обратить внимание и озаботиться распространением предметов нашей промышленности в этой части Персии.

На горизонте в это время показалось облако пыли, быстро подвигающееся в нашу сторону. Издали казалось, что на нас несется целый полк конницы, стремительно бросившейся в атаку. Впереди, сквозь облака пыли, виднелись выскочившие вперед одиночные лошади, а сзади все терялось в густой пелене.

— «Посмотрите-ка господа», — сказал есаул, давно уже всматривавшийся в сторону пыли, — «сейчас мы увидим довольно редкую картину. Это куланы». — «Что такое куланы?» — спросил один из наших спутников. «Я первый раз слышу такое странное название». — «Куланы — их многие считают дикими лошадьми, но на самом деле это неправильно. Скорее их нужно отнести к разновидностям ослиной породы. Водятся они в пустынях Монголии и в русских владениях преимущественно около Теджена. Животное в сущности настолько дикое, что приручению не поддается. Сколько мне не приходилось видеть, те экземпляры, которые были пойманы, жили по году и более в неволе, но оставались такими же дикими, как и раньше. При этом по характеру животное страшно злое. Туркмены за ними охотятся, благодаря значительной стоимости их шкуры, которая очень красива и ценится здесь от 10 до 20 рублей за штуку. Да, вот посмотрите сами, какой вид она имеет», — добавил он, указывая на быстро несущееся перед нами стадо куланов. Действительно нужно признать, что общий вид кулана очень красив. Их [225] золотистая шкура с черным ремнем вдоль спины представляла собою большую приманку для любителя. Ростом от 1 арш. до 1 арш. 15 верш. кулан издали напоминает лошадь. Отличаясь изумительной быстротою и крепостью ног, куланы могут передвигаться без отдыха на огромные расстояния. Поднимая облака пыли, с глухим топотом, пронеслось мимо нас стадо в расстоянии 300–500 шагов. Несколько передних, как будто удивленные нашим неожиданным появлением, на мгновение приостановились, но затем огромным прыжком выдвинулись вперед. Доктор, давно уже всматривавшийся в них жадными глазами страстного охотника, быстро соскочив с лошади, взял винтовку у ближайшего из конвойных и внимательно прицелился в середину стада. Раздался глухой выстрел казенной винтовки, стадо разом все шарахнулось в сторону и, увеличив быстроту своего бега, через мгновение скрылось за складкой местности.

«Экая досада какая, промахнулся», — сердито сказал доктор, сконфуженно посматривая на нашу группу. — «Ничего, доктор, я вас в этом отношении утешу тем, что и мои казаки тоже редко когда бьют куланов», — заметил есаул.

Мы совершенно незаметно добрались до Нардыванского прохода. Отсюда уже виднеются Зюльфагарские горы в Персии. Здесь недалеко, в городе Пескимар, лежащем на реке Герируд, живет Зюльфагар-Хан, пользующийся почти полною самостоятельностью. Исключительностью своего положения он обязан тем, что его ханство врезывается клином между Россией и Авганскими владениями. Городок его небольшой, но зато с довольно значительной торговлей. Сам он человек очень симпатичный и поклонник России.

Остановившись на вершине горного плата, мы решили здесь стать биваком. Вокруг на необозримое пространство виднелась совершенно дикая пустыня, а внизу под нами извивался Нардыванский проход, имевший вид глубокой пропасти, дно которой терялось среди голубоватого тумана. Наступала ночь; огонек костра, разложенного казаками, освещал небольшое пространство, бросая в то же время прихотливые тени на окрестные возвышенности. «Вот вы и кончаете скоро свою поездку по персидской границе, и завтра уже увидите Авганистан», — заговорил есаул. — «Не правда ли в общем, край вами виденный на огромном пространстве в 2,000 верст, за исключением лишь некоторых мест, поражает своим однообразием? В сущности нужно [226] признать, что хуже этой мертвой полосы вряд ли что нибудь можно найти. Та же Сахара во всех ее деталях. Не даром туркмены рассказывают, что во время сотворения мира, когда Аллах творил землю и, отделяя ее от воды, щедрою рукою рассыпал по ней животных и растения, нечистый дух (шайтан) все время старался мешать его творению, сидя пред лицом Аллаха и тем самым наводя его на печальные мысли. Но Аллах всемогущ и волю его не могла поколебать черная зависть нечистого духа. Он творил, создавая все большие и большие красоты мира. Печально сидел перед ним шайтан, удивляясь, завидуя могуществу его и в то же время обдумывая способы, чтобы хоть чем нибудь нарушить распространявшуюся по всей вселенной великую гармонию. Но кончил Аллах творения свои и, паря в волнах небесного эфира, унесся на высоты своего лучезарного престола, вдохнув в землю жизнь. И зажила земля. Но в том месте, где сидел шайтан, созерцая могущество Аллаха и там, где землю покрывал длинный хвост его, там не появилось жизни. Аллах решил, что это место осквернено шайтаном — пусть будет оно на веки таким же как он, мрачным, мертвым уголком прекрасного им созданная мира. И эта мертвая земля просуществовавшая тысячелетия — Закаспийская область...

Костер уже догорал и на горячих углях наши солдаты и джигиты жарили шашлыки. Невдалеке от нас расположилась небольшая партия офицера-топографа, подошедшая на наш огонек. Несколько персов рабочих, присев на корточки, что-то делали, совершенно не обращая внимания на окружающих.

— «Что это они?» — заинтересовался кто-то из наших. — «Молятся?» — «Какое там. Курят опий», — сердито-ворчливым тоном ответил топограф. — «Просто сладу с ними нет. Накурятся, а на другой день ходят совершенно больные, ни к какой работе не способные. От персов курением опиума заразились и наши туркмены. Опий да наша водка губят здешнее население». — «Неужели же против этого зла не принимается никаких мер?» заинтересовался кто-то из сидевших. — «Какое там не принимается. Напротив, ограничений в этом отношении масса. Например, по нашим законам курящие опиум не имеют права быть избранными на должности аульных старшин, народных судей, их показаниям на суде не придают веры. Наконец, их подвергают наказаниям в виде штрафов и тюремного заключения, а результатов от этого нет никаких. Контрабандный [227] промысел развит очень сильно и тайно ввозятся в наши пределы десятки тысяч пудов опия. Поэтому курение его распространяется среди населения все больше и больше».

Закусив, мы легли тут же на кошмах, чтобы рано утром двинуться далее. С вершины небесного купола сияли звезды, казавшиеся огромными. Мягкий свет луны серебрил окрестности, освещая все вершины гор. Еще чернее и глубже казалось ущелье, темною змеей извивавшееся среди гор...

Поднявшись с зарею, мы снова сели на коней и, пройдя верст десять по ущелью, поднялись на вершину хребта, с которого открылся перед нами вид на далекие горы.

«Это Авганистан», — сказал есаул, указывая рукою вдаль, — «а вот здесь, внизу, как видите, в 3-4 верстах от нас, от этой долины идет Зальфагарский проход, ведущий на Авганскую территорию. Вход в него охраняется авганскими войсками»;

Государственная граница с Персией оканчивалась, и начинался Авганистан.

Н. Логофет.

Текст воспроизведен по изданию: По Каспийскому морю и Персидской границе. (Путевые очерки по Средней Азии) // Военный сборник, № 10. 1903

© текст - Логофет Д. Н. 1903
© сетевая версия - Thietmar. 2012
© OCR - A-U-L. www.a-u-l.narod.ru. 2012
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Военный сборник. 1903