ЛОГОФЕТ Д. Н.

ПО КАСПИЙСКОМУ МОРЮ И ПЕРСИДСКОЙ ГРАНИЦЕ

По Каспийскому морю и Персидской границе.

(Путевые очерки по Средней Азии).

(Статья третья)

(См. «Военный сборник», 1903, № 7).

X.

Арваз. — Сулюкли. — Хейрабад.

С Арваза дорога проложена по склону горы и направляется на пост Сарам-Сакли, находящийся недалеко от поселка Саратовского. Мы то поднимались на возвышенности хребта, то спускались вниз. Горы делались все безлеснее и лишь изредка встречались незначительные заросли чахлых кустарников; арча попадалась сравнительна реже, рельефно выступая на поверхности холмов. Арчевые деревья, стоящие далеко друг от друга, были гораздо мельче по объему и со своей величине. Видимо, здесь растительность уже [201] неоднократно уничтожалась людьми и пожарами и поэтому везде виднелся молодняк. Бесшумно скользя по земле и сверкая на солнце изгибами своего тела, отливающего металлическим блеском, проползла через тропу змея довольно значительных размеров. Кони наши насторожились, нервно прядя ушами и посматривая в ее сторону.

— «И здесь эти гады есть», пугливо посматривая на змею, вздохнул сокрушенно доктор. «Терпеть не могу их... Просто какой-то ужас они во мне возбуждают». — «Полноте», успокоительным тоном утешал его ротмистр N, «вовсе их не так много в здешних местах. Всего-то одну, две, небось, вы за всю дорогу встретили. Эта еще не велика, есть гораздо больше».

Тропа между тем уже проходила по холмам, понижавшимся к посту Сулюкли, постройки которого и поселок Саратовский уже видны были в долине... Родник светлой холодной воды, превращенный в большой бассейн, обложенный камнями, лежал на нашей дороге и невольно манил к себе. Утомившиеся кони, почуяв воду, прибавили шагу и через несколько минут мы остановились около постовой казармы, обнесенной высоким забором, недалеко от которой виднелся пруд и постройки поселка.

Саратовский поселок возник около десяти лет тому назад. Мысль о заселении удобных мест области русскими уроженцами принадлежала генерал-адъютанту Куропаткину, изыскивавшему все способы, чтобы привлечь переселенцев. По отношению к ним были созданы особые льготы, которые и явились главною причиною, что скоро в далекий, пустынный Закаспий потянулись ходоки, разыскивающие подходящие места для земледелия. Льготы эти были следующие: освобождение от всяких повинностей и налогов до 1903 года, освобождение от воинской повинности, выдача особых бесплатных билетов для проезда по железным дорогам и наконец выдача до прибытии на место особой безвозвратной ссуды в количестве 100 рублей на первоначальное обзаведение. При отыскании и отводе удобных мест для поселений, администрации приходилось назначать для этого свободные земли, незанятые туземным населением, и по этой причине, казавшаяся в начале такою простою, задача усложнялась. Лишь благодаря твердо поставленному требованию, незанятые туркменами земли были определены и постепенно один за другим основались русские поселки. Главным элементом, который явился отчасти и самым удобным [202] для колонизаторских целей, были наши сектанты, двинувшиеся частью с Кавказа, а частью из губерний внутренней России. Самою существенною приманкою для них служило освобождение от воинской повинности. Штундисты, баптисты, жидовствующие, хлысты, молокане потянулись длинною вереницею, бросая свои насиженные места и стремясь поселиться на новых землях, в новом крае, где можно было свободно исповедывать свои лжеучения. Скоро образовалось таким образом в области около 20-ти слишком русских поселков, с населением до 2,500 человек, обрабатывающих до 2,000 десятин земли. Поселок Саратовский населен немцами лютеранского исповедания. Просторные светлые домики, обсаженные деревьями, отличаются чистотою и указывают во многом на благосостояние, которым пользуется их население. Весь поселок занимается земледелием, засевая яровую и озимую пшеницу, ячмень, просо и картофель. Урожаи при поливном хозяйстве почти всегда хороши. Приятное впечатление производит большое здание школы, расположенное среди поселка.

«Одно плохо», жаловался нам староста поселка — «трудно нам приходилось вначале вести наше хозяйство, не привыкли обращаться с водою, да и теперь многие только о том и думают, чтобы перебраться на такие места, где бы можно сеять хлеба под дождик которого здесь почти и вовсе не бывает все лето. Зимою же от дождей не знаешь куда деваться. Как начнут лить, так и удержу нет. Все размывают. То и дело приходится хату чинить. Мы ведь сюда из Саратовской губернии перебрались и в поселке у нас все одни немцы. Кажется, уж на что хороший народ, а все жалуются. Положим, грех говорить, урожаи постоянно хорошие — а обработка земли, и уход за посевом очень тяжелы... Скот разводим — травы в горах не важные, а все же есть. Ниже по Гермабскому ущелью места пойдут уже лучше наших, — ну и живут поэтому куда зажиточнее наших».

Удобно разместившись на разостланных кошмах, под тенью небольшой группы деревьев, мы отдохнули после долгого и утомительного переезда по горам.

«Здесь район очень бойкий» — говорил командующий отрядом молодой поручик, только что недавно переведенный из полка. — «То и дело стычки бывают. Местность страшно пересеченная и поэтому надзор за границею особенно труден. Недавно [203] у меня такой случай был. Еду с разъездом по одной стороне ущелья, смотрю, а по другой идет караван контрабандистов и ничего поделать нельзя; перебраться через ущелье невозможно — нужно верст 30 вниз спускаться. Пробовали стрелять — далеко. Так на них рукою махнуть пришлось. Все в Асхабад возят контрабанду».

От Сулюкли до Гермаба протянулось живописное ущелье, хотя и не покрытое по скатам растительностью, но само по себе красивое огромными серыми скалами. По дну его, тихо журча, протекает быстрый горный ручей с достаточным для надобностей населения количеством воды, дающей возможность орошать ею земли по ручью, засеянные различными посевами хлеба и травы. Густые поросли люцерны красиво выделяются среди долины своим сочным зеленым цветом. Вырисовываясь на фоне зелени широкой долины, покрытой значительной группою растительности, издалека еще виднеется крест гермабской приходской церкви. С каким-то особенным трогательным чувством умиления мы стали всматриваться в этот чудный и родной православному русскому человеку символ любви и всепрощения, одиноко возвышавшийся среди диких гор. Густой и мелодичный звук колокола, призывающий прихожан на молитву по случаю воскресного праздника, пробудил в памяти у каждого целый рой воспоминаний. Разговоры прекратились и все долго ехали молча. По мере приближения, перед нами все больше и больше выделялась небольшая гермабская церковь.

«Вот подите-ка, разберите», — прервал наконец молчание непоседа доктор. — «У себя в России совершенно не замечаешь церкви, когда проезжаешь мимо, смотришь на нее как на обыкновенную постройку... А здесь не то. Кажется, я к вопросам религии уже совсем стал относиться безразлично. В церковь годами не хожу. Жизнь давно заглушила другими впечатлениями способность приходить в умиление, а тут вид этой же церкви, построенной на чужбине, разбудил в душе много давно позабытого. Сразу как будто переживаешь какое-то душевное обновление. И добрее, и лучше себя чувствуешь. Как не говорите, а великий чудный символ. Все же у каждого светлым воспоминанием на всю жизнь останется церковь и служба в ней в большие праздники. Этого не расчленим — первые понятия о религии дает почти всегда каждому мать; первым молитвам научает она же. Поэтому-то в воспоминаниях образ матери связывается [204] во многом с церковью. Я не буду касаться теперешнего воспитания; его я не знаю, но у людей нашего времени весь фундамент, на котором построена дальнейшая жизнь, создан был матерью и церковью. Для меня эти понятия нераздельны».

Гермабский русский поселок по числу населения может считаться одним из самых больших в области. Кроме местных жителей здесь расквартированы: штаб 3-го отдела пограничной стражи, командиры отдела и отряда и младший офицер, казачья сотня Кубанского войска с командиром сотни и двумя офицерами. Если к этому добавить, что тут же живут приходский священник и учитель, то общество можно считать по здешним местам очень значительным. Дружно и сплоченно живет здесь эта горсть русских интеллигентных людей, работая на пользу государства и края. Весь поселок русских крестьян и солдат, во главе с вышеприведенным обществом, представляет из себя на этой далекой окраине одну из маленьких спиц государственного механизма, проводящего в области русскую культуру и русское влияние.

Небольшая, но светлая церковь была полна молящихся и производила своею чистотою отрадное впечатление. Казаки, солдаты пограничной стражи, крестьяне благоговейно молились. В церкви не слышно было тех разговоров в полголоса о предметах совершенно посторонних, которыми так изобилует служба в городских церквах.

«Много пришлось положить труда, пока не удалось завести здесь все то, что вы видите», сообщил нам священник, радушно принимая нас у себя. — «Во многом большое спасибо администрации. Одно лишь плохо, что здесь в крае очень много сектантов и при том принадлежащих по своим вероучениям к числу особенно вредных сект. Хлысты, молокане — эти даже служат краю хорошую службу, сохраняя везде свою русскую самобытность. Другое же дело штундисты, баптисты и т. п. секты. Я про жидовствующих и говорить не буду... Обставлены мы здесь в материальном положении недурно, а все порою на родину тянет. Хочется посмотреть, как живут у нас в русских губерниях».

Самый поселок имел характер малороссийского села Харьковской или Полтавской губерний. Обсаженные высокими стройными тополями, приветливо из зелени выглядывали чистенькие домики крестьян. Здания штаба отдела, казарма поста, квартиры офицеров придавали его середине вид местечка. [205]

Дальше за Гермабом ущелье начало делаться уже и уже. Почти отвесные каменные громады скал угрюмо сдвинулись около ручья, оставляя пространство в несколько десятков саженей. Горы, одна выше другой, поднимались над нами. Их огромные каменные массы угрюмо и неприветливо встречали путников, нарушавших их безмолвие. Тишина в ущелье лишь нарушалась однообразным журчанием ручья, постоянно углублявшего свой путь и быстро несшего свои холодные воды дальше от этих мертвых гор в места, где его воды с пользою будут израсходованы людьми. Проехав довольно долгое время по ущелью, мы наконец добрались до подъема на Хейрабадский перевал. Еще недавно этот подъем сопряжен был с значительными трудностями, но вновь устроенная дорога их уничтожила. Эта дорога поднимается винтом на самую вершину перевала и изгибы ее, проведенные по подъему, настолько пологи, что делают крутизну горы совершенно незаметною, и лишь поднявшись на гору при взгляде вниз можно увидать ту крутизну которую она имеет. С горы далеко виднелось пройденное нами ущелье, а по другую сторону подъема еще выше поднимался Хейрабад, почти на вершине которого, на небольшой площадке приютились постройки Хейрабадской санитарной станции.

Последняя была построена по мысли генерал-адъютанта Куропаткина, выбравшего это самое высокое место в области для помещения станции. Расположенная на высоте 7,000 футов, она представляет собою место, в котором, благодаря особой чистоте и свежести воздуха, совершенно невозможны проявления малярии. Поэтому все войска Закаспийской области высылают сюда своих больных малярией. Совершенно истощенные долгими приступами болезни, едва передвигающие ноги люди, более похожие на тени, в самый короткий срок здесь снова поправляются и по истечении срока пребывания возвращаются совершенно здоровыми с новым запасом сил в свои части. Лечение же здесь заключается преимущественно в прогулках и движении. С горы, далеко открывается горизонт и видна равнина, на краю которой с правой стороны виднеется Асхабад. Темными пятнами выступают поселения и станции, выделяясь на желтом фоне равнины. Недалеко от санитарной станции построена дача, в которой любил проводить время летних жаров генерал-адъютант Куропаткин. Ниже в ложбине, закрывая собою ущелье, ведущее в Персию, расположен пограничный пост Хейрабад, белая недавно выстроенная казарма которого примкнула своим краем к разработанной дороге на Фирюзу. [206]

От Хейрабада дорога идет между гор, постепенно понижающихся по направленно Фирюзы. Сменив верховых лошадей на показавшуюся нам особенно покойною небольшую тележку, запряженную парою коней, мы, подскакивая на кочках, по хорошо наезжанной каменистой дороге быстро спускались вниз по извилинам дороги. Горы здесь были совершенно лишены растительности и лишь чахлая трава кое где покрывала их вершины. На половине дороги, приютившись около родника, стоит пограничный пост Чаек, закрывающий вход в Чулийское ущелье. Спустившись с гор после двух часов неимоверно быстрой езды, при которой, казалось, не выдержат колеса брички, мы наконец выехали в небольшую лощину, покрытую чудною растительностью. Большие деревья различных пород тесною группою покрывали течение небольшой реки Чули, извивающейся по лощине. На протяжении нескольких верст мы ехали под тенью этого леса, а далее дорога снова пролегала по пустынным каменистым ущельям, которые, постепенно понижаясь, вывели нас ко входу в Фирюзинское ущелье.

«По Персидской границе».

XI.

Фирюза. — Гаудан-Кельтечинар.

Сделав два-три поворота, мы наконец выехали в Фирюзинское ущелье, направляющееся от персидской границы внутрь края. Ущелье это, густо покрытое растительностью, считается самым красивым и в то же время здоровым местом области. Благодаря близости его к Асхабаду, до которого считается около 35-ти верст, ущелье это сделалось местом, куда летом выезжают, ища спасения под тенью его деревьев от палящего зноя асхабадского солнца, превращающего город в раскаленную печь. В течение нескольких лет вся верхняя часть ущелья быстро застроилась дачами. Деревья, растущие по горным склонам и по течению реки Фирюзинки, особенно бережно охраняются администрацией и частными владельцами, причем кроме существовавших было сделано много посадок новых деревьев. Дачи тянутся по обеим сторонам дороги, приветливо выглядывая из за густой зелени чинар и грецкого ореха. Огромные карагачи как будто [207] спорят своею величиною с чинарами, достигающими здесь колоссальных размеров. На лето в Фирюзу переселяются почти все состоятельные жители Асхабада, а также и служащие различных административных учреждений, которые переходят в специально построенные для летнего времени помещения. Хорошенький парк, разбитый среди Фирюзы, придает этому месту вид пригородных дачных мест Европы. Живописные скалы мрачно возвышаются по склонам ущелья, на которых мало по малу строются новые дачи. По вечерам в парке гремит музыка, мелодичные звуки которой далеко разносятся по ущелью. Разряженные по последней моде дамы, окруженные толпами кавалеров, заставляют забывать, что находишься на далекой от Европы окраине. В костюмах виден отпечаток парижских мод и представление столичного жителя об асхабадцах разом бы изменилось при виде этой разряженной в пух и прах толпы гуляющих.

Почтовое отделение, телеграф соединяют Фирюзу с остальным миром, а невдалеке лежащая станция железной дороги дает возможность совершать поездки в Асхабад. Зимою жизнь Фирюзы замирает. Уже с начала октября постепенно временные ее жители перекочевывают в город и в местечке остается незначительное число людей, постоянно здесь живущих, да местный командир отряда пограничной стражи, дом которого вместе с солдатской казармой расположены у верховьев реки Фирюзинки, при входе в Фирюзинское ущелье. Ниже по течению Фирюзы, в 2-х верстах от границы, высится церковь, построенная в русском поселке, носящем название поселка Ванновского. В самом широком месте ущелья, имеющего вид ровной долины довольно значительных размеров, построены хаты поселка, закрытые густо разросшейся зеленью деревьев и кустарников. Тут же вокруг виднеются пашни полей, часть которых засевается без искусственной поливки, в виду того, что в ущелье не бывает тех страшных жаров, которыми отличается вся Закаспийская область.

Фирюзинское ущелье присоединено к России на основании конвенции с Персией 1893 года. Взамен этого ущелья был уступлен Персии находящийся в Атекском приставстве Тедженского уезда аул Хиссар. Русский поселок, образованный здесь всего восемь лет тому назад, в настоящее время находится в цветущем состоянии. Те ссуды, которые при водворении получили поселенцы, пошли им на пользу, послужив фундаментом их благосостояния. Поливные луга по течению реки Фирюзинки дают [208] возможность поселенцам разводить рогатый скот, молочные продукты которого имеют широкий сбыт как в Асхабаде в течение всего года, так и в самой Фирюзе летом.

За перевалом дорога по границе снова имеет вид горной тропы, то поднимающейся на склоны гор, то опускающейся в ущелье, у одного выхода которого размещен пограничный пост Гендывар, охраняющий выход и запирающий собою дорогу в Асхабад, куда в большом количестве со всех пунктов границы провозится контрабанда. Просторная светлая казарма издалека виднеется, выступая своими белыми оштукатуренными стенами на темном фоне долины. Недалеко от нее, в прежнем старом здании поста, проданном за негодностью с аукционного торга, помещается молочная ферма, одиноко стоящая у подошвы горы. Большое количество трав по склонам и хребтам гор дает возможность привольно пасти здесь большое количество коров и овец. Несколько туркменских кибиток тут же расположились у колодца.

По мере того, как мы подвигались вперед, горы снова поднимались все выше и выше. Едва заметною узкою ленточкою вилась конная тропа, то поднимаясь на огромную высоту, открывавшую нам беспредельный горизонт, то спускаясь в ущелья. Гранитные утесы сурово надвигались длинною грядою. Головоломные спуски чередовались с пологими подъемами, разнообразя впечатление дороги. В глухой и пустынной долине, но близ проезжей колесной дороги, ведущей в Асхабад, поставлен пост Каранки, временно помещенный в небольшой землянке, находящейся рядом с отстроенной еще вчерне новою постовой казармою.

«Нужно скорее выезжать дальше», — советовал нам подполковник N, сопровождавший генерала по своему отделу от самого поста Сулюкли. — «Теперь-то и начнутся самые головокружительные подъемы. Взобраться на Гаудан, это все-таки большая задача. Хотя туда и ведет разделанная дорога, но все же горы так круты, что перед ними даже подъемы военно-грузинской дороги на Кавказе не покажутся очень значительными. Над этою дорогою работали тысячи человек в течение более года и в сущности теперь создали отличную, конечно, условно, колесную дорогу. Длина подъема верст шесть слишком, причем он устроен винтообразно и идет зигзагами по склону горного хребта. Здесь ведь прямая дорога из Асхабада на Мешед в Персию и поэтому проложено шоссе, по которому все время безостановочно идут [209] караваны, привозящие к нам хлеб, кишмиш, чай и летом фрукты. Тысячами проходят взад и вперед верблюжьи караваны, а поселенцы-молокане кроме того ездят и повозками, перевозя товары и пассажиров. В Асхабаде в виду значительного к нам ввоза из Персии товаров устроена первоклассная таможня; на Гаудане имеется ее передовое отделение, также очищающее часть товаров на самой границе. Все транспорты идут в таможню под охраною особого конвоя, наряжаемого от постов Гаудан и Курту-Су. В Персию же от нас идут керосин в значительном количестве и сахар. За вывоз этих товаров наше правительство, в виду поощрения развития нашей торговли с Персией, выдает особую премию и, кроме того, возвращает акциз. Верблюдам только сильно достается на Гауданском подъеме. Здесь их много гибнет; в особенности во время дождей; то поскользнется и свалится с крутизны, то прямо-таки разорвется. Дело в том, что лапы у верблюдов широкие и поэтому они страшно скользят на мягком глинистом грунте. Обыкновенно, как разъедутся у него задние ноги, так и происходит разрыв связок и верблюд уже никуда не годен. Тогда прямо бросают издыхать на дороге. Жалость берет, когда приходится видеть такого оставленного за негодностью верблюда. Лежа на земле, он с такою грустью смотрит вслед уходящему каравану, что прямо нет сил видеть этот ужасный взгляд, в котором отражается и беспомощность, и ужас, и полная покорность судьбе. При этом обыкновенно на глазах у такого верблюда видны слезы. Страшно за животное и еще страшнее за человека, который спокойно бросает на произвол судьбы своего работника, служившего ему иногда много лет, и бросает без всякого сожаления. — Теперь ходят упорные слухи, что на Мешед проложат железную дорогу. Говорят, уже сделаны изыскания. Эта дорога тогда будет иметь огромное товарное движение, не говоря уже о пассажирском. Ведь Мешед — это одна из святынь мусульманства; каждый правоверный, побывавший там на поклонении, получает даже особый титул Мешеди, которым очень гордятся мусульмане».

Подъем между тем начался. Извиваясь винтообразно по склонам гор, дорога поднималась все выше и выше. С левой стороны от нас виднелись обрывы с очень крутыми скатами. Через час езды мы незаметно поднялись на огромную высоту, с которой открывался перед нами вид на равнину, не имевшую, казалось, конца. Где-то далеко, далеко на самом краю горизонта [210] облака сливались с поверхностью земли, расплываясь в какие-то неопределенные тени. Температура постепенно делалась прохладнее. Поднявшись несколько раз на значительные перевалы и с них снова спустившись, мы, наконец, достигли до главного хребта, по которому подъем продолжался еще больше полутора часов. Громко стуча колесами и дребезжа всем своим остовом, порою мимо нас быстро проезжали фуры поселенцев, везущих кладь в Асхабад. Привычные кони, сдерживаемые сильною рукой, сами делали поворот по извилинам дороги. Беспечность же крестьян на таком страшном спуске была при этом просто изумительна. Иногда, казалось, быстро катящаяся фура по инерции с разбега перескочит через незначительную насыпь, сделанную на поворотах дороги и тогда, конечно, от нее не осталось бы щепок. — Сорваться с высоты 200–300 сажен перспектива не из приятных, но привычные нервы извозчиков, видимо были совершенно нечувствительны к этим опасностям.

Поднявшись на высшую точку хребта, мы перевалили через него и, спустившись немного вниз, въехали в небольшую долину, среди которой расположен русский поселок Гаудан. Десятка три домов полугородского типа построены по обеим сторонам шоссейной дороги, ведущей в Персию. Все постройки поражают своею заброшенностью и недостатком ухода за ними. Обитая штукатурка на стенах лежала около каждого дома и темные пятна глины на белом фоне стен придавали какой-то особенно унылый характер поселку, весь вид которого своею неопрятностью, скученностью и почти полным отсутствием зелени очень напоминал собою еврейские местечки Привислянского и юго-западного края. Несколько женщин в ситцевых платьях городского фасона сидели около своих домов; тут же в перемежку с овцами, курами и собаками бродили до нельзя грязно одетые ребятишки поселенцев.

«Обратите особенное внимание на это местечко — ведь это поселок жидовствующих», — сказал один из наших спутников.

Жидовствующие... Как странно звучит для русского уха название этой секты. Невольно в памяти воскресают картины прошлого. Несколько образованных по тогдашнему времени евреев в царствование Иоанна III появились в Москве. Деятельность их в первое время покрыта мраком неизвестности, но уже несколько лет спустя имя жида Зхария начинает упоминаться москвичами. Целый ряд русских интеллигентных людей того времени [211] знакомится с ним и входит в тесное соприкосновение. Пытливый ум многих русских людей, жаждавших просвещения, представлял из себя благодарную почву. Умный и ученый Зхария, занимавшийся исследованием философских систем, начал опровергать главнейшие догматы христианства. Мало подготовленные и мало знакомые с основаниями христианской религии москвичи не были в состоянии опровергнуть его неопровержимых, как им казалось, доводов, и благодаря этому многие из них скоро подпали под его полное влияние, соглашаясь с его лжеучением, отвергавшим учение о Св.Троице, почитание икон, святых и т.п. Мало-по-малу ловкий и умный еврей сумел проникнуть в дома высшей московской знати. Ересь начала распространяться в Москве все больше и больше, и в особенности приобрела большое значение, когда к ней примкнули княгиня Елена, невестка Великого Князя, а затем и архимандрит Симонова монастыря Зосима, возведенный, благодаря своей близости к Иоанну III, в сан митрополита. Из светских лиц как один из деятельных распространителей нового учения был любимый дьяк Великого Князя Федор Курицын. Несмотря на указания архиепископа новгородского Геннадия на опасность, которая грозила православию распространением этой ереси, Великий Князь долго не принимал решительных мер против нее, так как еретики находили себе поддержку при дворе в лице Княгини Елены. Наконец, в 1504 году был созван духовный собор, осудившей ересь жидовствующих, причем уличенные в ней были частью всенародно сожжены в клетке, частью сложили головы на плахе. Менее виновным отрезали языки, заключили в тюрьмы или в монастыри. Но этими суровыми мерами ересь прекращена не была. Последователи ее развеялись по всей России; скрываясь в дебрях лесов, они продолжали распространение своего лжеучения.. В последующие века порою возникали дела по обвинению многих в принадлежности к ереси, и снова фанатики этого учения отправлялись в тюрьмы, ссылку и погибали на плахе. Фанатизм сектантов был изумителен. Прошли века и снова в сороковых годах XIX столетия возникли обвинения против сектантов. Лжеучение, идущее в разрез с основами христианства, было признано вредным и опасным для государства. Его последователи поэтому были выселены в отдаленные губернии Сибири и Кавказа, откуда часть их затем переселилась в Закаспийскую область, где они и были водворены в Гаудане. По духу своего учения секта эта имеет в [212] себе много антипатичного. Влияние еврейства во многом сказывается в образе жизни и в складе понятий сектантов.

На самом выезде из поселка по направлении к границе расположен двор отделения Асхабадской таможни, заваленный огромным количеством мешков с кишмишем и другими товарами. Положенные на землю верблюды и сидящие около них погонщики терпеливо ожидают, пока окончится выполнение чиновниками таможни осмотра и по уплате пошлины будут выданы документы. Невдалеке от таможни у рогатки помещается пост пограничной стражи, охраняющий границу вооруженною силою. На персидской территории в некотором расстоянии от границы лежит небольшой персидский город Бачкир, в котором живет пограничный комиссар, называемый кюргюзаром. В городе этом сосредоточивается значительная торговля кишмишем.

От Гаудана по направлению поста Кельтечинара, расположенного при входе в ущелье того же имени, снова начинается конная тропа, которая проходит над значительными крутизнами горного хребта. С перевала уже видна длинная полоса Кельтечинарского ущелья, в долинах которого по течению небольшой горной речки выделяются несколько русских поселков, населенных преимущественно баптистами, штундистами и молоканами; большинство из этих сектантов переселилось из Закавказья. Все эти поселки, окруженные богатою растительностью, производят особенно приятное впечатление своею зажиточностью. Просторные светлые дома красиво расположены по обеим сторонам широкой улицы, густо засаженной деревьями, хотя и недавно посаженными, но быстро выросшими, благодаря обилию влаги и питательности почвы, состоящей из плодородного леса. По берегу реки, а также и по отведенным от нее арыкам виднеются заросли кустарников и молодых деревьев. Громко журча, между ними быстро текут воды реки, представляющей собою жизненную артерию всего ущелья. Испуганные нашим приближением, почти из под ног наших лошадей поднимаются целые стада горных куропаток, курочек и дроф. Эта масса ненапуганной дичи заставляет невольно сердца охотников биться сильнее. У доктора даже глаза заблестели от удовольствия, при виде этой картины.

— «Просто как будто под ложечкой засосало», — откровенно признавался он в своей страсти. — «Так бы сейчас взял ружье, да и отправился часок другой походить по здешним местам. Здесь нужно считать тысячи выводков, а главное совершенно [213] ненапуганных. Ведь мало кто охотится. У поселенцев для стрельбы хищных зверей имеются винтовки Бердана, выданные им по распоряжению администрации области, ну, а пулей не ахти как птицу убьешь, поэтому они стрельбою дичи и не занимаются. Из Асхабада же кое-кто наезжает сюда, но все же очень редко».

Около поста Кельтечинар ущелье круто поворачивает и направляется в персидские пределы, по направлению к персидскому городу Кельтечинару, ведущему также торговые сношения с Асхабадом. Целые караваны верблюдов и ишаков, нагруженных тяжелыми вьюками, то и дело попадались на нашей дороге. Персидский Кельтечинар — местечко довольно значительное и в нем все можно достать, что дает пограничному офицеру и посту возможность постоянно иметь все жизненные припасы.

«Очень недурной пункт, один из лучших в нашей бригаде», — сообщил нам местный офицер, видимо совершенно довольный своим положением, «от Асхабада близко. — Ущелье красивое, жизнь в нем хоть видна. Сами видели по дороге, как хороши здесь наши поселки. Крестьяне живут очень зажиточно, в полном довольстве. И урожаи хороши, и луга есть. Травы для скота отличные по ущелью. Народ все трезвый и работящий. В особенности хорошо у баптистов. Видели какая школа — она у них играет одновременно и роль молитвенного дома. К кому не заезжайте — хлеб пшеничный, отлично выпеченный. Молочные скопы у всех. Бахчи около каждой хаты и деньги про запас на черный день имеются. В общем народ очень симпатичный. На посту же живем постоянно за делом. Служба занимает достаточно времени, а когда свободен, то и приятно углубиться в размышления; тем более, что когда сделается почему либо особенно скучно, то и в Асхабад можно поехать, на людей посмотреть и себя показать. Страдаем часто здесь от разливов реки. Чуть только дожди в горах, так начинает дурить река. В этом году у меня погреб смыла и много убытку сделала, а сделать ничего с нею нельзя, потому что здания стоят как раз по середине ущелья и напор воды идет прямо на них».

От Кельтечинара до Шамли дорога проходит по лощинам небольших гор, совершенно лишенных растительности. Лишь долины и склоны гор покрыты густою травою, дающей возможность туркменам в этом районе заниматься овцеводством. Целые стада баранов, под надзором пастухов, виднеются по долинам. Крупные, покрытые длинною густою шерстью, местные [214] бараны дают кроме мяса и значительное количество шерсти, идущей на продажу и на потребности населения. В районе области кроме большого количества кошм, войлоков, паласов, выделывается много ковров, имеющих общее название текинских, но разделяемых по своим рисункам на четыре вида: ахальские, мервские, иомудские и пендинские. Ковры эти, имея особый характерный рисунок, отличаются плотностью ткани, бархатистостью и низкостью стрижки, почему бесспорно считаются лучшими во всей Азии. В настоящее время ковровое производство в качественном отношении значительно ухудшилось, благодаря окраске шерсти быстро выцветающими анилиновыми красками. Шерсть для ковров прежней выделки окрашивалась растительными красками и поэтому окраска их отличалась изумительною яркостью и прочностью красок. Благодаря большому ежегодному вывозу ковров за границу, стоимость ковров прежней выделки достигает значительной суммы. В среднем нужно признать цену около 10 рублей за квадратный аршин не особенно высокою. Лучший сорт пендинских ковров при этом достигает до 15 рублей за квадратный аршин. В особенности из них ценятся ковры с древним рисунком, называемым саларская роза. Общий колорит фона ковров малиновый с шашками белого цвета и каймами самых разнообразных цветов.

В некоторых долинах виднелись текинские аулы, около которых, нарушая однообразие местности, тянулись засеянные арбузами и дынями участки. Около аула Шамли и подошвы хребта виднелся пограничный пост, а невдалеке от него, выделяясь своею темною листвою, росла группа огромных карагачей, возраст которых, судя по их величине, можно насчитывать веками. Исполины, охраняемые населением, пользовались особенным его вниманием, давая прохладу желающим укрыться под их густою сенью. Небольшой родник чистой как кристалл ключевой воды выбивался из недр горы, омывая корни деревьев и доставляя им жизненную силу. Луга роскошной травы расстилались сплошным зеленым ковром по долине, представляя собою огромный соблазн нашим коням, как то особенно весело выступавшими по мягкой почве. Белая высокая казарма поста пограничной стражи, окна которой были обращены на долину, так и манила к себе на отдых.

Поднявшись на высокий хребет, мы увидели наконец, линии Средне-Азиатской железной дороги, узкою лентой [215] тянувшуюся по совершенно гладкой равнине, верстах в десяти от подошвы горного хребта. Бесконечный, как казалось, ряд телеграфных столбов, грохот несущегося поезда, свистки паровоза доставили нам какое то особенно приятное сознание, что мы снова близки к цивилизованному миру, связаны с ним телеграфом и железной дорогою. После двухмесячного скитания, по пустыням и дебрям Закаспия явилось невольное стремление увидеть иную жизнь и иных людей. Номады, их жизнь и даже все мы друг другу уже порядочно надоели. Но до конца поездки было еще далеко.

XII.

Ак-су — Xивеабад.

В глубоких, глухих и безлюдных ущельях, в расстоянии 15-ти верст друг от друга и в 10-ти верстах от полотна железной дороги, расположены посты Ходжа и Ак-су. По неимоверно скверной дороге, то поднимаясь, то опускаясь, двигались мы шаг за шагом по этим ущельям. Небольшие источники воды разработаны около каждого поста, но вода в них имеет невыносимо неприятный запах и вкус серо-водорода. Лишь после долгого времени люди и в особенности лошади привыкают к ее употреблению. Ни малейшего признака растительности нет в этих заброшенных ущельях и лишь следы старых арыков, проведенных от верховьев источника, указывают, что и здесь когда-то была жизнь, прекратившая свое существование вместе с прекращением деятельности источника, сочащегося в настоящее время капля по капле. Жизнь местного населения умерла, осталась лишь жизнь слуг земли русской, по обязанности службы живущих в этих всеми забытых уголках. Новые здания казарм в обоих ущельях как-то особенно уныло стоят среди общего безмолвия.

Молодой текинец, состоящий на службе джигитом в Закаспийской бригаде пограничной стражи, служил нам проводником, указывая дороги на эти посты. Высокий, статный, плечистый, в огромной бараньей папахе, он имел вид хорошо дисциплинированного, выправленного военного. Порядочно говоря по-русски и отвечая очень обстоятельно на все наши вопросы, он занимал всех нас во время долгого и утомительного пути.

Превосходный конь текинской породы заставлял каждого, [216] понимающего толк в лошадях, невольно обратить на себя особенное внимание. Хорошо сложенный, вершка 3 1/2 роста, с тонкими ногами и богато развитою мускулатурою, этот конь являлся типичным представителем лошадей текинской породы.

«Не правда ли, чудный конь под Магомою», — обратился ко всем вообще штабс-ротмистр, большой любитель лошадей. — «Какая досада, что эта порода постепенно уничтожается. Главною причиною этого, конечно, прекращение аламанства. Пока текинцы занимались набегами и грабежом, нужен был обязательно хороший конь, могущий пробегать огромные расстояния. Когда же разбойничать сделалось нельзя, так надобности в таком коне уже не встречалось. Население постепенно переходит к земледелию и скотоводству, поэтому на лошадь начали смотреть лишь, как на перевозочное средство. Ездят преимущественно шагом, перевозят на лошадях тяжести и только. Скакуны, могущие пройти большие расстояния, теперь встречаются редко. Ведь вот, например, такой конь, как у Магомы, может свободно пройти галопом до 50-ти верст и не особенно устанет. Прежде были случаи, когда на хорошем коне делали до ста верст. Если подсчитать все количество текинских лошадей чистой крови, находящихся в области, то их не наберется и сотни, благодаря чему их стоимость возросла до 800–1,000 рублей за каждую. Текинская лошадь, в сущности, произошла не от арабской, как думают многие, а она представляет собою совершенно самостоятельную породу, водившуюся в пределах Средней Азии задолго до появления здесь арабских производителей. Было время, когда лошади были так хороши, что производителей отсюда выводили в Персию. Часть персидской кавалерии во время войны Александра Македонского сидела на лошадях этой породы. Ведь если вглядеться, то в этих лошадях мало вы увидите сходства с типом арабской лошади. Начиная с Тамерлана, часть этих лошадей стала скрещиваться с арабами. После всех войн, эмиры дарили туркменам лучших производителей. По преданиям же текинцев родоначальником их коней была лошадь, принадлежавшая пророку Али и называвшаяся Дюль-Дюль. Судя по их о ней рассказам, лошадь эта была колоссальных размеров. Около Меручака и теперь указывают место на высокой горе, где стоял этот мифический конь, который, не сходя с горы, мог наклонять свою голову к Мургабу, чтобы пить воду из этой реки. На противоположной горе стояли ясли, из которых Дюль-Дюль ел ячмень. [217] Надо полагать, что величина его шеи была по крайней мере в 50 сажен, если не больше.

Теперь государственное коннозаводство признало необходимым поддержать текинскую породу и не дать ей выродиться, для чего устроило заводские конюшни в Асхабаде и Байрам-Али. В эти конюшни были приобретены лучшие представители текинской породы, оставшиеся у кое-кого из населения. Платили за них большие деньги. Ну, теперь дело это понемногу начинает налаживаться. Стремление к спорту вообще у населения очень большое, поэтому здесь очень многие принимают участие в скачках, устраиваемых скаковым обществом. Государственное коннозаводство назначает в тех же видах поощрения с своей стороны призы. При правильной постановке всего этого дела, можно надеяться, что коневодство, пришедшее временно в упадок, снова разовьется. В настоящее время лишь кое-где около Тахта-базара да Асхабада можно видеть хороших лошадей, а то больше встречаются одни клячи. Еще на Атреке есть разновидность текинской лошади, носящей название хомудской, но та все-же хуже, так как менее породиста, да и, кроме того, гораздо мясистее и с более худшей мускулатурою, чем текинская. Но все же эти лошади представляют собою чудный материал для кавалерии».

«Кстати», — добавил штабс-ротмистр после долгого молчания, указывая на струившуюся из реки воду с сильным запахом серо-водорода, — «по преданиям тех же текинцев, появлением воды с таким дурным запахом все источники обязаны тому же Дюль-Дюлю. Очевидно, по характеру это была очень своенравная лошадь. Как только вода в источнике, из которого он пил, ему не нравилась, он тотчас же портил ее. Что же касается до самого Али, то это был по их верованиям богатырь страшной силы и роста. Достаточно вам сказать, что он ездил всегда на своем Дюль-Дюле по прямому направлению без всяких дорог и если на пути ему попадалась гора, то он рассекал ее своею саблею и тогда образовывалось удобное для проезда ущелье. Таким образом все ущелья в области образовались лишь благодаря его сабле».

От поста Ак-су граница спускается с горного хребта и направляется по низменной равнине, называемой Атекским оазисом, часть территории которого была получена от Персии в обмен на Фирюзинское ущелье. Значительная площадь плодородной земли, изрезанной арыками с проведенною водою, вся покрыта [218] аулами, окруженными самою разнообразною растительностью. Обработанные поля тянутся сплошной полосой вдоль линии железной дороги. Весь этот оазис считается самою лучшею местностью в Закаспийской области. Население здесь издавна занимается земледелием, поэтому слава житницы всего края упрочилась за оазисом. Большое количество воды из горных речек дает возможность почти всему населению заниматься посевами хлебов, дающих здесь отличные урожаи. Громадные аулы встречаются на самом незначительном расстоянии друг от друга, как на нашей, так и на персидской стороне. Посты Артык, Каушут, Казган-Кала расположены в аулах тех же названий, бдительно охраняя этот, так легко переходимый, участок границы. Из отстоящего недалеко от границы персидского городка Мир-Кала привозятся в громадном количестве различные товары, для очистки которых пошлиною устроены таможни в Артыке, Душаке и Хивеа-баде. Господствуя над окружающею равниною, вырисовываются на горизонте холмы с остатками развалин старых крепостей, устроенных в отдаленное время для защиты жителей оазиса от набегов аламанщиков. Полуразрушенные башни и стены, построенные на высоких искусственно насыпанных громадных холмах, говорят о прежней силе и значении их владельцев. Теперь же общий вид этих крепостей напоминает собою кладбище. Все в них мертво и везде, где еще недавно жизнь била ключом, царствует безмолвие, и лишь призраки былых властелинов бесшумно носятся над этими грудами обломков кирпича и камня, да летучие мыши, с визгом нарушая тишину, носятся целыми стаями в уцелевших угрюмых старых башнях. По ночам, стаи шакалов, рыская около аулов, жалобным лаем оглашают окрестности, скрываясь среди развалин, да одинокая, не любящая общества, гиена находит в них себе приют. Персидские отряды, дикие орды хивинцев и стальную щетину русских штыков видели крепости эти под своими стенами, но все это прошло и осталось далеко в прошлом. Как могучие исполины лежат они теперь поверженные в прах и, подвергаясь постепенному разрушению, развеваются ветром.

Резкою противоположностью с этою прекратившеюся жизнью являются новые казармы пограничных постов и в особенности здания таможен, представляющих собою целые небольшие городки с кипящею ключом жизнью. Пролегая невдалеке от границы по однообразно ровной и цветущей долине, дорога проходит мимо [219] нескольких ущельев, а затем снова поднимается по склону горного хребта и направляется к посту Хивеабаду. Горы в этих местах уже имеют вид высоких холмов, покрытых небольшою травою. Кое-где здесь попадаются колодцы киризной системы, при которой вода из горы выводилась подземным тоннелем на поверхность; на расстоянии трех-четырех сажен друг от друга устраивались колодцы, сообщавшиеся с тоннелем и доставлявшие воздух, дававший возможность проводить подобную систему на расстояние нескольких верст.

Снова по склонам холмов стали нам попадаться огромные стада баранов, привольно пасшихся под наблюдением одного–двух пастухов и целой стаи овчарок. Пологие лощины мелькали перед нами одна за другою, утомляя глаза своим однообразием. Среди значительной долины, невдалеке от небольшой речки, разбросанные на большом пространстве, виднелись развалины города Хивеабада, окруженные высокою, но осыпавшеюся стеною с башнями, уныло глядевшими своими когда-то грозными бойницами. Город Хивеабад, пришедший в настоящее время в полное разрушение, кипел жизнью в конце XVIII и начале XIX столетия. Построенный как крепость, он был заселен пленными хивинцами, от которых и получил свое название.

За Хивеабадом начинаются снова обработанные поля, воду для которых доставляет небольшой арык, отведенный от незначительной реки, выходящей из персидских пределов. Въехав в долину, по которой течет река, мы все время шли вверх по ее течению, направляясь к посту Хивеабаду. Небольшие заросли ежевики покрывали берега реки, образуя совершенно непроходимые преграды. Невысокие таловые и ивовые деревья кое-где группами поднимались среди этих зарослей. Пост Хивеабад, расположенный на склоне горы, обсажен несколькими чахлыми деревьями, не успевшими еще, вследствие недавней посадки, разрастись, как следует. Казарма и офицерский дом, недавно еще построенные, вместе с предполагаемым к постройке зданием таможенной заставы, временно помещающейся в настоящее время в Каахка, в будущем образуют в этом глухом пункте новый русский поселок с несколькими русскими интеллигентными людьми, а пока местный пограничный офицер ведет свою жизнь здесь одиноко с своею семьею.

По лощине, имеющей направление из Персии к Каахка, постоянно тянутся караваны верблюдов с товарами, оживляющие эту глухую местность. [220]

«Текинцы появляются весною со своими стадами и тогда мой уголок здесь оживает», рассказывал нам местный офицер, а теперь они по случаю наступивших жаров откочевали дальше в горы, потому что частью бараны съели траву, а частью солнце ее сожгло. У многих есть огромные стада, а вообще нужно признать, что народ очень зажиточный. Не даром, они с особым уважением относятся к пророку Моисею, который у них считается покровителем овцеводства. В сущности это племя по своему характеру и качествам очень симпатично. Главное их достоинство то, что, несмотря на их принадлежность к мусульманству, в сущности они плохие мусульмане. Мусульманство вообще везде отличается фанатизмом и нетерпимостью, чего нельзя сказать про текинцев, которые к делам религии относятся вполне индифферентно, выполняя лишь некоторые обряды. По этому молодежь очень охотно изучает русский язык и чувствует большие симпатии ко всему русскому. Здесь мусульманское духовенство не имеет никакого значения, и муллы и ишаны, появляющиеся иногда из Хивы и Бухары, встречаются с большим недоверием. Даже благочестивый ходж в Мекку и тот у них никогда не выполняется. Но твердый народ по своему характеру. Если уж что обещает, так сделает непременно, во что бы то ни стало. А уж если примет присягу, так это крепче крепкого, потому что по их понятиям, если принявший присягу ее не выполнит, то Божий гнев будет не только на нем, но и на всех присутствовавших при принесении присяги. Вследствие этой причины, в судах, когда приводят кого нибудь из свидетелей к присяге, обыкновенно все присутствующие текинцы стараются под каким нибудь предлогом уйти, чтобы не быть ответственными перед Богом за показание принявшего присягу».

— «А скажите, кстати, нам, ведь вы уже старожил в области», — обратился к говорившему кто-то из присутствующих, — «вот вы упомянули про суды, ведь здесь в этом отношении у них свое особое судоустройство».

— «Ну, по этой части я, положим, кое что знаю, а все же это дело вам лучше меня расскажет вот Александр Иванович», — указал он на подъехавшего к посту местного пристава капитана Н., который через несколько минут уже сидел среди нашего общества, охотно посвящая нас в детали своей административной деятельности по отношению управления текинцами Атекского оазиса.

«Вас интересуют существующие специальные постановления [221] для туземного населения. Кроме Асхабадского уезда, где есть особые аульные суды с выборными судьями из текинцев, везде установлены приставские или уездные суды, составляющие собою первую инстанцию. В них судьи выборные из населения, а председательствует в этих судах пристав или помощник начальника уезда, причем в них для толкования шариата приглашается мулла или ишан. Этим судам подсудны дела почти те же, который разбираются мировыми судьями. Вторая инстанция — это чрезвычайный съезд народных судей, открываемый раз в год на известное время в г. Асхабаде, под председательством особого лица из администрации края, по назначению начальника области. В судьи в этот съезд назначаются от каждого племени по одному представителю, и кроме того участвует несколько знатоков шариата, т. е. мусульманского закона и в частности корана и адата, т. е. права обычного. Вызов судей от всех племен необходим в виду того, что по тому же обычному праву только то решение считается законным, которое сделано кем либо из принадлежащих к составу своего племени. Высшей же властью и окончательною по всем делам является начальник области. Во всех тяжебных делах суд руководствуется обычным правом, которое выработано у населения и во многом не согласуется с нашими понятиями и законами. Например, по адату за изнасилование женщины полагается штраф, и в то же время потерпевшая имеет право убить того, кто это с нею сделал. За убийство платится также штраф и кроме того полагается тюремное заключение. Целый ряд преступлений, наказуемых по нашему уложению, совершенно не наказуется по адату. Таким образом, эти суды очень своеобразны. По отношению ж преступлений, совершенных в районе русской оседлости, а также при участии не-туркмен, виновные привлекаются к ответственности и судятся общим Асхабадским окружным судом. Но правду сказать, суд этот чужд по духу и поэтому не пользуется популярностью среди населения, которое не привыкло и долго еще не освоится со многими формами нашего судопроизводства. По адату, каждый обвиняемый должен на суде сам оправдываться от возводимого на него преступления, между тем у нас назначается защитник. В числе превратных понятий, совершенно невольно являющихся у полудиких кочевников, побывавших в суде и знающих порядок нашего судопроизводства по наслышке, образовалось понятие о защитнике как о лице, принадлежащем к составу суда и поэтому [222] в мало-мальски сомнительном деле текинец готов дать какой угодно гонорар защитнику, вполне убежденно считая, что он сам поделится с остальными судьями и те постановят затем приговор в его пользу. Все же всякий, поживший среди этих кочевников, признает, что наши суды для текинцев введены слишком рано и, правду сказать, они во многом принесли значительный вред текинцам, поселив в них крайне несимпатичное кляузничество и действуя в значительной степени развращающим образом на эти честные по своей натуре племена.

Н. Логофет.

(Окончание следует).

Текст воспроизведен по изданию: По Каспийскому морю и Персидской границе. (Путевые очерки по Средней Азии) // Военный сборник, № 9. 1903

© текст - Логофет Д. Н. 1903
© сетевая версия - Thietmar. 2012
© OCR - A-U-L. www.a-u-l.narod.ru. 2012
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Военный сборник. 1903