ЛОГОФЕТ Д. Н.

ПО КАСПИЙСКОМУ МОРЮ И ПЕРСИДСКОЙ ГРАНИЦЕ

По Каспийскому морю и Персидской границе.

(Статья вторая)

(См. «Военный Сборник» 1903 г., № 7.)

IV.

Беумбаш. — Чаатлы. — Кумбет-Гауз.

Выехав из Гасан-Кули и повернув на восток, мы вытянулись длинной вереницей, направляясь вдоль телеграфной линии, проведенной в укрепление Яглы-Олум и далее до Кизыл-Арвата. Кони наши шли бодро, лишь порою увязая в солончаковой почве. Впереди, на необъятное пространство расстилалась равнина, кое-где изрезанная неглубокими ложбинами, по которым далеко внутрь края, гонимые ветром, ходят воды Каспийского моря. Переехав, наконец, через последний проток и [180] оставив море далеко за собою, мы вступили в пустыню. С левой стороны, в нескольких верстах от дороги, возвышалась среди равнины довольно высокая нефтяная сопка. На земле кое-где виднелись жирные пятна, указывающие на присутствие в этих местах нефти, разработка которой недавно уже начата. После произведенных здесь разведок, подтвердивших нахождение нефти в довольно значительном количестве, на многие участки вдоль берега были поданы заявки и поставлены заявочные столбы. Но в общем дело разработки нефти на здешнем побережье находится в зачаточном состоянии.

Желтый колорит окрестностей угнетающим образом действовал на наше настроение, особенно при воспоминании о роскошной растительности, только что виденной по долине Гюргена и Кара-Су. Все вокруг казалось мертвым и нигде не замечалось никаких признаков жизни...

«Неужели вся дорога наша будет в этом же роде? — задал я вопрос, желая иметь хоть некоторую надежду, что поездка по этим ужасным мертвым местам будет непродолжительна. Доктор только свистнул и, весело подмигнув мне, рассмеялся... «Хуже будет, это верно», отрезал он, всматриваясь вдаль. «Вы Гюрген забудете — тут вся при-атрекская степь до Чаатлов такая же; дальше тоже пустыня, но хоть холмы и горы есть, и то слава Богу. Глаза хоть на них отдыхают, не то что на этой равнине, где и глазу остановиться не на чем. Иомуды еще не перешли из Персии на Атрек на летние кочевки, поэтому в это время года здесь никого не встретишь. Разве здесь шакалы да гиены одни бродят. Ведь эти места чем интересны: здесь население все кочевое; туркменские племена: иомуды, ак-атабайцы и джафарбайцы кочуют то на персидской, то на нашей территории. Зимою на Гюргене, в Персии и даже переходят дальше в пустыню Кевир, а летом, когда там все выжигается солнцем, перекочевывают к нам на Атрек. Подати они платят, как уже я раньше вам говорил, и персидским, и нашим властям, почему их и называют двуданниками. Перейдет какой нибудь род из России в персидские пределы, наткнется на персидскую власть и если та с конвоем и поэтому может считаться сильнее, то платит дань беспрекословно; если же нет, то кто кого осилит. У нас же проще всего: наши пристава ведут им списки по родам и как только они к нам перекочевывают, так сейчас же собирают с них подать,. Но самое курьезное это то, что бывают [181] случаи недоимок... Из перекочевавшего целого рода останутся в Персии по каким-нибудь причинам один-два человека. По списку и оказывается, что на столько-то рублей получено меньше, чем следовало — значит кого-нибудь нет. Узнают, кто отсутствует и посылают взыскивать дань в Персию. Помощник чикишлярского пристава, подпоручик милиции К. X., так тот неоднократно отправлялся внутрь Персии и собирал там на месте дань с недоимщиков... И ничего... Ни разу никаких недоразумений не было. В этом отношении престиж русского имени стоит высоко; русского помощника пристава никто не осмелится пальцем тронуть...»

Пустыня между тем делалась как-то мрачнее и безотраднее, и вся ее унылая картина действовала особенно сильно на нервы. Невольно появилось какое то угнетающее настроение, благодаря которому чувствовался какой-то необъяснимый страх перед этою мертвой пустыней. Смотря на расстилавшуюся перед нами бесконечную равнину, являлось сознание своего полного бессилия перед страшною и таинственною силою природы. Совершенно незаметно мы понижали голос и в конце концов разговаривать стали вполголоса. Мертвая тишина пустыни напоминала кладбище... Однообразие расстилавшейся перед нами местности уже начинало надоедать, когда вдали показался перед нами пограничный пост. Резко выделяясь на ровной местности, пост виден был на громадном расстоянии. Казалось, до него было не больше как 2–3 версты; между тем лишь через два часа езды переменными аллюрами мы остановились перед небольшим домиком, в котором временно помещался пост. Весь он, даже при первом взгляде, производил впечатление временной летней постройки. По ближайшем осмотре мы с изумлением увидели, что пост весь картонный. Небольшие окна освещали внутренность этого здания, представлявшего собою ничто иное, как один из переносных бараков датской системы, которые были в свое время на нижегородской выставке, а затем, при устройстве пограничной линии в Средней Азии, явились временными помещениями для нижних чинов пограничной стражи впредь до постройки постоянных постовых зданий. Сделанный из деревянных рам, обитых толстым, пропитанным особым составом и покрашенным картоном, домик по всем соединениям имел порядочные щели. Маленькая комнатка начальника поста с двумя чуланчиками, приспособленными для [182] цейхгауза и кладовой, и большая комната, в которой стояло около 20 кроватей, составляла все помещение. Тут же невдалеке, на коновязи, под небольшим навесом из тростника, стояли казенные лошади, а около глубокого колодца вырыта была в земле небольшая яма, наполненная водою. Десятка два овец вперемежку с курами бродили тут же. Испытующе посматривая на свет Божий и всем своим видом выражая крайнее любопытство, около самых дверей в барак остановилось несколько свиней, поджарых как борзые собаки... Картина жизни в пустыне освещена была косыми лучами заходившего солнца, придававшими окрестностям ярко оранжевый оттенок.

«Вероятно, не особенно приятно живется в этих картонных домиках», поинтересовался я узнать у ротмистра N, командовавшего отрядом и сопровождавшего нас по своей дистанции...

«Да, не особенно», ответил он, окидывая презрительным взглядом барак. «Вероятно где нибудь около Петербурга на даче лето в нем прожить можно, да и то, я думаю, пополам с горем. Ну, а здесь это шведско-датское изобретение не особенно у места. Сами посудите, летом в нем жара невыносимая; когда на солнце свыше 50° по Реомюру, так в бараке все равно как в духовой печке — в собственном соку можно сжариться. Во время же ветра так просто беда: щелей порядочно, как вы и сами видели; песок проникает во все отверстия и прямо отравляет существование... Зимою же холодно. Печь сколько ни топи — все равно ветер выдует тепло. Весною еще хуже: одолевают комары, от которых нет никакого спасения. Это положительно бич здешних мест. Ночью, порою, только и спасения от них, что полог. Влезете под него, подоткнетесь со всех сторон, да так и спите. Душно при этом до невозможности, а ничего не поделаешь, приходится терпеть... Укусы же их страшно болезненны. Кроме их, масса оводов и всякого гнуса. Туркмены на это время отгоняют своих верблюдов подальше от Атрека. Забивает их овод и масса из них дохнет. Хвоста природа верблюду не дала, значит защиты никакой нет, а шерсть то к этому времени у них вылиняла — выходит, что верблюд почти совсем голый...»

Пройдя с десяток верст, мы выехали к Атреку, по берегу которого проложена была конная тропа. Атрек в этом месте на пространстве нескольких десятков верст течет двумя руслами, причем эти русла носят название старого и нового Атрека. Близ [183] самой реки физиономия местности имеет совершенно другой характер. Густые заросли камыша покрывают берег реки у самой воды, а дальше, на пространстве нескольких десятков саженей, вся земля покрыта густым чаиром (трава годная для корма, но мало питательная и содержащая в себе незначительное количество сока). Кое где по берегу виднеются группы кибиток, принадлежащих иомудам, пришедшим сюда на кочевку.

Совершенно незаметно, за оживленными разговорами, мы подъехали к посту Караташ, невдалеке от которого расположился на летовку большой туркменский аул, вышедший почти весь на встречу ехавшему генералу. Став в одну линию громадным полукругом, с старейшими по возрасту и самыми почетными на правом фланге, туркмены в глубоком молчании ожидали нашего приближения. Два седобородых аульных старшины держали в руках деревянное блюдо с несколькими лепешками на нем... Приложив правую руку к сердцу и в знак почтения опустив глаза вниз, встретили иомуды русского генерала. Седобородый важный старшина сказал при этом несколько приветственных слов, смысл которых кое-как, с грехом пополам, перевел на русский язык один из сопровождавших нас вольнонаемных джигитов...

«Туркмены радуются прибытию генерала Белого Царя и желают, чтобы дорога его была благополучна при переездах по здешним пустыням», — докладывал джигит Сафар, вытянувшись в струнку и поедая глазами генерала. «Передай, что я благодарю их за пожелания. Да нельзя ли дать им денег; на водку не принято, да и коран, кажется, запрещает»? — размышлял вслух генерал, соображая и подыскивая подходящие мотивы, чтобы дать им некоторую сумму денег. «Это вы напрасно, генерал, делаете, ведь для них ваша встреча все равно, как бесплатное представление. Кабы можно было их расспросить, так они вам сами бы сказали, что готовы заплатить сколько угодно, лишь бы посмотреть еще раз на русского генерала с такою свитою, как наша. Такая томаша в здешних местах редко бывает».

Приняв хлеб-соль, состоявшую из громадной пресной лепешки с насыпанною на ней кучкой соли, генерал, не обращая внимания на протесты со стороны туркмен, вручил старшине золотой, приказав передать его детям на покупку им каких-либо сластей.

Расположившись на ночлег в датском бараке, в котором [184] временно был расположен пост Караташ, мы почти всю ночь не спали. Мириады комаров, москитов и т. п. гнуса с ожесточением совершали на нас нападения. Огромные их полчища стаями носились в воздухе, поднимаясь из густых зарослей камыша, густо покрывавшего в некоторых местах берега Атрека. Забравшись под густой полог и не будучи в состоянии заснуть, я возился долго, переворачиваясь с боку на бок и, наконец, увидав полную невозможность заснуть, окликнул доктора...

— «А, вы тоже не спите», — быстро заговорил он, раскачивая полотнища полога... — «Ну и сторонушка; на что я, казалось бы, должен бы привыкнуть, а выходит нет, к такой гадости не привыкнешь; и жарко, и эти москиты не дают ни минуты покоя... Даже и под пологом кусают проклятые... Вот туркмены, так те на всю эту мошкару не жалуются. Должно быть кожа у них настолько загрубела, что не чувствуют ничего. Да и организм освоился с действием яда москитов... Одно что всех здесь донимает — это лихорадки... Поверите, как мухи мрут здешние туркменские племена от малярии. Да и помощи медицинской никакой. Хорошо еще, что по распоряжению начальства им в летнее время хину выдают бесплатно...»

«А какого происхождения туркмены»? заинтересовался один из наших спутников, также видимо не могший заснуть и поэтому прислушивавшийся к разговору... — «А черт их разберет», — откровенно выругался доктор. — «Они-то сами рассказывают, что родина их Арабистан, откуда их вывел Тимур и поселил на юге теперешних хивинских владений, а частью в Бухаре. Затем под влиянием движения различных народов, селившихся с ними рядом, им пришлось уйти и тогда они заняли места от Балаханского залива к югу, а также и весь Мервский и Тедженский округа. Здесь, кажется, они кочуют с незапамятных времен. Ведь, в сущности, название туркмен есть имя собирательное, обозначающее лишь принадлежность к тюркской народности. По другим сказаниям, говорят, они кочевали около Тянь-Шаня и лишь впоследствии выселились в эти места. Они то были самостоятельными, то подпадали под власть персов; хотя самостоятельным государством они никогда не были. Разбойничали, кочевали с места на место и постоянно враждовали между собою, а доставалось от них больше всего персидским провинциям, которые они грабили без милосердия. Персия же хотя и считала их себе подданными, но это подчинение было в [185] сущности номинальным!». Властители всегда побаивались своих подданных и даже устраивали для ограждения себя целый ряд крепостей. Что и говорить, разбойники народ. Они и теперь, нет-нет, а прорвутся. В крови у каждого есть стремление к разбоям... И Хивинским ханам, хотя они и в родстве с хивинцами числятся, доставалось от них порядочно. А уже про Хоросан и говорить нечего. Ведь и нам они в свое время порядочно хлопот наделали».

Выехав на заре и продолжая разговоры, мы так заговорились, что совершенно не заметили, как добрались до укреплении Чаатлы. Последнее было построено еще во время завоевания края, служа отчасти как опорный и отчасти как этапный пункт для наших войск, расположенных в то время в Чикишляре и Яглы-Олуме. Десятка три домов как-то особенно сиротливо вырисовывались среди необъятной пустынной равнины... Деревянный высокий мост через Атрек, построенный недавно, вел в укрепление, обнесенное невысоким валом. Необходимость постоянного наблюдения за действиями приграничных наших и персидских туркмен вынудила установить особую должность пограничного с Персией комиссара, для поддержания престижа которого среди туркмен, признающих и уважающих лишь силу, был образована особый отряд, который в настоящее время состоит из роты пехоты, полусотни туркменского конно-иррегулярного дивизиона и двух артиллерийских орудий. Пограничный наш комиссар, живший в укреплении Чаатлы, скоро принужден был переменить место своего пребывания, причем таковое было им избрано уже на персидской территории, в центре иомудских кочевок, в местности называемой Кумбет-Гауз, лежащей в ста слишком верстах от русской границы. Для охранения его от возможных случайностей был назначен особый конвой, который в настоящее время состоит из целой сотни туркменского дивизиона и двух орудий.

Десяток офицеров частей войск, стоящих в Чаатлах, живут своим маленьким мирком, с нетерпением каждый ожидая отбытия 6-ти-месячного срока своей командировки, чтобы возвратиться обратно в свой батальон или батарею. Скучно и однообразно тянется их жизнь. Охота на джеранов и ловля рыбы в Атреке мало разнообразят монотонную жизнь Чаатлинского гарнизона. Джераны, принадлежащие к породе антилоп, в большом количестве водятся почти по всей Закаспийской области и [186] в особенности по пустынным берегам Атрекской линии. Мало напуганное людьми, очень красивое животное, вследствие тонкости вкуса своего мяса и трудности охоты за ним, представляет собою заманчивую добычу охотника. Желтовато-песочного цвета шкурка употребляется туркменами на выделку замши и отчасти обуви.

Мирно пощипывая какие-то подобия зелени, сиротливо кое-где выглядывающей из горных расщелин и растущей в некоторых местах по берегу Атрека, любопытными взглядами своих черных печальных глаз, провожают они путника, едущего по пустыне; но при первом же подозрительном движении моментально уносятся вдаль, исчезая на горизонте...

«Тоска одолевает тут страшная», жаловался нам один из офицеров в Чаатлах; «делать нечего, книг нет; просто не знаешь, когда окончится шестимесячный срок командировки сюда... Пробавляемся картами. Интересов ведь нет решительно никаких... Разве когда в гости в Кумбет-Гауз съездишь... Наш пограничный комиссар хлебосол большой руки... Ну, да и там ведь кроме тех же туркмен, да своего брата-офицера никого не увидишь. Наши места Богом забытые... Куда не скачи, отовсюду далеко...»

V.

Яглы-Олум. — Чат.

За Чаатлами местность начинает постепенно терять свой равнинный характер... Небольшие холмы показываются на персидской стороне, а на русской замечается значительная покатость к реке Атреку, берега которой становятся очень обрывистыми... Глубокие складки местности по дороге встречаются все чаще и чаще, но, отойдя от реки не более версты в сторону, снова видна та же бесконечная равнина. Пустынные пространства сыпучих песков делаются все обширнее и обширнее...

До поста Баят-Ходжа остается еще почти 10 верст. Солнце жжет нестерпимо. Несмотря на все наши стремления выехать возможно раньше на рассвете, различные дела задерживают нас, и мы трогаемся в путь часов около 9-ти утра, когда жара уже начинает давать себя знать. К полудню зной становится палящим. Понуро опустив головы и отмахиваясь ежеминутно от [187] нападающих комаров, двигаются наши кони, едва переступая ногами. Капли крови от укусов мух и оводов покрывают лоснящуюся шерсть на шее, животе и ногах бедных животных. Капоры и попоны туркмен в этом случае служат хорошую службу, защищая от укусов. Лошади джигитов, сравнительно с нашими, идут бодро. Разговоры начинают замолкать. В горле и во рту чувствуется сухость и присутствие песчаной пыли, проникающей даже под платье. Жара начинает доходить до 60 градусов, когда мы, совершенно измученные, добираемся до поста, сделав с большим трудом 20 верст в течение 6-ти часов. В первое время, переход из под палящих солнечных лучей под глинобитную крышу постовой землянки особенно приятен. Кажется, что в рай попал... Но это ощущение продолжается недолго. Не больше как через час, начинаешь чувствовать, что температура и в землянке так же высока, как и на воздухе. Там жгли лучи — здесь не достает воздуха для дыхания... Все мы охаем, отдуваемся и ругаемся...

— «Плохо, Иван Иванович», обращается генерал к сопровождающему нас подполковнику N.; тот только сокрушенно вздыхает и, вытирая крупные капли пота, едва слышным голосом говорит... «В собственном соку варюсь, ваше прев-во». — «Хорошая температура, нечего сказать — разве, что в бане на полке жарче, да и то вряд ли», сердито подтверждает чей-то голос, выходящий, как будто откуда-то из под земли — это наш доктор забрался, ища спасения от мириад мух, наполняющих землянку... Часа через полтора в землянке слышится лишь густой храп, несущейся со всех сторон. Все погрузилось в мертвый, тяжелый сон, без сновидений, без грез... Сон, не освежающий организм, а, напротив, действующий особенно расслабляющим образом... Мы просыпаемся совершенно мокрыми, как будто облитыми водою, с тяжелыми головами, совсем разбитые. Несколько чашек горячего чая понемногу заставляют придти в себя. Взоры у всех проясняются.

— «Пора, однако, и дальше двигаться», решает генерал, надевая фуражку и выходя из землянки. Мы снова на конях. Солончаковая пустыня расстилается перед нами на громадное пространство, сливаясь в дали с горизонтом. Какие-то линии вырисовываются, рельефно выделяясь на желтом фоне песков — это старые заброшенные арыки, дававшие в очень отдаленное время жизнь всему этому краю. По обе стороны тропы выделяются [188] небольшие холмики, с остатками плит и памятников из белого камня, имеющих вид крестов с закругленными концами.

«Многие полагают, что это остатки христиан несторианского толка, живших когда-то в этих местах», сказал подполковник, указывая на кресты. Кладбища здесь попадаются трех родов; одни, повидимому, древне-христианского народа с надписями на одном из восточных языков, другие также древние, но с плитами на могилах — мусульманские и, наконец, сравнительно недавнего происхождения, места успокоения наших воинов в Лазаревском и Скобелевском походах, от разных болезней живот положивших. А их, видно, много здесь осталось. Есть места, где виднеются сотни могил. В особенности их много около укрепления Яглы-Олум. Верстах в пятнадцати от него был лагерь Лазаревского отряда. Много здесь от лихорадок, тифа и других болезней осталось наших солдатиков. Похоронены они то отдельно, то в общих братских могилах, и лежат здесь, забытые всеми, ожидая постановки если не памятника, то хоть креста над своим прахом. Все, что поставлено было во время похода, разрушило время и разворовали иомуды. Да и не мудрено: здесь каждая палка ценится чуть не на вес золота — поэтому деревянные кресты, поставленные над могилами, оставленными без всякого надзора, представляли из себя завидную приманку для кочевников».

Кони наши шли довольно сносно, осторожно ступая и выбирая место по дороге, изрытой довольно значительными норами, видневшимися по всему пространству равнины. Вздрогнув всем телом и испуганно рванувшись в сторону, сделал мой конь несколько прыжков. Волнуясь, храпя и нервно ударяя копытами о землю, он остановился, пугливо всматриваясь в какое-то чудовище, появившееся на нашей дороге. Нервное настроение лошади невольно передается всаднику. Эту подмеченную особенность пришлось сейчас же проверить на себе. Прямо перед нами, сердито скребя когтями Землю и издавая громкое шипение, походившее на раздувание кузнечных мехов, в нескольких шагах от тропы стоял огромный крокодил. Сходство с этим страшным жителем нильских берегов было поразительное. Длиною до 3-х аршин, с чешуей на спине, и челюстями, усеянными громадными острыми зубами, животное производило сильное впечатление. Чувствовался невольный страх, заставлявший особенно внимательно следить за каждым движением чудовища и быть наготове к возможному нападению. [189]

Вероятно выражение наших физиономий было очень неспокойное. Чувствовалось большое желание дать шпоры лошади и скорее убраться подальше от этого отшельника, намерения и характер которого не были нам известны. Громкий смех нашего весельчака доктора, наконец, привел нас в себя.

— «Однако, здорово вы труса отпраздновали», — сказал он, подъезжая к нашей группе. «Есть чего бояться... Рахим», — крикнул он джигиту, «а ну-ка, поймай зем-зема».

Высокий статный текинец, сидевший на серой в яблоках лошади иомудской породы, взмахнул плетью, с места понесся галопом по направлению к крокодилу, который, заметив неожиданную атаку и видимо опасаясь за неприкосновенность своей особы, быстро повернулся и побежал, переваливаясь на своих коротких ногах и волоча длинный хвост по земле, к песчаным буграм, видневшимся недалеко от тропы. Желтоватый цвет его тела сливался с песками пустыни, почему он быстро скрылся из наших глаз, как будто утонув в безбрежной равнине.

— «Не правда ли, интересный зверь? хотя это не крокодил, как вы думаете; т. е. отчасти крокодил. Его даже зовут здесь у нас сухопутным крокодилом. На самом же деле его название по зоологии Waranus. Туркмены же его зовут зем-зем, а иногда и касаль, что значит болезнь, несчастье. Водится он в большом количестве во всех песчаных пустынях Средней Азии, но такие экземпляры, как нами только что виденный, встречаются сравнительно редко. Обыкновенно его средняя величина около аршина, но попадаются до 2 1/2 и даже до трех аршин. Животное, в сущности, безобидное. Принадлежит к породе ящериц. Только вид у него очень страшный. По поверию туркмен, встреча с ним вообще предвещает несчастье, поэтому большинство из них подобных встреч избегают. Наши же частенько их ловят; поймают, да и посадят на привязь и иногда подолгу живут они в неволе. Живучесть же зем-зема удивительна. Я знаю случай, когда он без всякого корма, сидя привязанным на веревке, прожил без воды почти три месяца. А напугать такая штучка сильно может, в особенности, когда он, вероятно сам испугавшись человека, начинает шипеть да зубами щелкать».

Вдали, на самом краю горизонта, уже давно показалась небольшая группа строений европейского типа. Выбеленные стены кордона, офицерской квартиры и телеграфной станции далеко [190] виднелись на равнине. Это Яглы-Олум; скоро отдохнем и подкрепимся, — пронеслась у каждого из нас мысль при виде жилья.

Укрепление Яглы-Олум, устроенное еще в 1879 году генералом Лазаревым при движении русского отряда по при-атрекским пустыням, в настоящее время представляет собою несколько низких землянок, в которых размещается пост пограничной стражи, телеграфная станция, и живут командир отряда и почтовый чиновник. Недалеко от старых построек уже строются новые здания поста, квартир офицеров и врача, и лазаретное отделение. Таким образом, с назначением врача, Яглы-Олум превратится в своего рода центр культурной жизни в этой местности. Общество в пять-шесть человек интеллигентных лиц, живущих в одном месте, считается здесь очень значительным и, поэтому, пост Яглы-Олум сделается даже отчасти завидною стоянкою для многих офицеров пограничной стражи.

Глубоко промыв себе ложе в земле, быстро текут здесь воды Атрека, закрытые крутыми, почти отвесными берегами. Волнистая местность персидской стороны немного развлекает наше внимание, утомленное долгим путешествием по однообразно-ровным пустыням. Тяжело, безотрадно живется в таком месте, как Яглы-Олум; лишь один телеграф связывает со всем миром. Дикие туркменские племена, кочующие в окрестностях в течение трех-четырех летних месяцев, немного оживляют эти глухие места, но с наступлением осени кочевники снимаются со своих временных мест и откочевывают в глубь Персии. И снова пустыня погружается в долгое безмолвие, лишь изредка прерываемое воем шакалов и гиен. Но это безмолвие является для живущих наглядным доказательством, что в окрестностях все спокойно. Порою в пустыне слышатся крики верблюдов, голоса людей, звуки выстрелов — это разыгрывается какой-нибудь из актов обыкновенной здесь пограничной драмы, никого не удивляющей даже теми жертвами, которые потом оказываются в рядах Государевых порубежников. Собравшись где нибудь в Персии, часто налетают дикие шайки кочевников на при-атрекскую полосу и, угнав несколько стад баранов у наших иомудов, быстро уходят обратно в персидские пределы, довольные удачно сделанным набегом; но радость их порою бывает непродолжительна. Быстро снарядившись под руководством старого опытного аламанщика (разбойника), садятся на своих, всегда заседланных, коней несколько десятков удальцов и, горя желанием отомстить, [191] настигают похитителей, вступая с ними иногда в горячую кровопролитную схватку. Иногда, чтобы наказать разбойников, отгоняющих стада у наших туркмен, выступают по их следам отряды пограничной стражи, имеющие право, согласно заключенной с Персией конвенции, преследовать их на персидской территории, не стесняясь расстоянием от границы внутрь Персии. Молодецкие их налеты на разбойничьи аулы надолго отбивают охоту у кочевников нарушать неприкосновенность русской границы. Зорко охраняют сарбазы Великого Ак-Падишаха интересы и имущество его подданных.

Местность около Яглы-Олума дика и пустынна. Глубоко, между крутых отвесных берегов, бегут здесь воды быстрого Атрека, принимающего характер горной реки. Врезавшись в глубину почвы и год от года углубляя свое русло, река почти повсеместно недоступна для перехода. Несколько переправ внимательно охраняются от прорывов шаек разбойников и контрабандистов. Но все же охрана этих пунктов крайне затруднительна, и, порою, несмотря на бдительность надзора, отчаянно-смелые иомуды, жаждущие легкой наживы, переходят границу, перевозя целые караваны контрабандного чая. »

— «Здесь беда, что делается», — жаловался местный пограничный офицер. «Во всем районе с контрабандистами сладу нет. Все условия местности как нельзя более способствуют их промыслу. Приходится всегда быть на чеку, а не то, что нибудь да случится. В прошлом году им досталось порядком от наших, поэтому они на время притихли и почти год целый ничего не было слышно о прорывах»...

— «Про какое дело вы вспоминаете, ротмистр»? — заинтересовался доктор.

— «А большое ноябрьское задержание на 60,000 рублей. Ведь тогда мы их на голову разбили; больше 40 человек убитых туркмен после стычки было найдено, а сколько еще не нашли»...

— «Расскажите пожалуйста, как все это случилось, я кое-что слышал по этому поводу, но интересно в особенности услышать все подробности от очевидца» — заговорил снова доктор и, заранее уверенный в согласии, закурив сигару, уселся поудобнее, приготовляясь слушать.

«Видите ли, в конце октября месяца у нас стали ходить слухи, что в Персии собирается огромный караван в 300 слишком верблюдов, с большим конвоем, предполагающий перевезти в [192] хивинские пределы значительный груз чая. Мы, конечно, все на всей линии от Яглы-Олума и до самого Чикишляра были на чеку. Все время проводили в секретах около переправ, ожидая прорыва. Наконец, в первых числах октября, ночью, они ухитрились таки прерваться, но только между Беумбашем и Караташем. Джигит утром ехал с пакетом, так наткнулся на их следы. Сейчас же дал знать на пост, а из Чикишляра по телеграфу сообщили всем офицерам. Мы и вышли по их следам с четырех сторон: из Чикишляра, Чаатлов, Яглы-Олума и Красноводска. Главная задача была не допустить их перейти железную дорогу. Окружили тогда их в котел, как зайцев на охоте, только величина-то котла огромная — тысяч шесть квадратных верст, и начали преследовать. Надо вам сказать, что хотя и кажется, что на таком пространстве трудно найти караван, а на самом деле легко. В пустыне все колодцы на перечет и волей неволей идти приходится от колодца до колодца, потому что в стороне нет нигде воды, значит смерть. Все же, прокружились мы за ними целую неделю. Не дай Бог побывать еще раз в такой экспедиции... Досталось-таки нам за эти дни порядочно. Фуража прихватили мало, провианта тоже самое, и в последние дни думали, что голодною смертью умирать придется. Все съели, даже запас ячменя, что для лошадей был, ушел на кашу. Вода также кончалась, а при всем том жара страшная. Больше десяти перестрелок у нас с ними было, только долго ничего не могли мы с ними поделать. Наших три офицера, да человек 70 нижних чинов, а у них больше 500, вооружены все берданками, патронов массы, а у нас их было на несчастье маловато, да и кони притомились, едва ползли. Многих из них бросить пришлось. Наконец, удачно подошли мы к ним, уже почти около линии железной дороги. Спешились, рассыпали цепь и, сделав несколько перебежек, пошли в атаку, причем часть конных пустили с фланга и с тыла. Те и врубились действительно молодецки. Больше 40 человек убитых потом нашли, 220 верблюдов, на которых около 3,000 пудов чаю, были задержаны. Много оружия и патронов у них оказалось. За это дело и получили награды: подполковник Гайдебуров, ротмистры Памфилов и Фесенко — ордена св. Владимира с мечами и бантом, а нижние чины 9 серебряных медалей за храбрость на георгиевской ленте. Да и кроме всего этого тысяч по 8-10 наградных денег каждый из офицеров получил... Неправда ли, недурное дельце?» [193]

— «А только не всегда так удачно бывает», — после продолжительного молчания снова заговорил рассказчик. — «Вот в этом году с штабс-ротмистром Яновским случилось грустное дело... Получил он сведение от одного джигита, что ожидается небольшая партия, под конвоем двух-трех иомудов, при одной винтовке; ну и выехал в секрет к переправе Кюинджи, взяв с собою трех человек солдата и одного джигита. Вахмистра с джигитом послал ближе к переправе, а сам расположился не дальше, как в версте от них. Часов около 9-ти вечера слышит, что в передовом секрете стреляют; он сейчас же на конь и со своими людьми пошел на рысях к переправе. Только, видно, не в удачную пору выехал он на поиск этой контрабанды. Не успел пройти и полуверсты, как скачет джигит и докладывает ему, что караван контрабандистов перешел уже через Атрек и, наткнувшись на секрет, открыл по нем огонь, причем первым же выстрелом убил вахмистра Жукова. Горячий человек был Яновский. Как услышал он это, так сейчас же коню шпоры и полетел вперед, не оглядываясь назад и даже не интересуясь узнать, следуют ли за ним нижние чины. Подскакал ближе к реке, видит что-то темное — это контрабандиры верблюдов своих положили и сами за них залегли... Сейчас же скомандовал «в шашки» и кинулся на них... Разбойники, подпустив его к себе совсем близко, дали залп, которым и положили бедного Яновского на месте, всадив в него девять пуль. Лошадь с мертвым телом проскакала еще некоторое расстояние, а затем, когда труп упал на землю, остановилась. Люди же, увидав, что офицер убит, смешались и отступили, чем и воспользовались разбойники, успев снять с убитого револьвер, а с лошади уздечку. Ведь как потом-то оказалось, их было больше 30-ти человек, прекрасно вооруженных винтовками системы Бердана и Берингеля. Когда весть об этом случае дошла до Яглы-Олума, начальник поста сейчас же донес по телеграфу в Чаатлы командиру отряда ротмистру Памфилову, который немедленно выступил по направлению к Томаку с командою в 30 человек и по следам каравана перешел в Персию. Долго ему пришлось колесить по аулам персидских иомудов, наконец, верстах в 100 от границы, в ауле Даст он настиг разбойников, которые попрятались по кибиткам. Оцепив аул и сделав обыск, ротмистр Памфилов только-что хотел войти в последнюю кибитку, как оттуда раздался выстрел, чуть не [194] убивший его, но к счастью рядовой Шерстнев кинулся в кибитку и успел выстрелом в упор уложить иомуда, снова прицелившегося в Памфилова. В этой же кибитке нашли револьвер покойного Яновского и уздечку с его лошади. Такой смелый поиск в глубь персидских владений произвел огромное впечатление на всех кочевников, наглядно указав, что убийство русского офицера не остается безнаказанным. Нужно при этом пояснить, что Памфилов тогда же переловил почти всю шайку, участвовавшую в убийстве Яновского, и доставил всех на русскую территорию».

В глубоком молчании, долго просидели мы под впечатлением этого рассказа... Много нужно храбрости и присутствия духа, чтобы идти в неравный бой с врагом во время войны, но еще больше их нужно, чтобы выполнить свой долг, рискуя жизнью в мирное время, среди пустынь, сам-друг с одним-двумя солдатами. Мир твоему праху скромный герой долга.

VI.

Даш-Верды. — Чат.

Верстах в десяти от Яглы-Олума, по направлению к Чату, между этим последним и постом Томаком, влево от дороги начинают показываться остатки каких-то древних развалин, разбросанные на громадном пространстве. Глинобитные стены, превратившиеся от времени в груды беспорядочно набросанной земли, едва заметны издали и лишь по приближению можно определить направление городских улиц и характер построек, среди которых — чем дальше, тем больше — встречаются здания из обожженных четырех-угольных кирпичей очень большого размера. Захватывающей интерес к очень отдаленной эпохе человеческой жизни в этих местах как-то невольно заставляет нас свернуть в сторону и направиться ближе к этим развалинам. Среди них все мертво, также как мертва окружающая их, сожженная солнцем, пустыня. Громадное кладбище человеческой культуры тянется на десятки верст.

«Город Даш-Верды, как его называют здешние туркмены», удовлетворил наше любопытство ротмистр N... «По сказаниям, сохранившимся в памяти кочевников, это был город чуть не с миллионным населением... Во всяком случае надо полагать, [195] что город был огромный... Теперь все пришло в разрушение... Но, как видите, здесь богатое поле для работы специалистов-археологов. В персидских и хивинских летописях есть кое-какие, до крайности сбивчивые, упоминания об этих городах. Говорят, что периодом развития здешней жизни нужно считать времена Александра Македонского, имя которого до настоящего времени связывается местными кочевниками со многими остатками старины... Это, как видите, указал он на развалины, очевидно были пригороды; город самый лежит гораздо дальше внутрь края. Остались еще кое-где здания с куполами, повидимому, храмы, но к какой религии принадлежала жившая здесь народность, без основательных исследований определить трудно. Есть данные, основываясь на указаниях знаменитого путешественника Марко Поло, предполагать, что здесь жили христиане. Мне же лично приходилось встречать в этих местах склепы, вроде погребальных, со следами высеченных на стенах крестов... Часто попадаются также монеты Александра Македонского и последующих за ним персидских царей. К числу же особенно интересных вещей нужно причислить находимые здесь серебряные монеты с рисунком широкого четырех-конечного креста; впрочем эти последние встречаются очень редко. На поверхности земли везде, как видите, разбросано много черепков от разбитой посуды. Попадаются также и осколки стекла разных цветов, очень грубой выделки. Много осколков цветных изразцов; преимущественно бледно-голубых, хотя попадаются также и других цветов. Раскопок здесь никто никогда не делал, поэтому трудно судить, что могло бы быть найдено под этими бесконечными грудами щебня и глины. Самое же интересное здесь, по моему, это громадные каналы, питавшие города и их окрестности. Здесь целая система орошения, над устройством которой трудились, видимо, сотни тысяч людей в течение очень долгого переда времени. Каналы идут от Атрека, частью сверху и частью под землею. Последние сильно разрушены временем и людьми, но и до сих пор местами видна их сводчатая облицовка из жженого кирпича изумительной прочности... Вы видели сами, как течет Атрек, глубоко прорезав глинистую почву. В этих местах воды его лежат саженей до 30–40 от поверхности земли и, кроме того, вся местность имеет по направлению к его берегам значительный уклон. Много поэтому нужно было преодолеть затруднений, чтобы поднять его воды на такую высоту. По всему видно, что [196] инженерное искусство стояло у этого народа на высокой степени развития. Местное предание говорит, что один из царей здешнего царства в очень отдаленные времена, при слиянии реки Сумбара с Атреком, построил поперек Атрека свинцовую плотину, которая задерживала его воды и питала ими весь этот в то время цветущий край. Война с соседним народом разрушила город, превратив его в груду развалин. Но говорят при этом, что плотину уничтожил какой-то храбрец, сумевший пробраться скрытно и развести на ее середине большой костер. Свинцовая плотина расплавилась и воды Атрека снова потекли свободно, не сдерживаемые никакой преградою. Поля, оставшиеся без воды, быстро были сожжены солнцем, не любящим яркой зелени. Жители же городов или бросили насиженные места и переселились куда-либо в другое место, или же были уведены завоевателями в плен. И замерла жизнь в этом когда-то цветущем царстве. По следам же этой жизни можно предполагать, что народ, который здесь жил, имел очень высокую культуру... Теперь же, как видите, все вокруг одно сплошное кладбище, одна пустыня... Здесь же, махнул он влево по направлению к реке, видите ли эти бугорки? — это также остатки, но уже дорогой для нас, русских, старины. Это лагерь генерал-адъютанта Лазарева, стоявшего здесь довольно долго в 1879 году. А там вдали белеется наш пост Чат, где умер он вдали от родины, среди сыпучих песков Закаспия».

Местность, между тем, чем дальше, тем больше принимала какой-то мрачный характер. Казалось, что хуже этого уголка пустыни даже нельзя найти места на земле. Чем ближе к Атреку, тем больше почва принимала темно-серый колорит. Местами, казалось, вся земля была изрыта и перевернута каким-то чудовищным геологическим переворотом...

— «Все это делает вода», — заговорил снова, умолкнувший на время, ротмистр. — «Почва здесь какая-то особенная. Во время таяния снегов на горах, которые видны на горизонте, огромные потоки воды сбегают по их склонам в долину и, быстро разрушая почву, просачиваются в глубь земли, образуя провалы и воронки. Можно думать, что под поверхностью земли здесь находятся огромные пустые пространства, в виде пещер и подземных каналов, куда уходит вода... Размывы почвы просто изумительны... Местечко здесь действительно хуже нельзя. [197] Недаром у туркмен существует поговорка. «Кто не видал Чата, тот не видал несчастья». И они в этом глубоко правы».

Ближе к подошве горного хребта, в двух верстах от Атрека, выделяясь на темной почве своими белыми стенами, перед нами вырисовывается большая каменная казарма поста Чат. Прямо перед ним, в нескольких десятках саженей, мы увидели небольшой чугунный крест, окруженный чугунною же решеткою. Христианский символ, одиноко стоящий среди этой пустыни, производил трогательное впечатление.

«Могила генерала Лазарева и место его первоначального погребения», сообщил нам ротмистр. «Не правда ли, интересно посмотреть?.. Тело его, похороненное здесь во время похода в 1879 году, перевезено несколько лет тому назад его родными и похоронено в фамильном склепе в Тифлисе. Теперь на обязанности нашего поста лежит охранение этого исторического памятника».

Ночная темнота, между тем, разом почти сменила день и при мерцающем неясном свете звезд, выглянувших из темного фона неба, мы с трудом прочли скромную надпись на металлической дощечке, вделанной в решетку, окружающую памятник: — «Генерал-Адъютант Иван Давидович Лазарев, скончался на посту Чат 14 августа 1879 г. во время экспедиции на Ахал-Теке».

Как из тумана, казалось, вырисовывается суровая, массивная фигура боевого генерала. Верхом на коне, одетый в белую кавказскую бурку, водил он к победам во время Русско-Турецкой войны грозные врагам кавказские батальоны. Суровый его взгляд, выражавший непреклонную волю и решимость, был хорошо знаком его боевым войскам. Враги трепетали этого взгляда. Дикие иомуды Атрекской пустыни еще до сих пор вспоминают русского генерала. Кавказским горцам и туркам Малой Азии памятны его победы. На стенах многих турецких крепостей развертывались знамена старых кавказских полков. С громом музыки, восторженно следя за своим военачальником, весело шли полки в бой со врагом, всегда заранее зная, что отступления не будет и их ожидает победа. Не изменяло военное счастье герою. Хорошо знакомый с востоком, он по Царскому слову повел те же войска к новым победам в пустыни Закаспия, чтобы покорить дикие туркменские племена, жившие на границах русских владений. Преодолевая страшные невзгоды, с незначительными запасами продовольствия и фуража, двинулся русский [198] отряд по при-атрекским пустыням. Пустынная, песчаная местность, палящий зной, малярия, тиф подрывали силы людей, и отряд прямо таял, неся ежедневно огромные потери. Ряд могил длинной цепью тянется, начиная от самого берега моря, по всему пути движения отряда. Сотнями разбросаны эти могилы и лишь ветер, пролетая над ними, ласкает и нашептывает на чужой стороне храбрецам, что они погибли не даром, совершая великое Государево дело, и что память о них будет вечно ревниво сохраняться на страницах истории России и ее войска... Верблюд за верблюдом тысячами гибли, уменьшая перевозочные средства отряда. Изнемогая от жаров, изнуренные, двигались боевые части, ежедневно выдерживая стычки с кочевниками, стойко оберегавшими неприкосновенность своих пустынь. Как стаи хищных птиц, налетали они на отставших, убивая их без всякого милосердия... Но несмотря на все это, войска двигались, повинуясь воле своего вождя и всеми силами стараясь выполнить возложенное на них поручение... Отбивая нападения и в свою очередь нападая, шли они вперед, сметая со своей дороги скопища кочевников, преодолевая все трудности, твердо уверенные в победе. Что значит для дела смерть нескольких десятков, сотен, тысяч людей? Все равно, оставшиеся в живых выполнят задачу...

Начиная с Чаатлов, генерал Лазарев почувствовал себя плохо. Общее недомогание сломило силы и лишь непреклонная воля поддерживала его. Незначительный нарыв, появившийся вследствие дурной воды, превратился постепенно в гнойный, страшный карбункул. В Яглы-Олуме больной почувствовал себя хуже. Но нужно было идти вперед и войска шли, предводительствуемые своим угасающим вождем. В Чате, остановившись лагерем, в страшных страданиях умирал герой, скорбя лишь о том, что ему не удалось до конца исполнить порученное Государево дело... Собравшиеся у постели больного врачи признали, что помощь людская для него бесполезна... В глубоком молчании провели эту ночь люди отряда, зная, что среди них, в юрте, умирал их начальник... Далеко от всего родного, окруженный лишь своими боевыми товарищами, скончался грозный кавказский орел... В последний раз осенили его мертвое тело полотнища распущенных боевых знамен... Громко прогремели прощальные залпы, звук которых смешался с беспорядочною трескотнею перестрелки, завязавшейся недалеко от его могилы. Наступали враги. И снова, грозно ощетинивши штыки, стали против врага [199] старые боевые батальоны, под начальством генерала Ломакина, которому перед смертью, как старшему, сдал команду над войсками генерал-адъютант Лазарев. И снова двинулся отряд далее, терпя еще большие лишения и тая на глазах своего нового начальника.

Заботливо охраняемый нижними чинами поста Чат, возвышается одинокий крест над местом первого успокоения покойного Ивана Давидовича, напоминая собою каждому о первом тяжелом походе в пустыни Закаспия. Вечная память славному вождю... Вечная память герою... Тихо проносится ветер в жаркую летнюю пору, перелетая через одинокую его могилу... Ревет и злится зимняя вьюга, метя перед собою сугробы снега... Уныло-жалобно завывает осенний буран, сердито поднимая тучи песков пустыни. И в этом шепоте ветра, и в этом шуме бури слышатся одни и те же слова... Верная память герою... Вечная память...

VI.

Хор-Одум. — Сангудал.

За Чатом, так-называемая, старая казачья дорога направляется внутрь края, к урочищу Дузлуму, в котором и по настоящее время расположен казачий пост, поддерживающий почтовое сообщение между укреплениями Чаатлы и Кара-Кала. До сформирования Закаспийской бригады корпуса пограничной стражи, по всей пограничной линии поставлены были казачьи посты, несшие почти исключительно одну почтовую службу. Казармы этих постов, расположенные в 30–50 верстах друг от друга, изображали собою примитивные почтовые учреждения, через которые пересылалась служебная корреспонденция; кроме того, лицам, проезжающим по этой линии по делам службы, давались верховые лошади, с уплатою по 3 коп. с версты за каждую. Ныне эта линия, за ненадобностью, снята, и лишь кое-где остаются казачьи посты с командами в 8–10 человек.

В виду необходимости продолжать свою поездку по самой черте границы, мы принуждены были направиться к переправе через Атрек по конной тропе, ведущей к пограничному посту Хор-Олум. Местность делалась все пересеченнее. Громадные промывы почвы, в виде глубоких ям и оврагов, заставляли наших коней осторожно двигаться по тропе. Река в [200] этом месте глубоко прорезала почву и воды Атрека быстро неслись между отвесными берегами, на глубине 60–70 сажен от поверхности; поэтому переправа через реку представляла из себя крутой спуск к руслу и еще более крутой подъем на противоположный берег. Осторожно переступая с ноги на ногу, начали спускаться наши кони, вытянувшись длинною вереницею по крутому и извилистому спуску. Местами, тропа, размытая водою и осыпавшаяся, представляла собою трудно преодолеваемую преграду. Чуть не садясь на крупы, сползали кони по крутизнам. Откинувшись совершенно на спину, в полулежачем положении, крепко держа в руке поводья, часто с замиранием сердца смотрели мы вниз, ежеминутно ожидая, что неверно сделанный лошадью шаг может повлечь за собою страшную катастрофу. Стрижи и летучие мыши, испуганные шумом падающих из под ног наших лошадей кусков земли, с резкими криками, целыми стаями носились над нашими головами. С грохотом, поднимая облака пыли, падали вниз комья сухой глины... Внизу, около воды, в воздухе чувствовалась сырость и пахло гнилью. Река текла в этом месте незначительным ручьем, глубиною не более полуаршина... Подъем на противоположный берег был так же труден, как и спуск. Слезши с лошадей и держась за их хвосты, с огромными усилиями, в течение более часа, поднимались мы по страшно крутому подъему, ежеминутно останавливаясь, чтобы хотя немного отдышаться. Обливаясь потом, едва передвигая ноги от усталости, достигли мы, наконец, поверхности и тут же легли на землю. Кони, тяжело водя боками, долго не могли придти в себя, утомленные двухчасовым спуском и подъемом.

По направлению к горам местность на расстоянии двух верст была совершенно ровная, а дальше тропа пролегала по ущелью, которое должно было вывести нас к границе. Солнце, между тем, скрылось и в непроглядной темноте мы двинулись далее по ущелью. Мрачные, безлесные холмы однообразно надвигались со всех сторон и, казалось, им не было конца... Проехав несколько часов по ущелью, мы заметили, что в некоторых местах оно соединяется с другими, делает повороты, а торная тропа, разделившись на несколько других, почти исчезла, слабо выделяясь на темном фоне местности.

«Кажется, мы ухитрились забраться не в то ущелье, в которое следует, и поэтому заблудились», — сердито сказал генерал, [201] останавливая лошадь. Все мы давно уже инстинктивно чувствовали, что сбились с дороги... Перспектива ночевать среди дороги, да еще с пустым желудком, была не из приятных.

«Нужно сделать несколько выстрелов; услышат на Хор-Олуме и придут на выстрелы», решает он, слезая с лошади.

Вскарабкавшись на ближайший хребет и сняв с плеча винтовку, один из конвойных производит несколько выстрелов вверх... Глухо звучат выстрелы трехлинейки и горное эхо, подхватив их, повторяет их где-то далеко по ущелью. Через несколько минут, где-то за поворотом, слышатся ответные выстрелы... Это уже не эхо... Пост где-то совсем близко. Сев снова на лошадей, мы поворачиваем в ближайшее ущелье и через несколько минут начинаем явственно слышать топот нескольких скачущих лошадей и звон оружия...

«Стой... Кто едет?» — резко слышится оклик, и из-за темноты выделяется фигура всадника, одетого в белый китель. — «Ваше прев-во, в N-ском отряде происшествий никаких не случилось» — начинает он рапортовать, узнавая начальство. Это командир отряда штабс-ротмистр Т..., выехавший на выстрелы... Пост недалеко, в полуверсте за горою. Мы быстро двигаемся по направлению гостеприимно мигающего огонька, и через несколько минут располагаемся в землянке, в которой размещен пост Хор-Олум, недалеко от чистого светлого родника, просачивающегося из скалы...

Хребет Кюрендаг и его продолжение, носящее название Сангудагских гор, почти совершенно безлесны. Темные каменные громады лишь кое-где покрыты редкими порослями арчи (горного кипариса), да порою из расщелин скал сиротливо выглядывают кусты инжира (винных ягод), указывая на присутствие подпочвенной влаги. Из под камней, разбросанных у подошвы горных хребтов, разбуженные стуком конских копыт, с любопытством выглядывают ящерицы, поражая своею разнообразною окраскою самых ярких цветов. Блестя своею металлическою чешуею и свиваясь красивыми кольцами, иногда показываются небольшие змеи, быстро исчезая среди камней. Лошади в таких случаях пугливо прядут ушами, как будто инстинктивно чувствуя присутствие опасного врага, борьба с которым затруднительна.

Серые, зеленоватые и желтые скорпионы, меланхолично постукивая своим хвостом, медленно выползают из своих нор, [202] сердито извивая свой хвост при малейшем признаке опасности. Тишина царствует полная, и лишь иногда где-то высоко, высоко слышится клекот горных орлов, с вышины высматривающих себе добычу.

Порою на страшной высоте появляется горный баран и, остановившись на мгновение, быстрым прыжком перескакивает через пропасть и исчезает из вида.

Между тем, то спускаясь с высоты в долину, то снова поднимаясь на вершину хребта, мы, наконец, спускаемся в глубокую котловину, среди которой темно-зеленая группа деревьев резко выделяется из окружающей пустыни. Это пост Сангудаг. Расположенный около хорошо разработанного родника, превращенного в бассейн довольно значительных размеров, пост и офицер помещаются в высоком светлом каменном доме. Благодаря присутствию воды, растительность, посаженная на плодородном грунте, достигла значительных размеров, производя своим видом особенно отрадное впечатление. Группа карагачей, широко раскинув свои ветви, окружает бассейн, имеющий вид небольшого пруда со светлой, как кристалл, холодною, ключевой водою. Бассейн выливает излишек своей воды небольшим ручьем, по берегам которого, в нескольких десятках саженей от казармы, сиротливо приютились три туркменские кибитки. Свежесть воды и окружавшей ее зелени чувствовалась даже на значительном расстоянии, сразу придав бодрость нашим коням, измученным длинною дорогою. С чувством особенного, совершенно неизвестного людям, живущим в культурных местах, наслаждения раскинулись мы на ковре под тенью густой листвы. Испытывая какую-то приятную истому и общую слабость во всем организме, мы занялись чаепитием, поглощая массу горячей влаги, утоляющей жажду.

— «Вот это, могу сказать, — прямо рай, особенно если вспомнить Богом проклятый Чат, да и всю Атрекскую линию», заговорил доктор. «Здесь жить и умирать не нужно». Ф

— «Да, это вы верно говорите — в общем жить не дурно, но все же, если вспомнить, что от ближайшего человеческого жилья находишься на расстоянии 200 верст, а от железной дороги 500, так даже страшно станет», задумчиво ответил штабс-ротмистр, видимо отвыкший в этой глуши от людей и поэтому с каким-то особенным удивлением посматривавший на всех нас. — «Газеты, письма доходят до меня через два месяца, а пропитание достать [203] здесь трудновато. Больше разными консервами пробавляемся, а нижние чины запасы сала имеют и из него и варят борщи с разными травками, который растут по ручью... Ну, а затем, каша из риса. Вот вам и все. Охоты здесь трудные и поэтому дичь попадается редко. В кои то веки удается подстрелить горного барана или козла, ну тогда и праздник настоящий бывает. От людей же совершенно отвыкаешь, начинаешь прямо-таки их бояться. За весь год, который я здесь, раза три командир отдела, да раз командир бригады были, вот и все. Редко, редко когда туркменскую перекочевку где-нибудь в горах встретишь. Одним словом, настоящая пустыня. Здесь самое хорошее место для самоизучения. Волей-неволей поглубже в себя заглянешь и подумаешь кое о чем, о чем бы, живя среди людей, и в голову не пришло думать. А кроме того, в часы досуга занимаешься наблюдениями за различными явлениями природы, да над жизнью животного мира, немногие представители которого встречаются в здешних местах».

«Змей пропасть», недовольным тоном заговорил доктор, брезгливым жестом указывая на свернувшуюся красивыми кольцами около дерева небольшую змею ярко-красного цвета. «Змей», протянул штабс-ротмистр в раздумье, как будто что-то припоминая, «да, змей здесь много, но только в этом районе ядовитые попадаются редко. Здесь много, так называемых степных удавов — это, доложу вам, животное, с которым крайне неприятно встретиться. Длиною они бывают до 3-х аршин и больше, при толщине до четверти. Положим, что съесть такой удав человека не может, а помнет, да и напугает порядочно. При всем том, зубы у него, как у собаки, и кусают они преисправно. У нас недавно случай такой был: шел один солдат по направлению к Хор-Олуму под вечер и в темноте вероятно довольно неделикатно потревожил покой такого удава. Так тот его основательно помял, а уж покусал лучше хорошей собаки. Напугался бедняга страшно, потом в лазарете в нервной горячке месяца два вылежал».

Просидев под тенью деревьев остальную часть вечера и тут же устроившись на ночлег, мы на другой день с раннею зарею двинулись дальше.

Солнце еще не жгло, а освещало окрестности, золотя их своими пурпуровыми лучами. Отливая багрянцем, вырисовывались перед нами хребты гор. Отвесные гладкие крутизны стояли порою [204] с обеих сторон ущелья, по которому пролегала наша дорога. Растреснувшиеся горные породы нависали над самою головою. Казалось, достаточно легкого, незначительного толчка, чтобы эти массы нагроможденных друг на друга камней устремились вниз и раздавили весь наш караван своею тяжестью. Порою горы меняли свой желтовато-грязный оттенок и перед нами вырисовывались скалы то совершенно серого, то почти красного цвета. Огромные плиты какого-то камня привлекли общее внимание. Слои этих плит, как будто сложенные правильными рядами, казалось были распилены и сложены рукою человека.

— «Это шиффер или аспид, как его называют», как будто угадал наш вопрос штабс-ротмистр. «Здесь его громадные залежи, есть целые горы из сплошного шиффера. Мы из него выламывали фундаменты для постройки наших постов; но только жаль, что он мягок. Хотя в то же время, благодаря этому, он отлично поддается обделке. Ведь у нас тут офицер на все руки. Нужно строить, приказало начальство, я и превратился в архитектора, и ничего, целых четыре казармы выстроил; теперь офицерский дом заканчиваю. В общем вышло не дурно. Хотя скажу вам, пришлось преодолеть страшные трудности. Доставка деревянного материала за 500 верст вызвала в особенности много хлопот, да и стоила порядочно. Верблюд больше 50 кирпичей или двух, трех досок взять не может. Вот при таких условиях и приходилось вести постройку. Да и рабочих за деньги достать нельзя. Никто не хочет ехать в эту трущобу. В особенности же сильно пришлось помучиться со стеклами. Чуть не на руках их несли. Здесь нужно считать стоимость стекла на вес золота, да и то выйдет дешево. Построить — все построили, да потом до сих пор с контролем никак к соглашению придти не можем. Кабы они знали наши места, так другое сказали, а то, сидя где-нибудь в Баку, даже и не в состоянии себе представить здешних дорог и тех условий, при которых велась постройка. Требуют, например, от меня расписок с подписями лиц в получении денег, да еще засвидетельствованные нотариусом или полицией. А где ее возьмешь, когда с одной стороны рабочий перс неграмотен, а с другой — здесь ни нотариуса, ни полиции на 300 верст в наличности не имеется»...

— «Дальше, в горах, попадаются и другие горные породы»? полюбопытствовал доктор, внимательно осматривавший кусок какого-то камня... [205]

— «Да, есть достаточно. Много встречается видов гранита. Мраморы есть всех цветов и оттенков, много малахита, а уж такие породы, как алебастр, и говорить нечего — их целые сплошные горы. Каменный уголь местами приходилось видеть, но этого мало. Вот вы в руках теперь держите, это кусок кварца с вкрапленной в нем свинцовой рудой. Железная же и медная руды встречаются часто. Старики туркмены мне также говорили, что в этих горах, в очень, вероятно, отдаленные времена, добывали много серебряной руды... В одно из своих скитаний по здешним местам я наткнулся на пещеру, которая, как оказалось была входом в шахту. Весьма вероятно, что когда-то здесь производилась добыча какой-нибудь горной породы, потому что, спустившись в шахту, я увидел несколько галерей, идущих в разные стороны, причем в колодце, ведущем куда-то в глубину, виднелись остатки какой-то лестницы; кроме того, там же валялся какой-то сосуд и подобие топора, превратившегося в одну ржавчину... Пещер же и подземных ходов естественных также масса, но конечно никем исследований не производилось — слишком глухи здесь места и слишком удалены они от центров культурной жизни».

VIII.

Кизил-Имам. — Чекан-Кала.

То поднимаясь на хребет, то спускаясь вниз, двигались мы довольно медленно к посту Кизил-Имам, расположенному около аула того же имени. Аул этот населен оседлыми туркменами, принадлежащими к племени гокланов. Во время переезда обращала на себя внимание значительная разница в температуре на горах и ущельях. На высотах в 600–700 футов воздух был свеж и легкий ветерок постоянно шелестел сухою травою, покрывавшей в некоторых местах вершины гор. Внизу же, в ущельях было душно и не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. С высоты горного хребта до самого края горизонта со всех сторон виднелись все те же однообразные горы, которым казалось нет конца. Синея, вдали поднимались один за другим все выше и выше горные хребты. Между тем, в начале изредка, а затем все чаще, начали попадаться места, покрытые довольно высокою травою. В расщелинах показались густые заросли камыша, [206] боярышника, горной акации, инжира и диких яблок. Сплетаясь ветвями, покрытыми ползучими растениями, заросли эти являлись совершенно непреодолимою преградою. Спустившись вниз, мы ехали по живописному ущелью. С обеих сторон поднимались каменные, серые массивы гор, среди которых, прихотливо извиваясь, бежал быстрый ручей. Местами, из расщелин скал просачивалась капля за каплей светлая, холодная вода маленьких родников. Отдохнув на посту Кизил-Имам, мы проехали через небольшой аул и снова углубились в ущелье, которое все расширялось, образуя уже значительные долины годной для обработки земли, покрытой густою, темно-изумрудного цвета, травою. Ручей, глухо журча, постепенно делался полноводнее.

«Это река Чендырь», сообщил нам штабс-ротмистр N. «Надо вам сказать, что отсюда начинается культурная полоса, заселенная оседлыми туркменами. Вот, посмотрите, перед нами уже виднеются небольшие участки земли, на которых были посевы. Дальше мы встретим уже вполне хорошую землю, которую орошают водами Чендыря. Тут засевают очень много кукурузы, джугары и ячменя, а в последнее время заразились общим увлечением всего Туркестана и стали сеять хлопок. Урожаи здесь всегда отличные, да и понятно: они находятся вне всякой зависимости от засухи. Хозяйство ведется исключительно поливное и вся земля искусственно орошается по мере надобности. Из реки проводятся маленькие канавки, через которые периодически участок наполняется водою. Работа на таком участке довольно трудная, а главное — хлопотливая. Несколько раз в течение дня нужно запрудить некоторые канавки и напустить воду, затем таким же порядком, тоже в строго определенное время, нужно воду спустить. То же самое ночью. Благодаря возможности заниматься земледелием, здесь с давних времен осели некоторые туркменские роды, по всей долине реки Чендыря и отчасти по Сумбару. Наши войска, двигаясь на завоевание Закаспийского края, рассчитывали на эту долину, вполне правильно предполагая, что здесь легко достать фураж и продовольствие. Ведь, в сущности, это одна из житниц Закаспия. Теперь населению живется относительно не дурно. Редко, редко прорвутся аламанщики и отгонят стадо баранов, да и то в большинстве случаев их нагоняют и снова отбивают захваченную ими добычу. Прежде же аламанство в этих местах наносило огромный ущерб земледелию. Туркмены по натуре разбойники, а эти наезды у них были возведены прямо [207] таки в культ. Соберется шайка таких головорезов, выберет себе предводителя, носившего звание сердара, т. е. военачальника, и ударится искать места, где можно что-нибудь захватить. Обыкновенно такой сердар выбирался на все время набега и ему все, входившие в состав шайки, обязаны были слепым повиновением. Кончился набег и оканчивались принятые всеми обязательства по отношении к своему сердарю. Обыкновенно все давали клятву жить и умереть вместе. Клятва эта давалась таким образом: вырывали небольшую яму, глубиною около аршина, и все участники плевали в нее, а затем яма засыпалась землею и эта-то земля являлась скрепою и свидетельницей данной клятвы. Если набег был удачен, то сердар, проявивший распорядительность и храбрость, мог надеяться быть выбранным в сердары и при следующем набеге. Клятва же, данная перед выходом, исполнялась всегда свято, и если даже сердар оказывался почему бы то ни было несоответствующим, то все же его оставляли до конца похода, — причем, конечно, в этом случае нужно думать, что сменою сердара не желали наживать себе в своей же среде врага, могущего при случае по злобе выдать весь план предполагаемого набега. Некоторые сердары пользовались огромною популярностью и к ним иногда собиралось по несколько тысяч всадников, с которыми они и совершали свои налеты на персидские аулы, а также и на свои же, но враждебные роды и племена. Главное, что требовалось, это быстрота, и быстроту своих передвижений они доводили до поразительности. Такая шайка неожиданно появлялась и быстро исчезала, угоняя с собою стада верблюдов и баранов, а главное, уводя людей, которые являлись главною и самою ценною добычею, так как рабы всегда охотно покупались и в Персии, и в Мерве, и в Афганистане. По цене, люди туркменских племен всегда стоили дороже персов. Приводили они также иногда и русских пленников, отбивая их у хивинцев...»

«Вот и аул Наарли», указал он через несколько времени на значительную группу кибиток, стоявших по долине. — «Кочевники не расстаются с своими кибитками, так как они обыкновенно, собрав урожай, частью откочевывают со своими стадами баранов в горы, где, как видели, есть привольные места для пастбищ».

«Пост наш расположен на противоположном конце аула, среди большой группы зелени впереди. Теперь, благодаря требованию администрации, туркмены также стали засаживать свои [208] арыки древесными породами, поэтому зелени везде много. Но все же нужно признать, что у кочевника в крови нелюбовь к лесу. Они веками привыкли к сожженной солнцем пустыне и поэтому, как видите, не ставят своих кибиток близко к воде и к зелени, а всегда в некотором от них расстоянии. При этом старики всегда объясняют, что вода и зелень — причины лихорадок, а лихорадка здесь — это смерть. Аул довольно значительный. Дальше за Наарли к посту Ак-Кая места будут все лучше и лучше. В особенности есть кое-где чудные уголки с роскошною растительностью».

Устроившись в прохладной казарме на отдых, мы, утомленные длинною дорогою, все разом погрузились в глубокий, непробудный сон, раскинувшись на соломенных тюфяках солдатских кроватей.

Какое-то неприятное ощущение чего-то постороннего, копошившегося около тела, заставило меня открыть глаза и разом вскочить на ноги. Что-то подо мною закопошилось, хрустнуло и, к моему удивлению, я на кровати заметил какое-то отвратительного вида животное, среднее между пауком и раком, раздавленное поворотом моего тела. Желтовато-черного цвета, покрытое пухом, оно имело до крайности неприятный вид... Соседи мои, разбуженные шумом, также проснулись. Доктор, сердито посматривая по сторонам и протирая глаза, очевидно был очень недоволен преждевременным пробуждением.

— «Чего это вы вскочили», — с ноткою крайнего неудовольствия в голосе заговорил он. — «Я бы еще превосходно часок, другой поспал... Ага, однако вы из трусливых», — уже весела добавил он, увидя причину моего испуга... — «Есть чего, фаланги испугались. Она вовсе не такая страшная, как вы думаете. Если ее не трогать, так она вас сама никогда не укусит... А что от них не убережешься, так это верно. Их здесь сотни разгуливают... Посмотрите-ка на потолок...»

Взглянув по указанному направлению, я с ужасом увидел, что настилка потолка, состоящая из плетеных циновок, называемых по местному барданки, вся кишела массами фаланг, очевидно чувствовавших себя как нельзя лучше и совершенно не боявшихся людей. Значит действительно приходится примириться с их существованием; с такими массами воевать не приходится...

Растянувшись длинною вереницею, шли наши кони вдоль ущелья, по течению все той же реки Чендыри. До поста [209] Чакан-Кала дорога пролегала среди бесконечных зарослей, тянувшихся по обеим сторонам у подошвы скалистых гор. Ближе к реке виднелись засеянные поля. Туркменские кибитки, раскинувшись далеко друг от друга, тянулись сплошным рядом на нашей дороге. Сразу чувствовалось, что это места, давно насиженные туземным населением. Громадные стада баранов темными пятнами виднелись на горных склонах. Белые овчарки провожали нас глухим ворчанием, осматривая внимательно окрестности своими умными глазами. Пройдя по долине несколько верст, мы поднялись на вершину хребта и с него спустились в узкое ущелье, по которому пролегала тропа, Сплошные заросли встречались все чаще и чаще...

— «Вот где раздолье-то для всякого зверья. Привольней мест трудно сыскать», — сказал доктор, указывая на свежий протоптанный след, направлявшийся от небольшого родника в заросли. — «Да, здесь действительно зверей много. Попадаются часто барсы, тигры, гепарды и различные виды диких кошек. Все это зверь сильный, нападающий частенько на человека. Исключение из них составляют лишь гепарды — это разновидность барса. По внешнему виду он от него отличается лишь высоким ростом и большею величиною, да, кроме того, у гепарда когти такого же устройства, как у собаки... В Абиссинии, например, гепарда приручают; он обладает способностью привязываться к человеку и служить не хуже охотничьей собаки. В сущности, несмотря на свою довольно страшную наружность, зверь миролюбивый... У нас недавно постовые собаки выгнали гепарда из зарослей и, ну, его гонять. Довели до полного изнеможения, а тут подбежали люди и убили его палками... Шкура очень красивая вышла — белая с черными кольчатыми пятнами. Барс же другое дело; с тем встречаться опасно. Иногда так, здорово живешь, кинется — хоть его и не трогаешь. Бывали примеры, что сразу из зарослей прыгнет на круп лошади. Один солдат в прошлом году, нечаянно наткнувшись, потревожил его покой... Тот на него, ну, да молодчина солдат оказался, руками удачно схватил его за горло и удушил таким образом. Но замечательно грациозное животное. Иногда в разъезде, видишь, сидит где нибудь на карнизе скалы, на солнце греется и даже жмурится от удовольствия. Прямо-таки на него залюбуешься. Тигры встречаются реже, да и, правда сказать, этих встреч волей-неволей опасаешься. Уж очень серьезный зверь — с ним шутки плохие выходят. При самом [210] благоприятном случае искалечит совершенно, а то и на тот свет отправит. Силища у него огромная. Я видел раз, как он, схватив около кочевья корову и перекинув ее себе на спину, прыгал через высокие заборы так же легко, как будто бы нес какую-нибудь незначительную ношу. Много он вреда приносит здешнему населению... Бьют их порядочно. Шкура представляет все-таки значительную ценность: рублей 40–50 за нее выручить можно...»

Между тем незаметно за разговором мы добрались до поста Чакан-Кала, расположенного при входе в ущелье, ведущее в Персию. Пост занимает старую казачью казарму, окруженную высокою стеною с четырьмя двух-этажными башнями по углам. Постройка подобного укрепленного пункта в свое время была вызвана беспрестанными набегами иомудов-аламанщиков через это ущелье в русские пределы.

«Еще всего два года тому назад, уже при мне, был такой набег», — вспоминал местный командир отряда... «Часть шайки подошла по ущелью, а остальные заняли горный хребет, который против нас, и оттуда начали нас осыпать свинцовым дождем из своих винтовок. Пять дней продержали в осаде... Чуть кто покажется на дворе, как сверху в него открывают огонь залпами. Беда просто была... и вылазку сделать невозможно. Ведь чтобы до них добраться, нужно верст пять вверх по ущелью ехать. Ну, мы и занимались перестрелкою... Хорошо еще, у нас так карагачи да чинары разрослись, что за ними можно скрыться, а то прямо бы на выбор перебили. Запасов было мало, так мы за эти дни попостились; у нас одного всего человека да лошадь убили. На следующем посту Ак-кая такой же случай был. Главное дело, они легко достают наши же винтовки Бердана, и поэтому все вооружены прекрасно. Последнее время появились также и винтовки системы Берингеля. Снабжают их наши же армяне и евреи, доставляющие оружие через Черное море и турецкие владения в Малой Азии. Стоимость винтовки Бердана здесь от 100 до 200 рублей, за трехлинейную же винтовку дают 300–400. Последние достать труднее — ну, они и бьют наших же солдат, а то и кражами оружия с наших постов занимаются. Здесь с этим приходится держать ухо остро. Мы даже на ночь винтовки особою цепью в пирамиде запираем... Другое неудобство здешней жизни — это малярия... Сами видите, пост [211] стоит в долине; вокруг везде вода. По Чендыри заросли камыша большие, поэтому люди болеют сильно».

Квартиру офицера составляют две комнаты в той же казарме, заставленные различными фотографическими аппаратами.

«Только и развлечения, что снимаю», — жаловался офицер, с особым удовольствием прислушивавшийся к нашему разговору. «Метеорологические наблюдения, кроме того, делаю. Если к этому добавить незначительное время полного безделия, то вот вам и полная картина моей жизни... Про службу не говорю, она у нас везде по всей границе одинаково тяжела».

«До поста Ак-Кая вам придется ехать горами, все по вершинам хребта; там увидите сами, какие есть дивные уголки, но только, как не любишь природу, а все же хочется посмотреть на жизнь культурных людей... Лучше всего, сидя в городе рассматривать картины глухих уголков, а жить в этих уголках, не дай Бог. Здесь чем дальше, тем больше приволья и больше растительности. Но до Ак-Кая и дальше места пойдут горные. Населения никакого. Разве где встретите стада баранов. За то дальше от Дузлу-Тепе снова начнется культурный край. Там уже попадаются громадные участки обработанной земли и большие аулы, не то что у нас, две-три кибитки. В особенности обратите внимание, когда будете проезжать через аул Нухур. Это по нашим местам не аул, а целый город; около тысячи, если не больше, жителей. Старинное место. Говорят, что Нухур был когда-то городом, а потом пришел в упадок. Жители его принадлежат, повидимому, к семитическому племени, ибо по внешности совершеннейшие семиты... Тот же тип, что и у наших «евреев».

Спустившись с высот горного кряжа и проехав через пост Ак-Кая, расположенный среди скалистых гор, мы выехали к ущелью, ведущему в Дузлу-Тепе.

IX.

Кара-Кала — Кайне-Касыр.

Ущелье, идущее от Кара-Кала по направлению к Дузлу-Тепе, в которое мы въехали, тянется между горным хребтом на расстоянии почти 35-ти верст и принадлежит к числу самых живописнейших мест Закаспийской области. При взгляде на [212] открывающиеся вдоль дороги виды чудной растительности, невольно забывается сожженная солнцем песчаная пустыня. Картины природы здесь поражают своим разнообразием, представляя собой изумительно красивые уголки. Громадный серые скалы поднимаются на всем протяжении ущелья сплошными стенами, то расходясь далеко друг от друга и образуя долины, покрытые зарослями, то сближаясь, превращаются в широкий мрачный коридор, с нависшими над дорогою карнизами. По дну ущелья, журча и прихотливо извиваясь, протекают воды Сумбара, берущего свое начало с высот Кара-Калинского хребта и впадающего в Атрек около Чата. Местами, заросли казались целым непроницаемым лесом. Под склонами горного ущелья везде чувствовалось присутствие влаги, являющейся большой противоположностью горячим раскаленным степям. Громадные карагачи, чинары и гранатовые деревья привольно разрастались на берегу реки, покрывая собою и склоны ущелья. Переплетаясь с различными кустарниками, они в некоторых местах представляли собою заросли, куда не в состоянии заглянуть даже прямые лучи южного яркого солнца. Кое-где, пустив свои корни в расщелины скал, на страшной высоте, виднелись кусты инжира, питающегося незначительным количеством влаги, сохраняемой землею, наполняющей эти расщелины. Порою перед нами расстилались небольшие долины, среди которых виднелись две-три кибитки туркмен, расположенных около участков, засеянных джугарою, арбузами и пшеницею. Иногда, где-то высоко над нашими головами, слышалось журчание воды, просачивающейся сквозь каменные массивы горного кряжа. Словно бриллианты искрились на солнце капли падающей воды, выступая будто слезы на каменной поверхности. В этих местах на всех карнизах виднелась изумрудного цвета свежая зеленая трава, имея вид шелковистого бархатного ковра, задрапировавшего красивыми складками серые скалы. Темные тоны различных видов мха покрывали огромные обломки скал, разбросанных по ущелью. Колоссальный геологический переворот, образовавший эту грандиозную трещину, нагромоздил в некоторых местах целые горы камней. Кое-где на поверхности скалистых стен виднелись отверстия пещер, закрытых нависшими карнизами. Стаи летучих мышей, испуганные стуком копыт наших лошадей, гулко разносившегося по ущелью, поднимались и начинали носиться в воздухе, издавая пронзительный визг... [213]

«Когда-то, видимо, эти пещеры служили местом жительства для людей», — заговорил штабс-ротмистр Л., — «меня очень интересовали они и поэтому я как-то раз вздумал исследовать две пещеры, про которые у местного населения ходят рассказы, что в них когда-то жила шайка разбойников, которые грабили всех в окрестностях и, по завоевании края русскими, были принуждены уйти в Персию, скрыв награбленные богатства в этих пещерах. Запаслись мы достаточным количеством веревок и я, устроив некоторое подобие люльки, употребляемой штукатурами при работах, начал спускаться сверху. Вход в пещеру, как вы сами видите, находится от поверхности земли саженях в 30, причем, как можно предполагать, когда-то карниз, начинавшийся сверху, зигзагами спускался к этой пещере и таким образом служил дорогою к ней. Впоследствии, вероятно, горная порода выветрилась и карниз обрушился, образовав гладкую стену, которую мы теперь видим. Ощущение было не из приятных и невольно чувствовалось головокружение при взгляде вниз, вися над 150 саженной бездной. Перед пещерой сохранилась небольшая площадка, выйдя на которую, я направился в самую пещеру, взяв с собою на всякий случай запас свечей и веревку. Внутри пещера довольно значительных размеров, сажен 10 длины и сажени 4 ширины, при высоте от 1 до 3 и 4 сажен. С одной стороны на стене виден налет черной копоти, повидимому, давнего происхождения. В углу вырублен очаг. Далее эта пещера соединялась с другою, коридором в несколько сажен длины; следующая пещера была несравненно больших размеров и слабый свет свечей не давал возможности определить ее размер. Единственно что чувствовалось — это страшная тяга воздуха, указывавшая на соединение ее или с другими пещерами, или же с поверхностью земли. Нашел я несколько обломков грубо обделанных каменных предметов, имевших некоторое отдаленное сходство с плоскими чашками. Грунт в пещерах каменистый, хотя в некоторых местах видны кучи глины. Дальше, по коридорам, я свои исследования не рискнул продолжать, в виду того, что свечи тухли от тяги воздуха, да и, кроме того, чувствовалось какое-то невольное угнетенное состояние».

Ущелье между тем все расширялось и перед нами вдали уже виднелся аул Дузлу-Тепе, расположенный среди значительной долины, покрытой зеленью различных посевов.

«Здесь очень хорошая почва для земледелия», — заговорил [214] штабс-ротмистр, — «сеют всего много, а в особенности много бахчей. Все местное население почти целое лето питается исключительно лепешками из пшеничной муки (чуреки), да арбузами или дынями, поэтому их засевают в большом количестве. Ну, джугару, просо, рис тоже сеют и все это родится не дурно, за исключением пшеницы, которая и мелка, и имеет много примеси ржи. Кроме обычного здесь поливного хозяйства, уже в этих местах существуют, так называемые, богарные посевы».

— «Вот странное название», — заинтересовался один из наших спутников.

«Богарные посевы? Да это в сущности посев без поливки. Для такого посева обыкновенно выбирают места на высотах гор, не ниже 3,000 футов над уровнем океана. Там, во-первых, иногда выпадают дожди, а во-вторых, посевы не сжигаются солнцем. Вообще же, как говорят знатоки, удачны посевы не ниже полосы горных туманов. Урожаи бывают вообще хорошие. Внизу по течению реки, как видите, идут заросли камышей и здесь для охотника, что называется, земля обетованная, — дичи масса, в особенности кабанов, которые подходят ночью к самому посту. Здесь у людей чуть не круглый год всегда есть запасы свинины. Бьют они их чуть не каждый день. Мясо вкусное, хотя скоро приедается».

Пост, расположенный в бывшей казачьей казарме, несет свою трудную службу изо дня в день, разнообразя ее лишь охотами на кабанов, да на диких коз, которых водится здесь также порядочно. Жизненные же условия для людей в этом районе очень недурны, да и станция от Кара-Кала всего 90 верст.

Дальше к Кайне-Касыру мы ехали все время по течению того же Сумбара, который питает своими водами целый ряд туркменских аулов, занимающихся хлебопашеством... Горные склоны начались более пологие, мало-по-малу утратив характер типичного горного ущелья. Растительность по склонам гор также исчезла; вместо нее небольшая трава покрывала землю. Порою перед нами вырисовывались туркменские кладбища, устраиваемые ими преимущественно по склонам гор. Несколько деревянных шестов, увешанных рваными цветными тряпками, заменяли собою памятники умершим, особенно прославившимся во время своей земной жизни. Обыкновенно же хоронят и лишь набрасывают груду камней над могилой, чтобы шакалы не вытащили тела. Просто живут и просто умирают здесь люди; через десятка [215] два-три лет не остается даже признака могилы... Был человек, и нет его — и только.

На высоте небольшой скалы виднеются развалины какой-то крепостцы, когда-то гордо возвышавшейся над окрестностями, а в настоящее время своими полуразрушенными башнями и осыпавшимися стенами производящая особенное унылое впечатление, как бы служа наглядным доказательством, что ничего не вечно на земле и что все, созданное руками людей, с течением времени подвергается обязательному и неизбежному разрушению.

По левому горному склону, громко журча, несутся по арыку воды какой-то незначительной реки, отведенные где-то далеко вверх по течению. От этой водяной магистрали проведена целая сеть маленьких арыков, питающих своею водою поля, лежащие по лощине.

Пограничный пост Кайне-Касыр, расположенный при въезде в аул того же имени, представляет ту отличительную особенность относительно остальных постов, что, кроме казармы нижних чинов и дома офицера, здесь же устроено для надобностей пограничной стражи лазаретное отделение, при котором живет младший бригадный врач, а также имеется полный штат фельдшеров и лазаретных служителей.

Кайне-Касырское лазаретное отделение Закаспийской бригады устроено в 1900 году и помещается в специально выстроенном для него здании, рядом с которым построен особый дом для врача. Отделение приспособлено на 15 больничных мест для нижних чинов и 2 для офицеров, но величина здания вполне свободно допускает и увеличение количества мест в случае необходимости. Общий наружный вид здания с первого же взгляда указывает на его назначение. Громадный дом с большими окнами, построенный у подошвы горного склона, представляет резкий контраст с беспорядочно разбросанными по долине низкими глинобитными саклями туркмен. Внутри здания широкий светлый коридор, специально устроенный для прогулки больных, ведет в палаты, которые расположены по обеим его сторонам. Полы, двери, окна все блестит, указывая на тот замечательный порядок, который установлен в лазарете. Несколько больных в синих холщевых халатах стоят около своих коек, внимательно прислушиваясь к словам врача, делающего подробный доклад о каждом генералу, интересующемуся малейшею мелочью [216] солдатского обихода, а потому и относящемуся особенно внимательно к больным.

«Больше всего маляриков, ваше превосходительство, а затем с различными механическими повреждениями», — слышится нам спокойный голос врача, в то время, как мы осматриваем одну палату за другою и останавливаемся в операционной комнате...

«А обращаются к вам туркмены за медицинскою помощью?» — задает вопрос генерал, быстро окидывая все замечающим взглядом обстановку операционной.

«Постоянно обращаются и вообще с большою верою относятся к русскому лечению. Не только я, но и все мои фельдшера постоянно осаждаются больными, среди которых в особенности много встречается больных различными глазными болезнями... Яркий свет солнца, жара, вызывающая обильную испарину, и едкая пыль являются причинами очень многих болезней; к этому нужно добавить и то обстоятельство, что за медицинскою помощью туркмены ко мне в лазарет приходят с самыми застарелыми формами болезни, сплошь и рядом попробовав получить облегчение применением целого ряда туземных средств. Жаль, что на такие пункты у нас недостаточно обращается внимания, конечно, благодаря отсутствию денежных средств, а правду сказать, учреждение глазных амбулаторий в некоторых пунктах Закаспийской области было бы благодеянием для туземного населения... Иногда просто в ужас приходишь, когда видишь больного, уже побывавшего в руках туземных знахарей и попробовавшего их лечение. Ведь у них засыпать глаза купоросом или чем-нибудь вроде этого — дело обыкновенное. Их знахари выбирают различные травы, корни, минералы и употребляют их, за исключением некоторых, действие которых им хорошо известно, без всякой системы. Что под руку попалось, то и отпустят больному. Одно нужно сказать; различные виды накожных болезней и порезы они лечат изумительно. По отношению первых ими употребляется какой-то минеральный порошок, имеющий большую долю серы в своем составе. Порошок этот смешивается с маслом и растирается в ступке до густоты клейстера и тогда им намазываются пораженные места... Парши, чесотки таким образом излечиваются в какую-нибудь неделю. По отношению же порезов и других механических повреждений единственным лекарством служит корень какого-то растения... [217] Да вот, кстати, я его вам могу показать, и у меня есть несколько корней — один знакомый туркмен принес...» И доктор быстро направился в другую сторону к одному из шкафов, откуда вынул довольно большой корень красно-синеватого цвета, толщиною до полувершка.

«Я сам пробовал им лечить и действительно получаются блестящие результаты... Заживление всяких ран происходит при его употреблении замечательно быстро, и, кроме того, нужно сказать, что он имеет антисептическое свойство...»

Проведя целый день в Кайне-Касыре, частью в квартире доктора, а частью у местного командира отряда, мы рано на заре тронулись дальше, по направлению к горе Арвазу, выделявшейся среди горного хребта и давно показавшейся на краю горизонта. До поста Дайне, находящегося около аула того же имени, мы проехали расстояние в несколько верст совершенно незаметно. Места здесь имели совершенно одинаковый характер широкой долины, засеянной различными видами зернового хлеба, кунжута и риса. Развалины персидской крепости Кайне-Касыра быстро исчезли из наших глаз. Кони наши шли крупною рысью, дробно выбивая подковами по твердому грунту наезжаной дороги.

«Не правда ли, как странны здешние места по всему Закаспию? — каждая даже маленькая долина, где есть вода, отличается хорошей растительностью, а подниметесь из нее вверх на плоскогорье, так снова все совершенно мертво», — сказал один из наших спутников, указывая на поднимавшиеся по сторонам голые, пустынные холмы. Вдали, между тем, виднелись уже горные хребты, покрытые темными пятнами зелени — это арчевые леса, покрывающие вершины гор. Арча или горный кипарис принадлежит к породе хвойных деревьев. Заросли его встречаются почти по всей Закаспийской области, но особенно его много в этой части Копет-Дага. Вышиною не более 3-х сажен, дерево это достигает до одного аршина толщины у корня и в то же время очень быстро утончается к верхушке. При большой твердости, оно очень узловато. Вследствие недостатка древесных пород его употребляют на постройки, но чистой отделке оно не поддается. Туземное население, кроме употребления арчи для своих надобностей, занимается также выжиганием из него углей и добыванием смолистого вещества, вроде дегтя.

Отдохнув на посту Дайне и переменив лошадей, мы длинною вереницею вытянулись по горной тропе, начав подниматься по [218] склону горы, лежащей перед Арвазом. Медленно, шаг за шагом, двигались привычные кони в гору.

Подъем становился все круче и круче. С левой стороны перед нашими глазами виднелось ущелье, по краю которого, прихотливо извиваясь, пролегала конная тропа, по которой мы ехали. Часа через два с половиной начался спуск с первой горы, а затем и подъем на гору Арваз, темной шапкой видневшуюся перед нашими глазами. Заря между тем уже догорала и за нею непосредственно, как бы разом, упала на землю темнота. Яркие блестящие звезды выделялись на темном фоне неба, которое казалось огромным куполом, высоко поднимавшимся над нами. Местами подъем был так крут, что приходилось слезать с лошадей и двигаться вперед, держась за седельное стремя или за хвост своего коня. Сбоку темнела какая-то темная, страшная бездна, по самому краю которой уверенным шагом подвигались наши кони, лишь порою на минуту останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Мы были уже на высоте 7,000 футов. Невольно каждый чувствовал какое-то угнетенное состояние при взгляде на темную полосу, которой обозначалось ущелье. Где-то далеко внизу виднелся неясный, светящейся темною точкою, огонек разложенного пастухами-туркменами костра.

«Не правда-ли, чувствуешь себя как-то неприятно над этою бездною, в особенности не на своих, а на чужих ногах»? — обратился ко мне притихнувший на время доктор...

«Это вы верно говорите», послышался в ответ откуда-то из темноты спокойно уверенный голос местного командира отряда, ротмистра N... «Все, конечно, зависит от привычки... Проедете несколько раз и даже перестанете видеть эти пропасти — они уже тогда не кажутся такими глубокими... Когда ездить в неделю раза два по этому подъему на Арваз, так и гора не кажется высокою. Дорога тогда как будто делается короче. Кто не привык к таким путешествиям, тот, конечно, чувствует себя неважно. Но, правду сказать, опасности особенной ведь нет. Здесь неприятно ездить после дождей, тогда, действительно, даже страшновато; поскользнется конь и тогда пиши пропало; костей не соберешь, потому что скользко, да и земля может каждую минуту осыпаться. Недавно верблюд тут один оступился и скатился вниз. Конечно, от него котлетка лишь осталась. Ведь схватиться не за что, то покатость, то отвесная стена в несколько десятков сажен высоты. Недавно один офицер проезжал по этой тропе, [219] так, верите ли, слез с лошади, завязал себе глаза и его все время двое солдат под руки вели. Страшно боялся, а храбрый человек, на войне был. Только с этим страхом высоты ничего не поделаешь. Нервы не выдерживают у многих».

Вдали, на соседнем хребте появилась какая-то полоса света, а через час с небольшим езды мы увидели уже яркое пламя огня, освещавшее горизонт.

«Ишь ты, лес горит, должно быть туркмены подожгли нечаянно», как бы отвечая на наш вопрос, сказал ротмистр. «Здешние лесные пожары уничтожают массу арчевых лесов и главное, что раз загорится, так покуда не сгорит все на известной площади, пожар не прекращается. Бывает, большие участки выгорают — по несколько дней горит. Главное, сушь страшная, да и сама по себе арча горит как порох».

Пожар между тем разгорался все больше и больше. Легкий ветерок раздувал пламя, быстро бежавшее по ветру. Казалось, что вдали извивался какой-то огненный змей, разбрасывая вокруг себя целые снопы искр. В воздухе слышался запах гари и несмотря на то, что лес горел в нескольких верстах от нас, мы чувствовали теплоту огня. Картина пожара была своеобразно красива.

«Много теперь выгорит леса!» — с сокрушением вздохнул ротмистр. «Пока весь хребет этот не обгорит — пожар не остановится. Вероятно жгли уголь или костер развели, а то и прямо так, здорово живешь, кто поджег. У кочевника-туркмена прямо какая-то природная антипатия к растительности. Он, мне кажется, рад бы был уничтожить все здешние леса, если бы не охранение их администрацией области. Ведь надо вам сказать, что на охранение растительности в области еще не очень давно не обращалось никакого внимания и лишь генерал-адъютантом Куропаткиным, во время бытности его начальником Закаспийской области, приняты были меры к охранению лесов и зарослей в крае. Теперь обращаются с лесом более бережно, чем прежде... На нашей стороне и пожары бывают относительно редко, а на персидской, так там постоянно. Ведь все лесные площади в настоящее время приведены в известность и ими заведует администрация, без разрешения которой порубки запрещаются. Кроме того, еще установлен особый попенный сбор, который уплачивается каждым за срубленное дерево... Затем, были изданы правила об обязательном насаждении деревьев по всем [220] арыкам области. И правду сказать, прошло всего 8–10 лет, а уже много мест в крае, недавно голых пустынь, превращено в целые площади зарослей всевозможных деревьев и растений».

Между тем, постепенно поднимаясь, мы достигли вершины Арваза, покрытой целым лесом арчевых зарослей, достигавших значительных размеров. Масса старых арчей, вырванных с корнями ветром, валялись по всем направлениям, сплетаясь своими ветвями и представляя собою основательные преграды... Порою, с треском ломая эти сухие ветви, через нашу тропу перескакивали какие-то животные и исчезали во мраке ночи. Испуганные неожиданным шумом кони, пугливо прядая ушами, на мгновение останавливались, всматриваясь в темноту, и как будто убедившись, что нет никакой опасности, трогались дальше снова, уверенно направляясь по извилистой тропе. Спуск вниз был и для лошадей, и для всадников гораздо неприятнее подъема. Все время отваливаясь на круп, чтобы освободить перед лошади, медленно сползали мы с горы, внимательно всматриваясь в дорогу и с нетерпением ожидая, когда наконец покажется, так долго нами ожидаемый, приветливо блестящий в темноте, огонек Арвазского поста. Яркость звезд между тем увеличивалась и их бледный мерцающий свет освещал весь небесный купол, имевший темно-синий тон.

Спустившись еще немного по склону и сделав два-три поворота, мы остановились среди седловины, в которой, закрытый со всех сторон горами, расположился Арвазский пост. Последний пока помещался временно в просторной, светлой землянке, невдалеке от родника, в нескольких саженях от которого уже спешно строится новая кирпичная казарма для этого поста. Раскинувшись на солдатских кроватях и отдыхая от знойных ночей, проведенных раньше, мы все моментально погрузились в глубокий сон...

Д. Н. Логофет.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: По Каспийскому морю и Персидской границе. (Путевые очерки по Средней Азии) // Военный сборник, № 8. 1903

© текст - Логофет Д. Н. 1903
© сетевая версия - Thietmar. 2012
© OCR - A-U-L. www.a-u-l.narod.ru. 2012
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Военный сборник. 1903