ИЗ БОЕВЫХ ВОСПОМИНАНИЙ

Рассказ куринца.

Ряд беспрерывных битв, длившихся около шестидесяти лет в разных уголках Кавказа, поглотив лучшие боевые силы армии, дал, наконец, результаты, выразившиеся в экспедиции 1859-го года. Год этот служил как бы последнею агониею владычества в горах имамата: он нанес ему решительный удар движением трех отрядов, одного из Чечни, под начальством генерала графа Евдокимова — в Ведень, бывший резиденциею Шамиля; другого — со стороны Дагестана, под начальством генерала барона Врангеля, и третьего, лезгинского, под начальством генерала князя Меликова — к Гунибу. План общих движений был предначертан бывшим главнокомандующим кавказскою армиею, князем Барятинским, сначала посетившим наш чеченский отряд, потом — дагестанский.

Но прежде, чем познакомить читателя, хотя в общих чертах, с действием и боевыми отличиями в 1859-м году чеченского отряда вообще, а куринцев в частности, я хочу передать характеристику того горца, с которым нам приходилось и дружить, и резаться. Житель гор, как раб традиций, горд, мстителен, коварен и низок [52] систематически; он не лишен природных умственных способностей, но способности эти получили у него фальшивое направление при той обстановке, в которой он развивался. Покорив, так сказать, две стихии — лес и горы, он вместе с тем, приобрел неограниченную власть над женщиной — вот, может быть, причина его гордости. Сын свободы, равенства, он не терпел обиды,— вот источник мщения — которое, под влиянием условных обстоятельств, получало тот или другой характер. Коварство и низость порождались в нем недостатком умственного и нравственного развития. За оскорбления горец не только имел право, но даже был обязан мстить убийством, воровством, фискальством: он шел к цели, не разбирая средств. Неумолимая жестокость в отмщении за обиду или смерть своего родственника, хотя бы и во время перестрелки с русскими, была даже в обычае. Жестокость обычая этого испытали наши пленные. Все это не подвергалось никакому контролю при том взгляде на вещи, какой имели Шамиль и его предместники: Кази-мулла и Гамзат-бек. С таким- то человеком — вернее зверем приходилось стоять лицом к лицу куринцу,— да, вероятно, случалось это испытывать более или менее и каждому старому кавказцу. С тем же вместе, как власть Шамиля упрочилась в горах совершенно с характером безусловного деспотизма, он начал развивать в населении газават (войну против неверных), возбудив этим горцев до фанатизма — что дало ему возможность возвыситься до той славы, которая окружала его со всеми атрибутами положения имама в 1840-х годах. Здесь сила фанатического учения дала нам почувствовать себя более, чем когда-либо: экспедиция графа Граббе в 1842-м г., князя Воронцова в 1845-м г., семь взятых в Дагестане наших укреплений, от 1840-го до 1845-го [53] г., давших Шамилю громадное, сравнительно, количество материальных боевых средств, и сотни убитых на месте и пленных, из числа которых были взяты живыми только 40 офицеров 1 и до двухсот солдат-ремесленников,— возвели молодого имама до апогея его боевой славы: нравственно он был силен; горцы видели в нем человека, обладающего сверхъестественными качествами.

С таким неприятелем приходилось сталкиваться куринцу-солдату чуть ли не каждый день; но, воспитанный в бою, делавший правильную оценку каждому движению, каждому шагу своего противника, он не давался в обман, выработав в себе убеждение, что недоверчивость к мирному, осторожность с непокорным — лучшее средство избежать неожиданности и не платить за малейший промах собственною же головою. Одним словом, наш солдат-партизан, сообразив характер кавказской войны, усвоил себе манеру горца и часто поражал его добытым опытом его же собственным оружием и в нравственном, и в буквальном отношении. Сметливость кавказца решила, что [54] другого поведения с горцем не могло быть: святость трактатов, обязательство условий для него не существовали вследствие того коварства, которое служило продуктом его нравственной испорченности; искренность он отвергал в принципе и всегда верил в возможность измены, чем и пользовался при первом удобном случае. Солдат инстинктивно узнавал мысль своего начальника, сам работал головой, и физический труд походной жизни служил ему отдыхом от умственных занятий; он рассуждал, соображал, применялся к местности в данный момент и делал выводы о причинах удачи или неудачи в известной стычке с горцами. Таков был и куринец. Но типичность эта, покончив с честью свое святое дело, хотя и не исчезла совершенно, но переродилась уже, оставив о себе молодому поколению одно лишь воспоминание на страницах летописи кавказских войн и те вещественные боевые отличия и трофеи, добытые ценою крови, которые составляют гордость куринского полка в наше время. Мир праху вашему, убитые! Честь живым, увековечившим славу куринцев!

Отступление это от нити моего рассказа, хотя и не составляет задачи настоящей заметки, но, для большей рельефности характера двух боровшихся сторон, я хотел показать читателю — кто дрался и с кем дрался. Теперь возвращусь к экспедиции 1859-го года, как последней на Кавказе, где куринцы, как всегда, так и на этот раз, принимали деятельное участие, дававшее им право на занятие завидной роли в рядах кавказцев.

Штаб полка нашего был расположен с 1844-го по 1859-й год в кр. Воздвиженской. Что сделали куринцы в период этого времени — скажет со временем историк. В декабре же месяце 1858-го года, между нами, [55] солдатами, разнесся темный слух о предстоящем куда-то походе. Готовиться к походу куринцу не нужно было: он готов всегда и, по первому барабанному бою, приветствовал уже своего ротного командира — “здравия желаем!” Наконец, спустя немного времени, отдано приказание, что в поход назначены 1-й, 4-й и 5-й батальоны нашего полка, которым командовал тогда флигель-адъютант Его Величества, полковник Чертков 2, общий наш любимец и любивший нас. В конце декабря выступление было объявлено, и мы, под командою нашего боевого командира полка, тронулись по направлению к шалинской поляне, знакомой куринцам с 1850-го года, по делу, молодецки оконченному ими при взятии канавы, укрепленной Шамилем для преграждения пути нам дальше в горы. На шалинской поляне мы заняли позицию, по-видимому чего-то или кого-то ожидая; развели костры, приготовили кашу и, выпив обычную чарку спирта, занялись устройством мест для ночлега. В тот же день к нам подошли батальоны кабардинцев, тенгинцев, виленцев, белостокцев и сотен 7-мь линейных казаков; артиллерии также было достаточно. Здесь настала встреча кунаков 3, пошло угощение; на линейку вышли песенники и, под звуки тулумбаса и заливавшегося кларнета, слышалось с одной стороны:

Люблю я гусарика

Люблю молодого., [56]

и проч., или — с другой — весьма характеристичная песня, написанная хотя и не полковым поэтом, но тем не менее прочувствованная куринцами:

Пей, друзья, покамест пьется.

Горе в жизни забывай:

Так уж искони ведется;

Пей — ума не пропивай.

Завтра, может быть, с зарею,

Нас в носилках понесут 4...

__________

Наконец, все замолкло, солдатики разошлись: кто — отдохнуть. кто — поделиться с товарищем впечатлениями дня. На другой день, с рассветом, отряд наш, в полном своем составе, под начальством прибывшего генерала графа Евдокимова, направился к басскому ущелью, при входе в которое расположился снова, устроил вагенбург, достаточно укрепленный, для склада провианта и запасных боевых снарядов и, пробыв здесь до 1-го января 1859-го г., тронулся в боевом порядке в Таузень, где на поляне была устроена неприятелем сильная позиция,— которая была взята без особенной потери с нашей стороны. На поляне этой мы принялись за устройство укрепления, названного Таузень, теперь упраздненного.

Здесь попрошу читателя не забыть, что настоящую мою заметку я пишу, как солдат, незнакомый с распоряжениями высшей сферы и не имея под рукою официальных данных относительно численного состава нашего отряда: [57] я делюсь только тем, что знаю, что видел, что прочувствовал.

Устроившись в Таузене, как требовали того условия военного времени, и оставив в нем достаточный гарнизон, мы, 6-го февраля, двинулись к Веденю по дороге весьма затруднявшей путь обозу и артиллерии: подъемы и спуски были чрезвычайно круты, грунт глинистый, липкий, утомлявший на каждом шагу, как людей, так и животных; много лошадей пало. Приходилось и здесь обратиться к силам и ловкости солдата. Кроме того, от Таузеня до аула Алистанжи (7 верст) был сплошной вековой лес,— рубили просеки, изредка перестреливаясь с горцами; я говорю изредка потому, что все силы Шамиля, при 6-ти орудиях, были уже стянуты на Веденскую поляну, расположившись на ней в оборонительном положении, выбрав более удобные местности.

Хотя и утомленные донельзя, мы все-таки подвигались вперед и, поднявшись на последнюю возвышенность, открывавшую нам весьма живописный вид, с оттенком дикого характера, на поляну Веденя, глазам нашим представилась следующая панорама: прямо против нас — продольная поляна, в квадрате верст пять; на месте нашего укрепления Ведень стоял аул, составлявший как бы предместье резиденции имама, удаленной на юг, к ущелью между двух гор: Чермой-Лам и Ляни-Корт; к востоку, по правую сторону правого притока р. Хулхулау, виднелся аул Дышны-Ведень; самая поляна, замыкавшаяся к аулу Хорачою горами Ляни-Корт и Гиз-Гин, была усыпана скопищами Шамиля. Убеленные снегом вершины гор, расположенные кругом Веденской поляны, могли быть единственными безмолвными свидетелями той последней схватки, которая предстояла нам в этот день. Направо от нас, сливаясь [58] горизонтом, тянулся кряж чермоевской горы; налево, параллельно этому последнему кряжу, начиная от аула Дышны-Ведень и упираясь в хулхулауское ущелье, расположена возвышенность Деки-чу-Дук. Вокруг все было тихо, все ожидало кровавой развязки при встрече нашего отряда с пехотой и кавалерией, подготовленными Шамилем для приема нас 5. Было 10 часов утра; день пасмурный, солнышко не показывалось; этого начала жизненной силы и энергии мы не видели со времени выступления нашего в поход.

Шамиль ожидал нас с того пункта, где показались мы, т. е. со стороны Таузеня; между тем, наш граф Евдокимов — старый кавказец и опытный в делах с горцами — в виду возможности избежать большой потери людей, обманул Шамиля и на этот раз: отвлекая неприятеля от задуманного им плана, он двинул на Веденскую поляну вперед одних только казаков и милицию,— пехота же осталась на прежней своей позиции, любуясь завязавшейся перестрелкой. Тем же временем, когда мы переходили расстояние от Таузеня до Веденя. граф Евдокимов еще в ночь направил колонну генерала Баженова от Алистанжи на Чермой-Лам, а оттуда на гору Ляни-Корт, у подножия которой был расположен укрепленный аул Ведень, где находился и сам Шамиль, с сыном своим Кази-Магомою. Колонна генерала Баженова, испытав трудности перехода этого, исполнила задачу графа Евдокимова блестящим образом и неожиданно для неприятеля показалась, к часам 11-ти утра, на самой высокой точке ляни-кортской горы, будучи, по местности, совершенно отрезанною от главной колонны. Вследствие этой демонстрации, Шамиль изменил тактику: к вечеру того же дня направил два орудия, под [59] командою любимца своего — мюрида Кази-Магомы Мамаева 6, и под прикрытием тавлинцев до 1000-чи человек, с четырьмя наибами, при значках, на Деки-чу-Дук, с целью беспокоить нас с той стороны. В то время, когда граф Евдокимов заметил колонну генерала Баженова на горе Ляни-Корт, мы получили приказание — спускаться к Веденской поляне, где перестрелка казаков с горцами принимала характер более серьезный. Опустившись с горы и перейдя левый приток р. Хулхулау, колонна наша расположилась в занятом почти без боя ауле, составлявшем, как я выше сказал, предместье укрепленного аула Веденя. Отсюда мы послали в аул Шамиля несколько орудийных выстрелов, и тем закончили день 6-го февраля. Шамиль между тем не дремал: работы в ауле шли целую ночь по укреплению валов, устройству батарей и редутов. Приведя план свой к концу, Шамиль, вслед за партией, направленной им на Деки-чу-Дук, отправился сам, поручив защиту Веденя сыну своему Кази-Магоме. Шамиль устроил временное пребывание свое в ауле Эрсеное, откуда и делал распоряжения.

На другой день, 7-го февраля, с первыми лучами восходящего солнца, мы были уже на ногах, стряхнули с себя таузенскую грязь и ободрились духом. Устроили с комфортом свой бивак и расположены были думать, что мы пришли не "в чужой монастырь". Игривое расположение духа явилось у нас вследствие прекрасного утра, обещавшего теплую, хорошую погоду на целый день. Скопища Шамиля, сновавшие по окрестным высотам, перестреливаясь с нами, только возбуждали остроты солдат и развлекали однообразность нашей походной обстановки. Все по-видимому [60] принимало мирный характер, исходной точкой которого в перспективе нам представлялся маститый Шамиль у ставки графа Евдокимова, приносящий покорность, —хотя многие из нас, старые куринцы, и недовольны были таким окончанием .экспедиции: нам хотелось подраться здесь — в центре злобы и коварства, присущих кавказскому горцу-фанатику. День прошел легко, покойно; занимались только выбором позиций и распределением частей войск занять их. Куринцы на этот раз оставлены были у ставки графа.

8-го февраля — день знаменательный в истории полка — с раннею зарею, мы были пробуждены орудийными выстрелами со стороны неприятеля, с деки-чу-дукских высот,— выстрелами из тех двух орудий, которые Шамилем направлены туда с тысячною партиею в ночь с 6-го на 7-е февраля. Выстрелы эти наносили нам, куринцам, весьма чувствительный вред, выхватив из рядов наших ядрами несколько жертв людей и животных. Мы всполошились и чего-то ожидали.

Здесь я сделаю маленькое отступление. Деки-чу-Дук, высшей точкой которого служит Гамер-Корт, с востока на запад тянется верст 6-7, представляя склоны с севера и юга поросшие лесом; вышину его можно определить футов в 1,700, с покатостью до 40°; с южной стороны — наша позиция отделяется от Веденской поляны глубоким оврагом с обрывистыми берегами, в которых протекает небольшая речка Хулхулау (правый приток); ширина оврага футов 200. Гамер-Корт, будучи по правую сторону Хулхулау, совершенно командует левым ее берегом, переходящим в равнину, на которой расположена была наша колонна менее, чем в расстоянии неприятельского орудийного выстрела. Одним словом, для гамер-кортских выстрелов служили мишенью мы, хотя, [61] тем не менее, испытывали тоже ощущение и другие колонны — от 4-х орудий, оставленных Шамилем в ауле Ведене и в устроенных им редутах. Но, как бы то ни было, каждый заботился о себе, и мы все свое внимание обратили в сторону Гамер-Корта, где была устроена батарея Шамиля.

Часов в 9-ть утра, мы заметили командира нашего, полковника Черткова, направлявшегося к нам от графа Евдокимова. Мы обрадовались случаю — как видеть около себя близко нашего любимца, так и тому, что, с приходом его, положение наше изменится,— и не ошиблись в этом, как и всегда. “4-й и 5-й батальоны, в ружье!" раздалась команда нашего отца-командира. Но мы были уже готовы и сообразили. что ожидает нас. Кровь закипела, забилось сердце чаще, мы перестали принадлежать себе... “С Богом, на штурм Гамер-Корта! Будьте молодцами!” слышалось нам вслед, и мы, как бешеные, мчались уже к обрыву. Пробегая поляну на расстоянии версты, мы видели, как навстречу нам спускалась неприятельская пехота и, расположившись на полугоре, за деревьями, выжидала нас. Над головами нашими просвистела картечь,— мы были на дне речки и рвались на штурм. Минута была решительная, момент дорог! Неприятельские винтовки метили верно шагов на 150—200, разделявших нас. Два наших залпа остановили натиск противника; глубина оврага, скрывшая нас от оставшихся в лагере на позиции, была полна порохового дыма, резавшего нам глаза; над нами темно; мы ничего не видели кругом и с криком ,,ура!" рванулись вперед... Непоколебимость солдат наших изумительна: помня командирское слово, они, действительно, были молодцами; через 10-ть минут на Гамер-Корте мы стали твердою ногою. Заиграли горнисты, запели песенники, мы вздохнули, [62] и глазам нашим представилась следующая картина: в перспективе виднелись горы и горы; направо, верстах в 6-ти, аул Эрсеной; налево, верст 5-ть, расстилался в полугоре аул Агшпатой; на вершине Эрсеной-Корта — сам Шамиль, окруженный небольшою толпою приближенных; партия рассеялась; орудий нет, не видно, хотя мы и зорко присматривались к ним. В общем же, колорит, поистине, был жалкий, возбуждавший скорее сожаление, чем восторг.

Флигель-адъютант полковник Чертков, тут же, на месте, благодарил нас за такое славное, молодецкое дело, стоившее нам, кроме 3-х убитых рядовых, ранеными — 3-х офицеров 7 и 27-мь низших чинов.

Занявшись на Гамер-Корте 8 устройством на скорую руку двух редутов и оставив в них по одной роте, мы возвратились в лагерь, будучи вполне уверены, что теперь мы обеспечены.

При партии в тысячу человек, с двумя орудиями, Шамиль не хотел верить в возможность взятия деки-чу-дукских высот. Четырех своих наибов, отступивших пред нашими двумя батальонами на местности, дававшей им силу большую против нас в десять раз, Шамиль прогнал, сорвав с них предварительно собственными руками медали и знаки отличий, заслуженные ими в прежнее время. Сам же имам, к вечеру того же дня, переехал из аула Эрсеноя в аул Гуни, расположенный в 12-ти верстах от Веденя Потеряв Гамер-Корт, как весьма сильную позицию, Шамиль в Гуни оставался недолго — одну неделю; затем, сделав распоряжения к обороне аула Ведень, отправился в Дарго, потом на гору Ичичала — в Гумбете, [63] наконец, в конце июля, направил путь на Гуниб, куда взял и семейство свое.

Теперь все внимание графа Евдокимова было обращено на взятие укрепленного аула: начались саперные работы, вели траншеи и, между делом, отражали нападения неприятеля, оставленного в Ведене под начальством сына Шамиля, Кази-Магомы. Но порешить и с этим врагом мы надеялись: нам только нужно было время для подвозки провианта и боевых снарядов.

Между тем, 10-го марта, было заложение укрепленной штаб-квартиры куринского полка на месте, обнесенного ныне каменною стеною, укрепления Ведень.

С 18-го марта, граф Евдокимов повел осаду более усиленно, а 1-го апреля Ведень пал под штурмом пехоты, в числе которой куринцы также составляли отдельную боевую единицу. В разоренном ауле, кроме слишком двухсот неприятельских трупов, обезображенных гранатами, ядрами и частью убитых пулями, мы ничего и никого не нашли: все бежало или раньше, или в момент самого штурма.

В июне месяце отряд наш приводил к покорности мелкие общества и устраивал их экономический быт, бывший жертвою наступательных наших действий.

1-го июля, наш чеченский отряд, оставив часть войск на Веденской поляне у разоренного аула, занял позицию у озера Чорхи-Ам, на горе Зарго, за аулом Хорачаем. В этот день прибыл к нам главнокомандующий армиею, князь Барятинский, для личного распоряжения войсками при наступлении к Гунибу — как со стороны Дагестана. так и со стороны Чечни. В памятный для нас день — 14-го июля — мы прочли приказ по полку флигель-адъютанта полковника Черткова, следующего содержания: [64]

"Храбрые товарищи!"

“За молодецкое дело 4-го и 5-го батальонов, 8-го февраля, я удостоился получить орден св. Георгия Победоносца. Эта лестная награда не мною заслужена,— она пожалована за доблесть славного куринского полка тому, кто поставлен во главе его доверием князя главнокомандующего и милостью Великого нашего Государя. Искренно благодарю вас, храбрые сослуживцы, за доставленное мне счастье носить крест, который есть выражение великих заслуг, и потому, принадлежит вам."

Нет, крест бесспорно принадлежит тому, заслуги которого, выразившиеся мужеством и распорядительностью 8-го февраля, оценены Царем! Мы были в восторге, что на груди нашего храброго командира заблестел Георгий и, под впечатлением такой радости, запели песню:

Пей, друзья, покамест пьется...

и пили до полуночи.

Но ходу общего положения военных дел, нас направили от Чорхи-Ама к Эзень-Аму; затем, мы перешли к озеру форельному, где устроили временное укрепление, под названием Форельного. Отсюда мы ориентировались, в отношении мелких аулов — при приведении их к покорности и к возвращению из трущоб, куда многие семейства скрылись при нашем появлении,— к прежнему месту их жительства.

6-го августа, куринцы, в числе других, участвовали, в присутствии князя главнокомандующего, при заложении укрепления Преображенского. С позиции при Преображенском его сиятельство переехал в дагестанский отряд. 25-го августа взят Гуниб, а с ним и Шамиль стал [65] нашим пленником. Часть отряда нашего осталась для работ вновь заложенного укрепления, часть же куринцев возвратилась в штаб-квартиру — в укрепление Ведень. Здесь нас ожидала новая радость — радость общая целому полку, гордостью которого были теперь 4-й и 5-й батальоны: им даны георгиевские знамена за молодецкий штурм 8-го февраля. В приказе об этом по полку, отданном виновником нашего счастья, полковником Чертковым, говорилось так:

“Высочайшим приказом 3-го августа 1859-го года, Государь Император, в ознаменование Монаршего благоволения, в награду мужества и храбрости, оказанных 4-м и 5-м батальонами куринского полка в делах с горцами в 1858-м и 1859-м годах в большой Чечне, соизволил Всемилостивейше пожаловать им георгиевские знамена с надписью: "за отличие в 1858-м и 1859-м годах в большой Чечне, с сохранением и прежних надписей: 4-му батальону — “за отличие при взятии штурмом Ахульго 22-го августа 1839-го года, а 5-му— "1700 и 1850 г.”

Честь и слава 4-му и 5-му батальонам, заслужившим столь лестную награду за молодецкий штурм деки-чу-дукских высот 8-го февраля 1859-го года!

Вы вправе гордиться, доблестные куринцы, этим новым доказательством милости к вам Государя и заслуг ваших. Поздравляю вас от души и делю с вами радость, общую для всего полка.

Я убежден, братцы, что вы и впредь будете неизменно теми куринцами, какими вас любит Царь и знает вся Россия!"

Вслед за приказом этим, в каждую роту (10 рот), [66] бывшую на штурме, отпущено по 25 рублей серебром. Опять пир горой, опять веселье. Чувство радости, пробудившее в нас сознание, что и мы, в свою очередь, сорвали, так сказать, ветвь пальмы для полного венка славы куринцев, утомило нас окончательно, и нам много, много нужно было времени, чтобы освободиться от чада той самонадеянности, которая уносила нас в мир несбыточных фантазий. Главное — мы желали одного: с честью поддержать ту славу полка, которую, в силу судеб, волею-неволею мы должны будем передать сменившему нас поколению. Впрочем, дух не умирает — он вечно с куринцами!

7-го сентября 1859-го года, приказ, отданный командиром полка, полковником Чертковым, возвестил нам:

“Государь Император, по всеподданнейшему докладу представления главнокомандующего кавказскою армиею, генерал-адъютанта и кавалера князя Барятинского, изволил изъявить Высочайшее соизволение на перемещение штаб-квартиры вверенного мне полка из кр. Воздвиженской в укрепление, построенное при разоренном ауле Ведене, и на присвоение этому укреплению наименования — Ведень.

О таковом Высочайшем соизволении, объявленном в приказе по кавказской армии 6-го июля сего года за № 220-м, по вверенному мне полку объявляю для сведения."

И теперь нельзя было не выпить уже за предстоявшее устройство нашего житья-бытья на обломках разбитого мюридизма, не верившего до того в непобедимую силу «неверных»

С тех пор развивается здесь гражданская, мирная жизнь; и там, где прежде шипели гранаты, свистели пули, унося жертву за жертвой в мир вечности и забвения, в наше время зеленеют пашни, и козы щиплют травку... [67]

Пишущий эти строки, по представлению флигель-адъютанта Черткова, за экспедицию 1859-го года, произведен в прапорщики.

И. П.

Укр. Ведень.


Комментарии

1. Положение пленных офицеров было возмутительное: все они содержались в Дарго в одной большой яме, почти не имели платья и получали весьма скудную пишу, состоявшую из 3-х кукурузных галушек утром и 3-х же - вечером, приготовление которых лежало на обязанности самих же офицеров. Спустя восемь месяцев после плена, офицеры, прорыв из ямы за крепостной вал тоннель, бежали; но, за исключением 7-ми, были пойманы, испытав, конечно, худшую еще долю, длившуюся, впрочем, весьма недолго: через неделю, 33 человека были казнены по распоряжению Шамиля его мюридами,— одни расстреляны, другим огрубили головы. Такая месть за желание свободы совершенно характеризует и нацию, и представителя ее. Но отбросим тяжелые впечатления, возбудившие воспоминания прошлых лет,— лет не войны, имеющей цели покорения, а резни, поставившей себе задачею истребление друг друга. Авт.

2. Ныне командующий войсками киевского военного округа. Ред.

3. Знакомство, например, роты куринцев с ротой кабардинцев, длившееся десятки лет. Такое ,,куначество” имело свою хорошую сторону в прежнее боевое время, хотя, тем не менее, было разорительно для рот. Авт.

Куначество рот подробно описано г. Волконским в статье его «1858 год в Чечне», помещенной в III т. “Кавказского Сборника.” Ред.

4. Песню эту я хотел изложить полностью, но сам не помню ее; старых же куринцев, которые по-прежнему пели бы и пили, в полку уже нет. Авт.

5. По сведениям, добытым в наше время, у Шамиля было собрано в Ведене до 7 т. тавлинцев и ичкеринцев. Авт.

6. Ныне юнкер милиции, переводчик. Авт.

7. Подпоручик Сланский, прапорщики: Рещиков 3-й и Дворецкий. Авт.

8. Гамер-Корт — самая высшая точка на деви-чу-дукских высотах. На Гамер-Корте была устроена Шамилем батарея, сбитая 8 го февраля. Авт.

Текст воспроизведен по изданию: Из боевых воспоминаний. Рассказ куринца // Кавказский сборник, Том 4. 1879

© текст - И. П. 1879
© сетевая версия - Тhietmar. 2020
©
OCR - Валерий. 2020
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Кавказский сборник. 1879