ФАДЕЕВ Р. А.

ПИСЬМА С КАВКАЗА

ПИСЬМО ТРИНАДЦАТОЕ

Россия относится к Азии совсем иначе, чем западные народы. Азиатские дела для нас — не роскошь, не прихоть, происходящая от избытка сил, не удовлетворение той или другой исключительной цели, как торговля, политическое влияние и пр.; для нас они — дела русские, обойти которые нам нет никакой возможности. У России, как у Януса, два лица; одно обращено к Европе, другое — к Азии. Мы не создавали себе такого положения, мы родились государством, сросшимся одинаково с Европой и с Азией. Англия владеет [410] Индией потому только, что ей случилось нечаянно захватить эту страну; без Индии она будет все той же Англией, ее острову не грозит ни на волос опасности от каких бы то ни было событий в Азии. Для России же результат перелома, начинающегося на этом материке, составляет жизненный вопрос. Судьба народов, живущих вдоль нашей безмерной южной границы, от Черного моря до Тихого океана, есть наше личное дело. В своем нынешнем состоянии эти народы не могут иметь значительное влияние на наши дела и сами по себе всегда оставались бы ничтожными; но как спутники чуждого могущества они могут, по своему географическому положению, получить великую для нас важность. По мере того, как падает автономия азиатских государств, державшаяся до сих пор только отчуждением и замкнутостью, европейские влияния приобретают там значение, с которым надобно считаться больше, чем с местными правительствами. Европейцы располагают союзными им государствами Азии, как в прошлом веке соседи располагали Польшей, с той разницей, что всегдашняя анархия делала Польшу бессильным орудием в руках того, кто ею повелевал, между тем как азиатский деспотизм, хотя несостоятельный для действительного управления, тем не менее располагает материальными средствами страны. Когда европейцы налагают руку на такое правительство, они становятся неограниченными повелителями государства, могут организовать его силы на его же счет и распоряжаться ими произвольно. Подобный протекторат составляет неотвратимую участь всех туземных государств Азии; в нем заключается первый фазис, первоначальная форма обладания Европы над этой частью света: надо быть слепым, чтоб этого не видеть. Всякое европейское влияние в азиатском владении, становясь первенствующим, необходимо принимает такой характер. Нынешние восточные правительства, выдвинутые внезапно и против воли из прежнего замкнутого положения, очутившись неизвестно как в соседстве европейцев, ненавидимые массами, всегда дрожащие перед несколькими претендентами, вынуждены по своему бессилию стать на чью-либо сторону, принять чью-либо опору [411] против внешних и внутренних опасностей. Европейский союзник не может положиться на добрую волю сераля, поминутно раздираемого интригами, и чтобы закрепить за собой союзное правительство, должен обставить его своими людьми, т.е. взять его под опеку, которая, усиливаясь по необходимости с каждым днем, обращает союзника в данника. Последние государства Азии, сохранявшие доселе наружную самостоятельность, начинают видимо клониться к положению европейских вассалов. Персия, Афганистан и Китай находятся накануне полного вассальства; та же участь постигнет неизбежно и скоро государства Средней Азии, с какой бы стороны ни пришло господство. По всей вероятности, обширные восточные царства, устоявшие до сих пор, распадутся на наших глазах: распадение только ускорит порабощение их в Европе. Западные могущества, утвердившись в Азии, не могут остановиться на полпути и ограничить свое господство, — прямое или косвенное, в сущности это все равно, — какой-либо определенной чертой. Беспрестанные перевороты у соседей поневоле вызывают вмешательство в их дела, для предупреждения опасностей на своей границе; а эфемерные азиатские владения рассыпаются от первого прикосновения европейцев, как карточные домики, и опеку приходится распространять все дальше. Уже в двадцатых годах, кончив войну с марратами, англичане зарекались идти дальше; и однако ж теперь протекторат их простирается до Герата и Балха; Афганистан и Персия интересуют их больше, чем Дания и Италия. В нынешнее время к английскому влиянию в Азии начинает присоединяться французское. Не говоря о Китае и Кохинхине, кто не помнит сирийских событий? На тот раз ревность Англии остановила французские планы.

Она же мешает развитию полной деятельности международной Суэцкой компании, которая, как все знают, есть предприятие чисто французское со всеми задними мыслями Сирийской экспедиции. Соперничество двух морских держав имеет серьезный характер, пока спор у них идет с глазу на глаз. Однако ж, когда пойдет дело о нас, русских, о наших интересах, можно быть уверенными, что Франция и [412] Англия будут согласны в своих видах в Азии, как и в Европе.

Каждая из них лучше сделает десять уступок другой, чем единую уступку нам. Нельзя не сказать, что, со своей точки зрения, они в этом случае не совсем неправы. Не говоря уже о племенном общественном религиозном несходстве нашем с Европой, заставляющем ее смотреть на нас как на чуждый и не совсем понятный для нее мир, но самые последствия успеха в восточных делах неравны для обеих сторон. Захваты на востоке могут быть очень полезны для Англии и Франции в разных отношениях; но они не усиливают могущество метрополии в Европе, напротив, скорее развлекают его; эти владения всегда остаются чуждой страной для господствующего народа, никогда не могут служить для него источником новых сил. Напротив, наши приобретения, совершаемые у пределов самого тела империи, через несколько времени срастаются с ним и непосредственно приращают его могущество. Завоевание Пенджаба нисколько не усилило Англию в нашей части света; завоевание Кавказа значительно усилило Россию даже в Европе. Я не думаю, чтоб иностранные дипломаты сознательно руководствовались такой идеей, но в политике инстинкты, предчувствия и предубеждения играют такую же роль, как идеи. Несомнительно одно, что в азиатских делах еще более, чем в европейских, мы не можем надеяться не только на сочувствие, но даже на снисхождение кого бы то ни было; что если всякий охотно примет нашу помощь для себя, как это уже бывало, то там, где идет дело о наших собственных интересах, никто нам ее не окажет. Как жнецы в басне, мы можем рассчитывать только на себя и на своих.

Но для России, которой южная граница рассекает вдоль весь Азиатский материк, судьба сопредельных азиатских народов есть, в известном смысле, ее собственная судьба. Взяв в руки карту Азии, легко увидеть, в каком положении очутились бы мы, если бы враждебный нам протекторат охватил Азию до наших пределов, если бы неприязненное влияние достигло Каспийского берега или [413] прикоснулось хоть в одной точке к массе кочевников, наполняющих Среднюю Азию от Урала до устья Амура.

Кочевые орды Средней Азии, столько раз опустошавшие мир, остались теми же, как были всегда; века не производят никакой перемены в этом патриархальном быту, изменилось только то, что по окраинам их пустыни стали регулярные войска могущественного народа, немногочисленные, но страшные для них, как испанцы Кортеса были страшны для американцев, — пропорция силы, чисто нравственная, которую мы должны тщательно охранять. Мне сдается, что на малодушие киргизов, туркмен или монголов полагаться нельзя. Кавказ помнит, как при Ермолове две роты считались в Дагестане силой неодолимой, и как потом двадцать батальонов с осадным парком казались силой, едва достаточной для осады одной деревни. Те же туркмены, которых десяток бежит от одного русского, ходят в одиночку на десять регулярных персиян, вооруженных ружьями со штыками, — доказательство, что трусость их против нас есть трусость не физическая, а чисто нравственная, основанная на мнении о нашей неодолимости; мнение же вещь переменчивая. Если бы какое-нибудь европейское могущество могло раздвинуть пределы своих азиатских владений до южной границы степи и войти в прямое соприкосновение с массой кочевников, нынешнее положение вещей могло бы круто измениться; подстрекательство и ввоз хорошего огнестрельного оружия могли бы создать великую для нас опасность. С другой стороны, мы видели, какое чудесное превращение совершал мюридизм в мусульманских массах, какую отвагу, какое презрение к жизни внушал он вчерашним мирным пастухам. На Кавказе мюридизм уже совершил свое кровавое дело, но и теперь, хоть раздавленный, все еще шевелится. В Закаспийском же крае он может еще грозить пожаром. Во-первых, потому, что Бухара, святое место всего Туркестана, есть настоящее гнездо мюридизма; во-вторых, потому, что христианское владычество в магометанском крае на первых порах всегда выказывает фанатизм, а мусульманский фанатизм в наше время постоянно вырождается в мюридизм, как в свою [414] последнюю форму. Совокупление этих двух опасностей — от европейского влияния с его материальными средствами и от мюридизма, — союз их составляет такую сложную опасность, которой мы никак не должны допустить. Подобный переворот в Азии, вполне сбыточный, может заставить нас податься на задние линии и потребует непомерных жертв для обороны наших бесконечных южных пределов. Повторяю сказанное в первом письме: подобный этому переворот в горах заставил нас занять Кавказскую линию несоразмерным количеством войск. Это первая опасность, для предупреждения которой Россия должна распространить твердым образом свое влияние далеко за свои пределы, чтобы не допустить враждебного соприкосновения в пунктах, где оно может осуществиться. Вторая, еще более серьезная, опасность состоит в том, чтобы чуждое европейское влияние не раздвинулось со временем до внутренних азиатских бассейнов — Каспийского и Аральского морей, на которых мы владычествуем только с одной стороны. Европейское влияние в Азии очень скоро обращает союзников в данников и организует их силы в свою пользу; и потому, если б оно стало господствующим в Персии или Бухаре, если б пределы его распространились хоть только до верхнего бассейна Амударьи, то нет сомнения, что обладание внутренними морями, которые мы так давно уже привыкли считать своими нераздельно, стало бы вновь спорным делом. Без зоркого внимания с нашей стороны такой неблагоприятный исход весьма возможен. Во время последней Восточной войны был период времени, когда мы были вынуждены с беспокойством оглядываться на Персию, еще ранее того англо-индийские войска уже заходили в Балх, лежащий в бассейне Амударьи. Подобных случайностей, конечно, нечего опасаться во время всеобщего мира, но при первой европейской войне они очень легко могут осуществиться, и тогда будет трудно их исправить. Пока внутренние моря не окружены или русскими владениями, или такими землями, где русское преобладание утверждено непоколебимо, мы не можем назвать их своими и быть совершенно спокойными за будущее. Завоевание Кавказа [415] оградило эти моря прочным образом от всякого прямого покушения со стороны Европы; но нельзя не признать, что до сих пор они еще подвержены обходу с юга и востока, не обходу в чисто военном смысле, посредством армий, которые нельзя посылать на такие огромные расстояния, но обходу медленному, посредством постоянно усиливающихся влияний, организующих понемногу местные средства, которые потом уже немудрено подкрепить. С утверждением чуждого влияния в Персии, Бухаре или Хиве, с появлением первого европейского парохода на Амударье Каспийское море будет обойдено, и наше владычество на нем станет спорным. Но кто же из русских не знает и не убежден, что даже мысль о соперничестве на Каспийском море, т.е. на устьях нашей Волги, не может быть допущена так же, как мысль о каком-нибудь соперничестве на Днепре или на Двине. Тяжелая победа, одержанная на Кавказе, пропала бы даром в этом случае, и Россия отодвинулась бы, в некотором смысле, ко временам Грозного, когда она была окружена врагами не только со своих западных, но и с южных, и с восточных пределов. Прикосновение другого европейского могущества, прямое или косвенное, к Каспийскому морю, хоть только в одной точке, разом изменило бы все положение русских дел от Кубани до Амура. Мы никогда не увидим такого оборота дела, потому что Россия достаточно могущественна, чтобы противопоставить всяким случайностям соответственные меры; но желательно, чтоб эти меры развивались постепенно, не дожидаясь критических минут, когда исполнение дела становится вдвое труднее, а спешность предприятия заставляет довольствоваться даже полууспехом. Покуда русский человек не может высадиться в каждом месте Каспийского и Аральского берега, как у себя дома, дело это еще не кончено. Но чтоб быть как у себя на Каспийских и Аральских берегах, чтоб сдержать и усмирить в должной степени массу пограничных кочевников, чтоб не допустить запереть себя в тесном горизонте, чтоб не дать остановить естественное разрастание русского племени к востоку, обращающее понемногу пустыни в европейские области, ко благу всего человечества, Россия [416] должна властвовать, нераздельно, оружием или влиянием, над сопредельными азиатскими странами.

Независимо от политических видов, разрастание России к юго-востоку, не только в смысле государства, но в смысле племени, есть дело исторически неизбежное; то же движение, которое поглотило татарские и ногайские орды на юге России, поглощает теперь киргизские и туркменские — на востоке; те же казаки идут впереди мирных населений. Вообразить себе, что можно ограничить расселение великого племени какой-либо заранее определенной чертой, было бы непониманием истории человеческих пород. Направлять подобное движение есть дело власти; но полагать ему определенную меру превосходит силы человека. Там, где последовательно действуют поколения, кругозор современных людей слишком узок, чтоб измерить силу вещей; нам дано только видеть их направление, регулировать его, отстранять преграды, которые видимо задерживают движение.

В этом, как и во всех других отношениях, мы не можем позволить, чтоб против нас устраивали со стороны востока какие-либо искусственные пределы. Кроме южных полуостровов, слишком от нас удаленных, на собственном материке Азии, Россия очевидно не может допустить даже тень какого-либо неблагоприятного политического сочетания, без явного ущерба себе.

В пределах древнего царства Чингисхана — на всем протяжении азиатской Турции, Персии, Туркестана, Афганистана, Монголии и Северного Китая не может быть терпимо никакого европейского влияния, переходящего в господство. По географическому положению России исключение западноевропейских влияний из этих стран должно быть нашей политической аксиомой. Но до сих пор эта аксиома могла существовать только в теории. С покорением Кавказа мы получили возможность отстоять ее против кого бы то ни было.

Надобно видеть дело, как оно есть. С того времени, как Русская империя переступила свои естественные пределы со стороны Азии, она уже не может ограничить свое [417] действие заранее очерченным кругом. Будущее теперь принадлежит судьбе. Стоя посреди разлагающегося азиатского мира, в каждой области которого могут ежедневно произойти самые неожиданные события, надобно быть ко всему готовым. Наше владычество в Азии подвержено той же судьбе, как и всякое европейское владычество; мы не можем определить заранее границу, на которой оно остановится окончательно. Тысяча случайностей может заставить нас выдвинуться вперед. Нас могут принудить к тому внутренние перевороты у наших соседей, взрыв фанатических сект, подобных мюридам, угрожающий нашим пределам, отражение враждебного преобладания других европейцев, необходимость сохранить должное влияние над соседом, и т.д., без конца. Подобное тому случается и в Европе, но с той разницей, что европейские войны никогда не убивают противника. В Азии же, как она есть теперь, туземное государство может рассыпаться от одного толчка, и победитель, иногда против воли, должен принимать его обломки под свою опеку. Нравственная несостоятельность азиатского мира склоняет его неодолимой силой под протекторат живых народов. Сохранять дипломатическим путем равновесие европейских влияний на восточные правительства, продающие свою политику с аукциона, есть дело невозможное; чтобы действовать на них внушительно, надобно стоять над ними с мешком золота или с мечом. Протекторат одного или другого европейского могущества — иного выбора нет. Чтоб устранить враждебные стремления из тех мест, в которых они не могут быть допущены, есть только одно средство, — иметь в этих землях преобладающее исключительное влияние, поддержанное силой, обязательно обставить серальные правительства этих стран своими людьми.

Надеяться достигнуть этого результата одним дипломатическим путем — значило бы обманывать себя. Но, к счастью, Кавказская война кончилась впору. При нынешнем отношении русских и западноевропейских сил в Азии, достаточно очевидном для всех заинтересованных сторон, при твердой воле и последовательной системе действий [418] Россия может достигнуть необходимых для нее результатов без больших потрясений, без особенного напряжения сил.

Утверждение русского владычества на Кавказе должно оказать решительное влияние на всю сумму азиатских дел, кроме китайских, основанных на обладании Восточной Сибирью. По своему центральному положению Кавказский перешеек командует мусульманской Азией, за исключением южных полуостровов Индии и Аравии, до которых нам нет дела. Закавказье, с внутренним русским бассейном, Каспийским морем, врезываются клином между азиатской Турцией, Персией и внутренней Азией. Непосредственный стратегический театр Кавказской армии, доступный для нее в случае войны, до последних оконечностей, простирается на всю западную половину Азийского материка до Босфора, до Суэцкого перешейка, до Персидского залива и до Гималаев. Я понимаю под непосредственным стратегическим театром такой, который может быть пройден армией в одну или несколько кампаний, опираясь на первоначальном военном основании, на котором находятся ее рекрутские и комиссариатские депо, арсеналы, лаборатории и пр. В этом смысле вся страна, от Гималаев до Константинопольского пролива, составляет прямой театр действий Кавказской армии; оставляя за собой опорные пункты со складами, она может пройти это пространство до оконечностей. Для ясности я скажу, что непрямым военным театром этой армии была бы, например, Индия, если б нужно было ее атаковать, до чего, вероятно, никогда не дойдет, потому что Индия лежит совершенно вне сферы русских интересов. Несмотря на странный план нападения на эту страну, о котором по временам мечтал Наполеон I, вторжение в нее армии, отправляющейся с берега Каспийского моря, совершенно невозможно, во-первых, по расстоянию, а затем, еще больше потому, что Индия ограждена страшными горами, вполне разъединяющими сферы действия по сю и по ту сторону. Перейдя Гиндукуш, Каспийская армия очутилась бы, как Робинзон на пустынном острове, и через несколько времени, оставшись без пороха, без снарядов, без амуниции, без оружейных принадлежностей, с поломанной [419] артиллерией, должна была бы положить оружие. Для того чтобы напасть на Индию с надеждой на успех, надобно было бы перенести свое военное основание под хребет Гиндукуш, прочно занять подгорную страну и устроиться в ней. Потому Индия и не составляет прямого театра действий Кавказской армии и даже, в настоящем положении вещей, может считаться недоступной для нее. Но по той же причине страны от Гиндукуша до Босфора и Суэца входят, на основании положительных военных данных, в прямой круг действия нашей армии.

Этот обширный стратегический театр распадается по очертанию страны на три сферы, соответствующие очень верно ее политическому делению. Кавказская армия может действовать в трех направлениях: к западу — в азиатской Турции, к югу — в Персии, к востоку — в закаспийской Азии, в Туркестане (При напечатании этого письма в "Московских ведомостях" я очертил в коротких словах особый стратегический характер каждого из этих подразделений, но не считаю нужным повторять этот очерк, как не имеющий прямого отношения к моему предмету).

По мере отдаления с запада к востоку действие нашей политики может становиться все более самостоятельным, иметь более инициативы. Таким образом, наши отношения к Турции, как к признанному европейскому государству, зависят от общей политической системы, не могут быть от нее отделены; далее, дела с дружественной Персией представляют уже гораздо более простора, позволяют развить национальные виды скорее и шире, так как на этом театре мы сталкивались уже не со всей Европой, как на Босфоре и в Анатолии, а только с одним европейским могуществом — Англией. В третьей сфере, наконец, в Закаспийском крае, у нас совершенно развязаны руки, мы не встречаем там никакого соперничества, кроме того глухого и постоянного антагонизма, не имеющего прямого влияния на дипломатические сношения, который сопровождает наше сожительство с англичанами в Азии; этот антагонизм будет продолжаться всегда, что бы мы ни делали, и потому из-за него одного [420] нам невозможно себя связывать. К счастью, важность этих трех групп для русских интересов идет в обратном направлении; обстоятельства более вызывают нашу инициативу в восточной группе, где мы пользуемся полной свободой действий, чем в средней, где эта свобода уже несколько ограничена, и в средней — более, чем в западной, представляющей вопросы только в общеевропейском смысле. Первая наша потребность — оградить навеки неприкосновенность внутренних азиатских морей — заключает наши ближайшие цели в пределах Закаспийского края, где мы покуда еще можем действовать без контроля; утверждение русского владычества на восточном берегу Каспийского моря и на южном — Аральского, поставит нас в положение, в котором нам можно будет, без опасения, встретить всякие обстоятельства. Конечно, время несомненного, навеки утвержденного владычества на Каспийском море наступит для нас тогда лишь, когда всякое политическое соперничество в Персии устранится и это государство будет привлечено в сферу русской политической системы до такой степени, что персидский или русский берег будет значить одно и то же; но как Персия, каково бы ни было ее внутреннее состояние, имеет все-таки регулярное и признанное правительство, поддерживающее внешние сношения, то русские интересы могут считаться с этой стороны более огражденными, чем в земле без хозяина, каков Закаспийский край, и не требуют от нас особенно спешной, усиленной деятельности. Все же, что относится к западной части Азии, находится в такой тесной связи с общеевропейскими интересами, что составляет с ними одно и то же и потому подлежит действию Кавказской армии только в случае большой войны, но не иначе.

Во всех этих трех направлениях, обнимающих собой массу мусульманской Азии, свобода действий открылась для России только с покорением Кавказа. Кавказская армия, по своим силам, особенностям и местному положению, есть не только главный, но единственный рычаг, которым Россия может поворотить сумму азиатских дел сообразно со своими интересами. Наши остальные войска в [421] Азии, к востоку от Кавказа, слишком малочисленны для сколько-нибудь значительных предприятий; увеличивать их — значило бы создавать вторую азийскую армию и возвышать военный бюджет, и так достаточно высокий, без всякой надобности, так как Кавказская армия, по своей численности и центральному положению, достаточна для охранения русских интересов на всем пространстве мусульманской Азии; тем более, что ее и без того нельзя значительно ослабить. Как неоднократно доказал опыт, расстояние не позволяет укомплектовать кавказские полки, при каких-либо неожиданных событиях, одновременно с другими войсками империи; они должны быть достаточно сильны, чтоб отразить первый натиск собственными средствами. Оставаясь в такой численности, Кавказская армия может легко отделить силы, достаточные для серьезных предприятий в своей естественной сфере действия, к которой прямо принадлежат внутренние моря; силы эти, требующие одинакового расхода на том или другом берегу, будут находиться в прямой связи с массой, которая останется столь же грозной на Черном море, на пределах Турции или Персии. Силы эти состоят из самых закаленных, самых привычных к походам людей в свете. Удалая горская молодежь, тысячи абреков, живших только оружием и доведенных миром до нищеты, составляющих в своей земле причину беспорядков и опасности для нас, все воины прирожденные, всегда верные под знаменем, привыкшие жить недели в походе парой кукурузных лепешек, составляют сами по себе силу, на которую столько же можно положиться на войне, сколько желательно дать ей занятие вне края. Шести десятилетняя война нагромоздила на Кавказе военные запасы всякого рода, устаревшие для европейских действий, но вполне пригодные для Азии. В лице главнокомандующего Кавказской армией сосредоточена власть, без которой нельзя обойтись в серьезном предприятии, власть, которой не лишены другие местные начальники на наших пределах; управление его обставлено опытными людьми, искусившимися в сношении с азиатцами. Без такой власти и такого опыта местное управление восточными [422] делами, требующими совсем особенных приемов, не может быть плодовито. На Кавказском перешейке, омываемом Каспийским бассейном, готовы все средства для внушительного действия за морем и во все стороны. Без достаточных сил под рукой в Азии невозможно систематическое преследование целей. Сила вещей указала уже России центр ее действия, создавая азийскую армию и господствующее географическое положение на Кавказском перешейке. С другой стороны, хоть азиатские дела и находятся в связи с общей политикой государства, но они имеют столько своеобразности, что для ближайшего вполне сознательного управления ими нужен особый орган. Главнокомандующий Кавказской армией может по своему положению ближе, вернее, чем кто-нибудь, оценить все прикосновенное к азиатским делам, в этом звании сосредоточиваются естественно все условия, чтобы быть главным органом русско-азийской политики.

Разрозненность действий на наших южных пределах непременно должна отзываться бессвязностью результатов. Для России азиатский вопрос один, свитый из многоразличных нитей, по крайней мере во всем, что касается до мусульманского мира, и потому система политики должна быть для нас одна, как бы ни было разнообразно ее приложение по местностям. В восточных делах, где постоянно надобно следить за самыми мелочными событиями, где решения туземных правительств основываются не на сознании государственной нужды, а на минутных, всегда личных побуждениях, и колеблются вместе с ними; где положение дел меняется внезапно и часто без видимой причины, где обстоятельствами надобно пользоваться немедленно, иначе все дело выскользает из рук, — там необходима, в лице пограничного начальника, обширная власть, какой, кроме наместника Кавказского, лишены необходимо другие местные распорядители.

Страны, над которыми, в стратегическом отношении, господствует Кавказская армия, входят естественным образом в круг прямого или косвенного действия наместника Кавказского. Круг этот определяется сам собой. Везде, где [423] наши интересы не сталкиваются с интересами общеевропейскими, где специальное знание Востока, составляющего совершенно особенный мир, столь чуждое, даже недоступное дипломатам, взросшим на европейской почве, может быть приложено к ведению дел с некоторой самостоятельностью, там для хорошего успеха должен действовать преимущественно тот правительственный орган, которому эти дела всего известнее. Наместник же Кавказский, по своему личному положению, вынужден изучить восточный люд, управлять им разумно, сохраняя спокойствие в крае; в ежедневной практике дел это знание приходит к нему само собой. Круг, в котором наша азиатская политика может действовать с достаточной самостоятельностью, не возбуждая тем общеевропейских столкновений, начинается только с восточных пределов Турции, — он обнимает Персию и Закаспийский край. Отношения к Персии имеют для нас огромную важность потому лишь, что мы занимаем Кавказский перешеек и владычествуем на Каспийском море, составляющем как бы продолжение наместничества; персидские дела могут сильно интересовать Россию только по значению своему для Кавказа и для обладания этим морем; и только с Кавказа можно зорко наблюдать за ними, следить за событиями день за днем. Закаспийская Азия лежит столько же в сфере действия Кавказской армии и кавказского начальства. Разрыв в ведении дел по сю и по ту сторону Каспийского моря происходит только от неполноты нашего владычества на море, неполноты, которая сама по себе должна быть устранена, чтобы предупредить всякие случайности будущего. Кавказское начальство указывало на этот недостаток еще в 1857 г.; тогда еще предлагались меры, чтоб установить прочное сообщение Каспийского моря с Аральским, в которое вливаются главнейшие судоходные реки Средней Азии. Если б восточный берег Каспия был занят и сообщение с Аралом устроено, что не потребует ни больших хлопот, ни больших издержек, то этим самым весь Туркестан был бы вдвинут в сферу прямого действия Кавказской армии, и наши дела в Азии получили бы столь желательное объединение, которого они покуда [424] вовсе лишены. Нет сомнения, что исполнение столь естественного и столь немногосложного проекта 1857 г. дало бы нам разом и без войны преобладающее положение на огромном протяжении Азиатского материка; внушительный вид силы решает на востоке все вопросы скорее и полнее, чем самые действия со средствами, не вполне достаточными. В то же время такое объединение покончило бы навсегда с возможностью вопроса о внутренних морях, укрепляя прочным образом все протяжение их берегов за Россией. По моему убеждению, в этом шаге заключается задача текущего времени.

Но надобно, однако ж, твердо помнить истину, что завоевание никогда не может быть целью нашей восточной политики. Вблизи наших пределов нет таких густо населенных и богатых природой стран, как на южных полуостровах; стран, которые сами по себе могли бы манить завоевателя. Кроме нескольких пунктов, нужных для ограждения русского владычества на внутренних морях, на остальном пространстве доступного нам Азиатского материка мы можем желать не владычества, а только прочно утвержденного влияния, которое устранило бы навсегда чуждое соперничество. Несомненная потребность России, как государства и народа, требует дипломатического господства над континентальным телом Азии, но только такого господства, и ничего более. Выгодное положение, созданное для империи безусловным владычеством на Кавказском перешейке, сила и качества занимающей его армии важны для нас как средства для достижения этой цели. Но без этих средств о такой цели нельзя было бы и мечтать, потому что дипломатический успех в Азии никогда не приобретается, и тем менее может поддерживаться дипломатическими средствами. В Азии прав только тот, кто силен, влияет только тот, кто влияет исключительно, — это вечная аксиома. Как только азиатское правительство подвержено двум влияниям, хотя бы они опирались на силы, далеко неравные, хотя бы одна сторона была гораздо страшнее другой, прочность его дружбы уже нисколько не обеспечена. Нейтралитет азиатского правительства есть только пустое слово. [425] Предоставлять восточный диван случайным побуждениям, подвергать его возможности искушения, — значит давать нож в руки ребенка. Никакой ряд благодеяний, ни сознание прямой своей пользы, ни даже страх, если только наказание может быть сколько-нибудь отсрочено, не составляют в Азии достаточного обеспечения против интриги подкупленного евнуха, которая в 24 часа может изменить государственную политику. В обыкновенное время, когда гнев европейского покровителя может разразиться мгновенно, азиатский союзник будет еще несколько осторожен; но в критическую минуту, когда силы покровителя направлены в другую сторону и дипломатическая измена поощряется безнаказанностью, хотя бы на месяц, всегда можно ждать такого поворота, который будет тем опаснее, чем был неожиданнее. Англичане знают так хорошо эту черту восточного государственного характера, что не допускают ни под каким видом чуждого европейского агента к правительствам стран, лежащих в их круге действия, хотя бы официально эти страны считались совершенно независимыми; они разобьют диван, который принял бы к себе постороннего дипломата; и совершенно правы в этом случае. Европейское могущество не может терпеть на своей границе нейтрального азиатского соседа; оно может уживаться только с соседом союзным. Средство приобрести азиатский союз состоит если не в прямом употреблении, то по крайней мере в действительном присутствии силы, без которой нельзя ничего достигнуть. Для упрочения союза, для того, чтоб на союзника можно было полагаться, надобно, чтоб он следовал безраздельно, во всем и всегда, внушению своего покровителя. Такую покорность, составляющую необходимое условие прочных отношений, нельзя оградить от внезапной измены ни выгодой, ни страхом. Для этого есть только одно средство — обязательно ставить садразамом, председателем дивана, в руках которого сосредоточено управление всеми делами, человека своей партии, своего человека, и потом зорко следить за ним. Визирь сам уже расставит везде своих людей, и все управление будет действовать в одном духе. Чтобы устроенная таким образом власть находила везде [426] должную поддержку, надобно дать туземным войскам своих инструкторов, не допуская ни под каким видом ни одного иностранного. При этих условиях политическая связь становится прочной, протекторат делается удобнее и выгоднее прямого владычества; другие европейские могущества не станут тратиться на содержание дипломатических агентов подле правительства, систематически замкнутого для их влияния. Тогда можно будет располагать материальными силами страны, содержимыми на ее же счет, устраняя от себя повседневные хлопоты и прямую ответственность управления; можно будет, не обижая соседа, извлекать пользу из его экономических средств, предоставляя своим согражданам все нужные льготы для торговли и промышленности. Система протектората одна лишь представляет в Азии выгоды вместо неудобств; она немыслима без перевеса силы; при этом же перевесе достигается очень просто — последовательной политикой, сопровождаемой верной оценкой лиц, служащих ей орудиями.

В настоящем положении дел необходимо, чтобы русское общество имело сознательное, установленное мнение об азиатских делах, настолько же, как о европейских. Чего не знает общество, того, по большей части, не может знать отчетливо и правительство, обставленное людьми из той же общественной среды; следствием бывают произвольные взгляды, которые иногда могут остановить все дело. Россия связана с Азией неразрывно, заинтересована ее делами гораздо в высшей степени, чем какая-либо другая европейская держава; но странное дело, несмотря на то, каждое западное государство, имеющее какие-нибудь отношения к Востоку, располагает большим числом специально приготовленных людей, чем наше отечество, которое безраздельно сливается с Азией на протяжении 10 тыс. верст. Весь итог этих специальных людей состоит у нас из нескольких дипломатических чиновников, служащих в Турции и Персии. В наших штабах нет ни одного офицера, систематически приготовленного к ориентальной части. На Кавказе, где потребность в этих людях так велика, приходится брать их исключительно между туземцами, [427] знающими восточные языки практически, но лишенными, по большей части, европейского образования и европейских чувств, отчего они оказываются только наполовину способными к делу, которого от них требуют. Из этого именно происходит тот факт, что наша материальная сила не отзывается до сих пор на Востоке соответствующим влиянием, что наши понятия обо всем, касающемся Востока, были так сбивчивы, даже в официальной сфере. Современная Россия имеет надобность не в глубоких ориенталистах для науки (которые образуются сами собой), не в нескольких специалистах для замещения консульских должностей, а в массе офицеров, приготовленных настолько по ориентальной части, чтобы с толком служить в управлении, в дипломатии, во фронте наших азиатских полков, инструкторами в войсках сопредельных азиатских государств, чтобы сознательно содействовать интересам отечества по сю и по ту сторону нашей азиатской границы. Этой потребности может удовлетворить не восточный факультет (хотя им можно также широко воспользоваться — будет запрос, будет и предложение), но кадетский корпус, в котором ориентальная часть составляла бы главный предмет. Я говорю о кадетском корпусе, потому что тут нужен не высокий уровень образования, а только масса подготовленных людей. Таланты, которые окажутся между воспитанниками, разовьются сами на практическом поприще. Фельдмаршал князь Барятинский, в уме которого азиатский вопрос созрел систематически, постоянно лелеял эту мысль, пока был на Кавказе. Начинания князя Барятинского перешли в руки Великого князя Михаила Николаевича, на котором сосредоточиваются теперь наши надежды. Покоритель Кавказа сумеет развить их во всей полноте.

ПИСЬМО ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

В двух последних письмах я старался установить правильную точку зрения на самый факт покорения Кавказа, вывести в общих чертах содержащиеся в нем материальные [428] последствия, насколько это можно было сделать в газетном очерке. Я имел в виду только политический и военный характер новых отношений, в которые наше отечество поставлено к Азии завоеванием Кавказа. Содержание вопроса этим еще не исчерпывается. Преобладание русского племени на Востоке может вызвать в течение времени результаты, гораздо обширнее и важнее чисто политических. На этот счет я имею свои убеждения и должен их высказать, потому что, несмотря на отвлеченность подобного вопроса от взгляда на него зависит тьма практических последствий и более всего система управления азиатскими населениями. Во-первых, надобно отчетливо сознавать, куда идешь; во-вторых, надобно, чтобы всякое владение в Азии окупалось, без чего оно становится бессмыслицей, господствующий народ — сам себе цель и не может делать приобретения в ущерб себе. Обе стороны дела тесно связаны между собой. Без сомнения, Россия не имеет никакой надобности в завоеваниях со стороны Азии. Твердо установленный протекторат на том пространстве, в котором не может быть допущено враждебных влияний, совершенно удовлетворяет цели. Но нельзя забывать, что азиатский вопрос, как все громадные переломы в истории, разрешается сам собой, гораздо более, чем его разрешают преднамеренно. Действующие в нем стороны подчинены необходимостям, которых часто нельзя отвратить от себя. Несмотря на выгоду протектората, можно предполагать, глядя на всеобщее разложение азиатского мира, что нынешняя граница империи, в полном смысле случайная, может быть, выдвинется еще вперед, и тогда новыми областями надобно будет управлять так, чтобы владычество над ними во всяком случае не было обременительно для самой России.

Мы видим на деле, что ни одно европейское могущество, имеющее владение на Востоке, не относится нигде к азиатским подданным как к собственным гражданам. Иначе быть не может. Кроме того, что европейские подданные составляют самую цель государства, азиатские же — политическое средство для достижения других целей; кроме того, что одни добровольно поддерживают государство всеми [429] своими силами, других же, напротив, надобно силой удерживать в повиновении; но, что еще важнее, весь мир понятий и потребностей, весь духовный склад человека там и здесь до того различны, что переносить европейские формы управления в Азию было бы очевидно вопиющей бессмыслицей. Западные народы, как англичане и голландцы, владеющие восточными странами, понимают очень хорошо, что подобное владение имеет смысл только до тех пор, пока оно выгодно. Они управляют подвластными, конечно, с соблюдением общих начал справедливости, но преимущественно в своих интересах, не помышляя даже о невозможном перевоспитании мусульманских и языческих подданных в духе европейской цивилизации. Они сохраняют ненарушимо в покорной стране все бытовые формы управления и налогов; европейская власть, заступая место азиатского правительства, оставляет за собой только политическую роль, надзирает над туземной администрацией, но не становится на ее место. Подвластные народы видят, таким образом, в чужеземном господстве верховную власть в ее отвлеченном смысле, какой они всегда покорялись, они не имеют прямого соприкосновения с нею, она не колет им глаза как чуждое, иноверческое иго. При такой системе политический надзор над завоеванной страной всегда идет успешно. Европейские агенты в областях, не обременяемые мелочными занятиями, могут посвящать все время изучению страны, ее экономических средств, духа жителей, они имеют возможность наблюдать за всяким враждебным проявлением в народе, могущим развиться в опасность для господствующей власти (имея дело с азиатцами, такого надзора нельзя ослаблять ни на час). Немногочисленные, и потому избираемые со строгой оценкой, европейские чиновники исполняют свою обязанность сознательно, принимают к сердцу интересы метрополии, нравственные и материальные. В туземной администрации, стоящей под ними, местное управление идет, как всегда оно шло в Азии, управляемые замыкаются в своем быту, стараются кончать все дела между собой, чтобы иметь как можно менее столкновения с властью; управляющие, напротив, ищут [430] всякого средства поживиться; но вся эта домашняя грязь, мелкое взяточничество и выжимание — составляют для населения семейное дело; туземцы могут жаловаться только на своих земляков и знают, что так было испокон веку. Зато никакие нарекания не падают на европейскую власть; неотвратимая грязь азиатского управления не брызжет на священное имя владычествующего народа. Туземец видит в европейском чиновнике прибежище в крайнем случае. Чиновник этот, представляющий политическую власть, связанный инструкциями, а не формальностями, решает дело удовлетворительно и понятно для азиатца, которому надобно сказать "да” или "нет”, потому что он умеет понимать власть только как власть, а не как инстанцию. Со своей стороны, главное управление может безбоязненно вверить обширные права своим агентам, немногочисленным, выбираемым тщательно, обеспеченным, направляемым установленной и строгой системой. Кратчайшую формулу этого рода управления можно высказать таким образом: "замещение деспотического произвола туземных правителей просвещенным произволом европейских агентов, связанных духом, а не буквой системы”.

Кроме разумности такого образа управления азиатскими областями, он основывается еще более на необходимости, неотвратимой, абсолютной необходимости. Экономические средства азиатских земель, даже самых богатых, ничтожны перед европейскими. Англичанин платит податей кругом 15 р. с души, английский подданный в Индии — менее 2 р.; русский платит 5 р., закавказский туземец — 1 р. 60 к. Цифра государственных доходов, разложенная на количество населений, составляет по всей Азии менее 2 р. с души, при этом восточные правительства содержат администрацию и армию, так же, как в Европе. Как же они изворачиваются? Очень просто, тем, что администрация, — по европейскому выражению, все министерства, кроме военного, стоит им чрезвычайно мало. Кроме внешнего полицейского порядка и преследования разбойников, азиатские населения не хотят никакой администрации, не имеют в ней надобности, избегают ее, как чумы; к их крайнему [431] отчаянию, администрация иногда сама впутывается в их дела для поживы. Для азиатца пойти в суд, обратиться к агенту власти, — значит запереть лавку или мастерскую, закрыть дом для соседей, потому что никто не захочет вперед иметь дело с таким сутягой, с таким опасным человеком, который, пожалуй, втянет еще целый околоток в переделку с властью. Для азиатцев то наилучшее правительство, о котором они меньше всего слышат. Третейский суд есть общая форма сделок во всей Азии; цель его совершенно понятна: избежать прикосновения с правительством. Азиатец, не мошенник, ходит жаловаться чиновнику только на чиновника, почти никогда — на своего брата, простого подданного. Идеал азиатца — иметь отношение к власти только в ту минуту, когда он платит подати. Понятно, что при таком настроении населений администрация стоит дешево. Один губернатор, как политический представитель правительства, один казначей, один кади (судья), обыкновенно ничем не занятый, и несколько санджак-бегов для внешних полицейских дел — вот вся администрация области, все остальное — в руках сельских старшин. Притом жалованье, если только жалованье существует, в Азии обыкновенно высоко. Но с такими штатами управление, даже при высоком жалованье, стоит чрезвычайно дешево. Правительство может изворотиться, содержать армию, мотать много денег на внешний блеск, при доходе, не достигающем 2 р. с души. И заметьте, как стоит Азия, никто еще не жаловался, чтобы правительство было невнимательно к нуждам народа; там жалуются на его внимательность, реформа администрации на европейский лад вызывает всеобщие вопли. Европейское владычество, заступая место туземного правительства, получает в наследство только тот круг действия, который принадлежал его предшественнику. Этот круг очерчен не произвольной системой, а вековой, устоявшейся силой вещей, духовным складом людей, над которыми она начинает царствовать. Европейская власть не может изменить формы местной администрации, во-первых, потому что она произведет этим неисходную и бесцельную путаницу, которая ее же первую собьет с толку, поставит в [432] невозможность разглядеть что-нибудь в своем собственном деле; во-вторых, лишит ее средств к самостоятельному существованию. Только при дешевизне азиатского управления возможно покрывать военные расходы низким бюджетом восточной страны. Из этого круга нет выхода, разве найдется такой филантропический европейский народ, который, как пеликан на воротах Воспитательного дома, захочет питать своей кровью чужих птенцов. Азиатское владение, не покрывающее всех своих расходов, военных и гражданских, требующее пособия от метрополии, — это сущая нелепость, если только оно не необходимый стратегический пункт, а обширное владение. В азиатском управлении можно выезжать только на дешевизне администрации, стало быть, думать о замене ее форм дорогими формами, европейскими, невозможно.

Но разве это возможнее в каком-нибудь другом отношении? Разве какой-нибудь здравомыслящий человек поверит достаточности перевоспитания азиатских масс на европейский лад, в их цельном политическом составе? Они могут быть поглощены европейской национальностью, примеры этому есть в истории, я скажу об этом в своем месте; перевоспитаны же — никогда. Между формами, в которые сложился человеческий дух на Востоке и на Западе, протекло три тысячи лет, между ними нет более никакого сродства и потому нет сочетания, которое могло бы дать плод, произвести на свет что-нибудь среднее. Как может азиатский язычник или мусульманин, живущий одним мертвым преданием, в которое современная жизнь уже ничего больше не вносит, не понимающий ничего дальше самой голой реальности, выделавший в этом смысле все свои понятия от философии до семейных отношений, живущий в обществе как оторванная единица, а не как живой член его, получивший это настроение наследственно, как может он связать в каком-нибудь отношении свои понятия с понятиями европейца, основанными на началах, ему недоступных? Как может он, оставаясь азиатцем, подливать понемногу европейскую мысль в свое мировоззрение, давно законченное и замкнутое, не постигающее даже возможности [433] постановки вопросов, на которые европейская цивилизация предлагает ему ответ? Реформы, предпринимаемые европейским правительством на Востоке, не могут иметь другой исход, как подобные же реформы азиатских правительств, разрушающие на наших глазах последнюю связь, связь привычки, которой до сих пор держались их одряхлевшие государства. Но в азиатских реформах производятся до сих пор только опыты в небольшом виде. Каково же было бы заблуждение европейского народа, который перенес бы целиком свои учреждения на Восток, и обложил бы вдруг азиатцев сложными формами европейского судопроизводства и администрации, выработанных совсем другой жизнью, отвечающих потребностям диаметрально противоположным, противоречащих религии, вековому характеру, семейному быту управляемых; который, ставя им себя за образец, создал бы в безграмотной, безнравственной, безразличной массе восточных населений — благородное азиатское дворянство, несмотря на то, что азиатцам чужды понятия чести и личного права, что у них нет ни настоящего семейства, ни фамильных преданий по многоженству; Если бы вдобавок этот народ внес в страну подобные учреждения не на чужой, а на свой собственный счет и дошел бы до того, что одно Гражданское управление, не соответствующее ни нуждам, ни средствам управляемых, менее всего соответствующее потребностям самой власти, поглотило бы на себя без остатка все доходы края? Последствия очевидны. Во-первых, ставя на место нехитрого азиатского управления свою сложную администрацию, которой жители не понимают и не могут понимать, мы ввели бы в край самый чудовищный произвол, во многом хуже чисто азиатского: когда люди не могут даже угадать, что с ними делают, с ними можно делать все, что угодно, прикрываясь дикими для них формами. Во-вторых, подобная администрация вовсе не достигает цели. Законной формой следствия невозможно настигнуть ни одного виновного в стране, где сто честнейших по-своему людей, не колеблясь, дадут очистительную присягу за всем известного злодея, чтобы спасти его из рук гяуров. Бессилие закона заставляет власть [434] поминутно обходить его, и действовать по убеждению, произвольно.

В-третьих, принимая на себя низшую администрацию, облекая ее в европейскую формальность, иноземный властитель поминутно напоминает своим подвластным о чужом иге, колет им глаза, собирает на себе одном все проклятия за притеснения и обиды, проклятия, которые остались бы взаимным нареканием друг на друга между туземцами, если бы властитель стоял выше. В-четвертых, при такой системе нельзя уже сортировать европейских чиновников, нельзя их обеспечить и требовать от них многого; приходится выкликать их массой, набирать всех, кто не находит места на родине, и потом выставлять эту сборную массу напоказ туземным населениям, позоря во всех видах неприкосновенное имя владычествующего народа. Приученные к такому порядку дел чиновники заботятся только об ограждении себя формальностями и не заботятся уже о политическом надзоре за населениями — над головами их соберутся тучи, и они их не увидят. И, наконец, последнее. Такое применение европейских форм к азиатской стране, равно неудобное для власти и для управляемых, но поглощающее само на себя все доходы края, не оставляя ничего для его обороны, может существовать только в самом ограниченном размере, как курьезный образчик, как шотландское вино, которое лорд Эльгин выделывал из своей теплицы, стоившее ему 300 франков бутылка. Подобным владением можно забавляться только на счет одной из своих коренных областей, обращая ее средства на покрытие расходов первого. Но представьте, что вследствие особенных обстоятельств это владение расширяется, утраивается, учетверяется, вот уже четыре области, которые придется закабалить ему; между тем как можно было бы повести дело просто, к взаимной выгоде обеих сторон. Что ж это за управление? Для чьего удовольствия, для какой надобности может существовать такое противоречие? Кто от этого в выигрыше?

Я не распространялся бы о такой несостоятельной теории, если б она оставалась только теорией; но с покорением [435] Кавказа азиатский вопрос встает перед Россией во всей его обширности и неотвратимости; система управления азиатскими областями может со дня на день получить для нас первоклассную важность; нельзя обойти эту сторону дела. Россия овладела в течение веков несколькими мусульманскими царствами и срастила их с собой органически; она доказала на деле прирожденную ей способность царствовать над Азией, доказала ее в гораздо высшей степени, чем какой-либо другой европейский народ. Так было. Но когда, с первым годом столетия, русские заняли Закавказье, в продолжение шестидесяти лет не было даже поставлено вопроса: что такое этот край, как должно государство относиться к нему? Он стал страной научных опытов, к которой прилагались пробы всяких административных систем, без соображения с почвой, на которой хотели их вырастить. Покуда Закавказский край считает не более двух миллионов жителей, бремя, происходящее от ложной системы, не составляет большой тяжести для государства. Но обстоятельство это важно как урок для будущего.

Меридиан Военно-Грузинской дороги делит Закавказье на две части, во всем между собой противоположные христианскую и мусульманскую. С изгнанием черкесов деление это простерлось на все наместничество; западная половина — все равно что коренная Россия и требует только хорошего управления, с устранением всяких политических взглядов; восточная половина — чистая Азия, покорствующая до сих пор силе штыков, и надобно прибавить, едва ли не самая фанатическая часть Азии. Сказанное выше об условиях разумного управления в Азии не имеет никакого отношения к грузинам, народу христианскому и прогрессивному, добровольно слившемуся с Россией, но прилагается во всей силе к восточным областям. Можно ли управлять по одинаковой системе той и другой половиной Кавказа, когда цели управления, там и здесь, совсем иные? Эти страны и были отдельными до 1841 г. В Грузии существовало устройство более развитое, с общим русским судопроизводством; в мусульманских областях управление чисто административное, сосредоточенное в руках [436] нескольких доверенных лиц, называвшихся комендантами, — единственно пригодная форма власти для азиатской страны. Последнее управление шло неудовлетворительно; причины неудовлетворительности были очевидны. Такой порядок дел, существующий и теперь в районе, подчиненном военной власти, может действовать успешно только при двух условиях: при строго установленной системе, знающей положительно, чего требовать от управляющих, и при должном выборе и подготовлении людей, назначаемых начальниками в азиатский край. В горском управлении, преобразованном при князе Барятинском, эти условия теперь соблюдаются, и оно идет отлично. Но в тридцатых годах не думали еще ни о том, ни о другом; системы не было никакой, а комендантами назначались люди, вовсе не подготовленные к такому делу. Вместо того, чтоб исправить этот недостаток, в 1841 г. на Закавказский край, без различия местностей, было распространено общее губернское Положение, с неважными изменениями. Палаты, стряпчие, формальные следствия, форменность исков и прошений введены не только в Грузию, но и в мусульманский край. В Грузии новые учреждения далеко превышали потребность общества, почти еще патриархального, и только напрасно удвоили расходы управления; в восточной половине края они, кроме того, привели дела в хаотическое состояние, проясняющееся только на казенной бумаге; управляющие и управляемые, как после Вавилонского столпотворения, перестали понимать друг друга. Не соответствующие силам и потребностям края сложность и дороговизна управления выказывались каждый день все резче. Но здание в европейско-форменном вкусе было заложено, и постройки пошли распространяться сами собой.

Общий результат вышел, с одной стороны, тот, что Гражданское управление, отлично устроенное в теории, но в действительности совершенно чуждое населениям по духу, трудится теперь подобно безукоризненно построенной машине, которая не приведена в соприкосновение с материалом, который она предназначена обрабатывать; с другой же тот, что закавказские области составляют для [437] государства, в финансовом отношении, не выгоду, а бремя; между тем как главное условие системы управления азиатской страной, самая возможность владеть ею состоит в том, чтоб она не была бременем для метрополии. Природа вещей устроила это дело таким премудрым образом, что самое разумное управление азиатским краем есть в то же время самое дешевое.

Ошибка, как беда, никогда не приходит одна. Вследствие той же теории, распространив на мусульманские области русские формы управления, создали там также татарское дворянство.

В дворянстве народность выражается с сознательной силой: при чужеземном владычестве в нем сосредоточивается весь устой народной жизни побежденных. В азиатской стране, где рабочие массы испокон веку составляют райят — паству, стадо, вечно живущее под игом, не разбирающее происхождения власти, лишь бы она не слишком его давила, нравственное сопротивление чужеземному владычеству только и может исходить из высшего класса, если б он существовал. Но такого класса нет во всей мусульманской Азии: мы сами его создали. В Закавказье существовали ханские фамилии вчерашнего происхождения. Потомков этих фамилий набиралось едва 30 человек, которых легко было обеспечить пенсией. Но при ханах служили нукеры, по большей части из черни, пользовавшиеся, во время службы, частью доходов с какой-нибудь деревни, — обыкновенный вид азиатского жалованья. Из этого элемента, наперекор прямому государственному интересу, в сороковых годах создали невозможное дворянство, и не только создали, но раздали ему казенные земли и деревни. То, что крестьяне платили прежде в казну, они были вынуждены платить с громадной лихвой бывшему односельцу, равному им до того дня и вдруг ставшему их помещиком. Очень понятно, что такая мера оттолкнула и продолжает отталкивать от русской власти народные массы, отдохнувшие было под ее крылом от персидского ига; и в то же время не могла доставить ей никакой опоры в мнимом, подобранном в черни дворянстве, существующем лишь под охраной [438] русских штыков. Создание дворянства в мусульманских областях умалило в значительной степени государственный доход в то время, когда новые учреждения, беспрерывно усложняясь, требовали все больших средств от края. Я не говорю о другой мере — переводе всех натуральных податей на деньги, — непригодной в своем полном объеме для азиатского края, хоть, тем, что она делает содержание войск вдвое дороже, — не говорю потому, что таким образом я никогда бы не кончил. Отсутствие системы повело к постоянной перестройке учреждений, причем, они беспрестанно и произвольно расширялись, поглощая вновь отрывавшиеся источники доходов. Когда, наконец, в 1860 г., с отделением закавказских финансов, были сведены счеты тридцатилетнему ряду подобных сборов, в итоге оказалось, что все доходы края идут без остатка на содержание одного Гражданского управления.

Если бы закавказские области принадлежали Персии или английской Индии, то, по пропорции жителей, за всеми расходами на управление, на счет их содержалось бы 20 тыс. войска, почти то же количество, которое должно находиться здесь по мирному положению. Они не лежали бы бременем на государстве.

Нельзя никого лично винить за такое положение дел; в нем виновата разве скудость идей русского общества в первой половине настоящего века. Это было именно переходное время, когда наше общество окончательно утратило предания старой Руси, умевшей ладить с азиатцами, и не нажило еще себе новых воззрений. Но, по крайней мере, теперь должен установиться правильный взгляд на предмет, от которого зависит возможность или невозможность решить в нашу пользу первый из всемирных вопросов.

До сих пор европейское владычество в Азии имело чисто политический характер, состояло в военном занятии страны и проходило бесследно. Со времен Александра Македонского европейцы много раз владели на Востоке обширными царствами, обхватывавшими половину Азии; от господства их остались медали европейских династий, но не осталось даже признака какого-либо нравственного [439] влияния бывших победителей на побежденных. Если бы в природе вещей содержалась возможность обновления восточных обществ европейским духом, она выказалась бы хоть раз, хоть где-нибудь, в каком бы то ни было виде. Но история 22 веков не показывает даже признака чего-нибудь подобного. Победоносная цивилизация Европы лежала на цивилизации азиатской, как масло на воде, не сливаясь. Империи, основанные в наши дни англичанами и голландцами в Азии, имеют тот же вид внешнего господства и, по всей вероятности, будут иметь ту же участь, сколько бы ни продлилось их существование. Но призвание русского владычества может быть иное: я говорю это не гадательно. История не знает восточных обществ, обновленных и призванных к новой самостоятельной жизни Европой; но она представляет два примера полного поглощения азиатских народов европейской цивилизацией и национальностью: в Западной Азии, после македонского завоевания, и в восточной России — со времен Грозного. Греки не вытеснили побежденных, как в Америке вытесняют дикарей, однако ж, при римском владычестве Малая Азия и Сирия были уже чисто греческими землями, — значит покоренные исчезли в чужой цивилизации. В восточной России татарское дворянство обрусело, там давно уже нет высшего мусульманского класса, не существует самостоятельного мусульманского просвещения с его особыми взглядами; там остались кой-где татарские деревни, населенные простолюдинами. Надобно только сличить русского татарина с азиатским, чтобы понять, до какой степени он уже не мусульманин и не азиатец по понятиям, несмотря на сохранившийся обряд. Такое превращение сбыточно. Азиатский язычник или мусульманин не может привить к своим понятиям несродные ему идеи Запада и выработать что-либо из такого сочетания; но как человек он может понять и принять европейские духовные начала и всецело стать европейцем. При владычестве Греции и России над восточными странами происходило прямое соприкосновение масс, что много облегчало задачу. Но, кроме того, в нашей русской натуре есть, кажется, способность к этому делу, которой недостает [440] у западных европейцев. Те превосходят нас соединением свойств, нужных для заселения пустынных стран: Америка и Австралия свидетельствуют об этом; но тот же самый характер, энергический, жесткий, отстраняющий чужую опору и потому замкнутый, — который разнес испанские и английские поселения по Новому Свету, — составляет препону для сближения их с покоренными восточными народами. Испанцы умели только выгнать своих мавров, англичане проживают в Индии чуждыми пришельцами. Русские по природе своей — не особняки; они живут миром, как пчелы; в одном этом признаке достаточно выражается мягкость характера, общительность, составляющая нашу силу в покоренной азиатской стороне, если только администрация не мешает ей. Русский человек не смотрит на азиатца свысока, не презирает его, как западный европеец; он с ним настолько сжился, чтобы видеть в нем человека. Русское население, возникающее в покоренном крае Азии, становится сейчас же в самые близкие отношения к туземцам, притягивает их в свою сферу и понемногу перерабатывает в духе высшей цивилизации, высшей религии и высшей народности. Что произошло уже на берегах Волги, то может повториться и далее. За горизонтом чисто политических отношений, связывающих нас с современным восточным миром, отношений, на которых должно покуда сосредоточиваться все наше внимание, в тумане далекого будущего, мелькает истинное историческое разрешение азиатского вопроса, по крайней мере в сопредельных России странах. Такое понимание вещей не есть только философия истории, потому что она дает место практическим следствиям.

Может протечь длинный ряд веков, прежде чем выработанная историей общественная форма, со всем ее духовным складом, без остатка перельется в другую. Но в этом нет и надобности. Полтораста лет тому назад приволжская Россия была уже в сущности русской, не помнила своей самостоятельности. Где над страной станет русское просвещение, т.е. где нельзя будет выделиться из чернорабочей толпы иначе, как обрусев, там будет Россия уже навеки. Толпа долго хранит свои понятия, и еще долее — свои [441] обычаи; но когда она составляет груду развалин невозвратно протекшей, неспособной ни к какому дальнейшему развитию жизни, то в ней не заключается уже никакой силы. Если существует нравственное общение победителей с побежденными, то действительная жизнь переходит в слои населения, притянутые высшим просвещением владычествующего народа; из этих слоев, каково бы ни было их происхождение, должны постепенно развиться высшие, т.е. образованные и зажиточные, классы народа. Для таких классов, когда они заявят свое существование, европейские формы суда, администрации, всей общественной жизни станут не только пригодными, но необходимыми, расширившиеся вместе с просвещением экономические средства страны допустят более сложные учреждения; как всегда на свете, действительно нужное сделается осуществимым. Таким только постепенным ходом вещей, а не внезапной пересадкой не соответствующих делу форм можно внести просвещение в восточную страну. В то же время, если в русско-азиатском владении высший класс должен образоваться постепенно из людей обрусевших, то мы ни в каком случае не должны создавать искусственно высший класс татарский. Цель указывает на средства. Вот практические следствия.

Этим положением, естественно вытекающим из вышесказанного, заключаю ряд моих писем. Я не имел притязания писать историю последних годов Кавказской войны, которая, по сложности предмета и чрезвычайной важности своей для государства, требует обширного труда и, без сомнения, вызовет его в будущем; литература должна поставить свой памятник победителю Кавказа и храбрым войскам, с которыми он совершил это славное завоевание. Но я считал полезным представить русскому обществу, до сих пор малознакомому с Кавказом, хоть краткий очерк великого события и его прямых очевидных последствий. Я не мог осветить достаточно в этом очерке всех сторон предмета, но должен был по крайней мере указать на них, чтоб читатель мог потом, если захочет, узнать их ближе и вынести свои собственные заключения.

Текст воспроизведен по изданию: Р. А. Фадеев. 60 лет Кавказской войны. Письма с Кавказа. Записки о кавказских делах. М. ГПИБ. 2007

© текст - В. К. 1890
© сетевая версия - Тhietmar. 2016
©
OCR - Николаева Е. В. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© ГПИБ. 2007