АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ ЕРМОЛОВ. 1

(Материалы для биографии, его рассказы и переписка).

Собственноручное письмо Толя к А. П. Ермолову.

1812 г.

Вследствие письма вашего ко мне и рапорта к Светлейшему, делает армия ныне движение свое по дороге от Кременского к Вязьме. Конечно бы сделано было сие движение ранее, если бы имели мы известие о неприятеле; но к несчастью получаем мы оные в сутки только один раз и то с ленивым казаком. А как движение армии зависит от движений неприятельских, то сделайте так любезный Алексей Петрович, чтобы устроить почту от авангарда к главной квартире. Впрочем скажу вам, что 21-го армия будет близ Вязьмы, и Светлейший желает, чтобы вы недалеко от нас бы находились.

Где находитесь вы ныне? Государю хотят рапорт писать, но не знают, где вы находитесь.

Карту Смоленской губернии должен я поискать в главной квартире, ибо никто о ней не знает, и тогда пришлю оную к вам.

С истинным почтением и преданности остаюсь навсегда ваш Толь.

Письмо Н. Н. Новосильцова и А. П. Ермолову.

19-го апреля (1-го мая) 1829 г. Варшава.

Сын старого моего друга покойного Александра Михайловича Каховского, а ваш племянник полковник Каховский, прибыв на сих [566] днях в Варшаву, вручил мне ваше письмо. Приятно мне было видеть, что вы вспомнили обо мне, но еще приятнее, что не усумнились в постоянной непоколебимости моих чувствований. Так, Алексей Петрович (минуя церемониальный титул), вы не ошиблись: ни время, ни случай, ни обстоятельства, ничто не может охолодить в сердце моем ни той дружбы, ни того уважения к достоинствам и заслугам, которые когда-либо в нем впечатлелись. Из сего одного вы можете уже легко заключить о готовности моей употребить всевозможное старание к определению, при случае, на просимое место сына покойного Александра Михайловича, вашего племянника, и о том, сколь утешительно было бы для меня удовлетворить в одно время двум чувствованиям и двум обязанностями равно мне милым.

Письма А. А. Вельяминова и Ермолову. 2

1.

22-го июня 1835 г. Ставрополь.

Почтеннейший начальник, Алексей Петрович!

Будучи на водах по делам службы, получил я письмо ваше от 9-го мая, в котором вы уведомляете меня, что государь, говоря с вами о прошлогодней экспедиции моей за Кубань, заметил, что я поздно принялся за работы для устроения крепости, употребив много времени на переписку о недостатках войск и средств; и что первых я желаю излишнее преумножение, тогда как нельзя удовлетворить моих требований по той причине, что в теперешнем состоянии Кавказкий корпус составляет 1/8 всей армии, не считая даже поселенных на линии казаков.

Из этого замечания вижу, во-первых, что государь забыл порядок действий моих за Кубанью, что очень естественно, ибо слишком много у него гораздо важнейших забот, чтобы можно было помнить подобные мелочи; во-вторых, что относительно прибавления [567] войск вероятно объяснил я мысли свои не хорошо, либо переданы они государю не в настоящем виде, а ошибочно. Объясню вам в коротких словах предположение относительно прошлогодней экспедиции и действия мои.

По представлению фельдмаршала 3, государю угодно было построить укрепление при Геленджикской бухте, обратить туда торговлю и проложить прямое сообщение между Геленджиком и Кубанью, чтобы произведения прилегающей части Кавказа, Черномории и Кавказской области могли с удобностию доставляемы быть в Геленджик; а оттуда можно было бы получить то, в чем Кавказский край нуждается. Нет сомнения, что это обещает большую пользу.

В 1831 году занята Геленджикская бухта; в прошедшем году предполагалось осмотреть дорогу от Ольгинского укрепления чрез Кавказский хребет к Геленджику, построить на этой дороге одно или два укрепления, и в то же время действовать против народов, живущих между означенною дорогою и берегом Черного моря, чтобы принудить их к безусловной покорности.

Не мудрено мне было предвидеть, что при наших весьма ограниченных средствах нельзя исполнить этого в один год. Я сказал это Вольховскому при проезде его из Петербурга чрез Ставрополь; но как он объявил мне, что это есть воля государя, то мне оставалось употребить зависящие от меня усилия, чтобы выполнить как возможно больше.

В прошедшем году происходило переформирование корпуса; сверх того для действий за Кубанью некоторые войска должно было провести к Ольгинскому укреплению с нижней части Терека; другие, хотя и из ближайших мест, могли двинуться тогда только, когда на смену их придут войска из Грузии. По этим причинам предположено сосредоточить войска в Ольгинском укреплении в течение августа или даже в сентябре месяце, если обстоятельства воспрепятствуют сделать это ранее. Я успел однако же изворотиться так, что 4-го августа начал решительное движение от Ольгинского укрепления, то есть по крайней мере две недели ранее, нежели ожидать можно было.

Я знал, что на первой половине расстояния от Ольгинского укрепления к Абину есть болота чрезвычайно затруднительный. Необыкновенная засуха 1833 года облегчила мне переход через эти болота; я видел однако-же, что дороги эти потребуют очень больших работ, если не найдем удобнейшей. Как по этой причине, так и потому, что возможность перейти через Кавказ не была [568] подвержена для меня никакому сомнению, я почел за лучшее осмотреть прежде всего не найдется ли между Абином и Кубанью сообщения более удобного, нежели дорога от Ольгинского укрепления к означенной реке. Для этого, устроив на Абине вагенбург, отправился налегке к Великолагерному меновому двору, находящемуся на Кубани, верст около шестидесяти выше Ольгинского укрепления. Дорога эта оказалась в самом деле несравненно удобнее первой; но при обозрении этом встретил я такое сопротивление на каждом шагу, что невозможность отделить что-либо из отряда для действий между Геленджикскою дорогою и берегом Черного моря сделалась совершенно для меня очевидною. Я донес об этом барону Розену 4 из лагеря при Великолагерном меновом дворе от 17-го августа. Я возвратился на Абин 21-го августа. Сообразив, что для построения здесь укрепления нужно привезти с Кубани строевые материалы и средства продовольствия как для всего отряда на все время действий, так для войск, которые оставлены будут в новом укреплении; сообразив, что в осеннее время нельзя ожидать сухой погоды и хороших дорог, особливо через болота; сообразив наконец, что движение к Геленджику и обратно требует около трех недель, — я нашел необходимым свезти прежде на Абин продовольствие и материалы, для чего нужно было около полутора месяца, и потом уже идти в Геленджик. Я начал приводить это в исполнение немедленно по прибытии на Абин; а 2-го сентября донес об этом барону Розену. Прежде всего нужно было сделать съемку местоположения, на котором строить укрепление; составить планы как укрепления, так и жилым строениям; назначить линии укреплений; сделать въезд от реки к месту укрепления и приготовить сырого кирпича для внутренних крутостей бруствера, ибо дерну нет. К этим предварительным работам приступил я немедленно по возвращении на Абин от Великолагерного меновога двора: тогда же начал перевозку от Ольгинского укрепления строевых материалов и продовольствия. Для препровождения транспортов нужно было отделять значительную часть войск; один разбитый транспорт остановил бы все действия. В лагере оставалось так мало войск, что для обороны его я принужден был делать засеки. Несмотря на это, приуготовительные работы шли безостановочно. Медленнее всего шла выделка сырого кирпича. На Абине грунт земли глинистый; но глина чрезвычайно жирна и хорошего песку, необходимого для подмеси, не могли мы найти. Вы знаете, что для сырого кирпича необходима также солома. Ее должно было добывать в неприятельских аулах, а Шапсуги при появлении нашем все [569] зажигали. Наконец холодные ветры и несколько морозов в сентябре испортили несколько тысяч кирпича. Несмотря на все затруднения, 17-го сентября начали делать укрепления; и если не приступил я к этой работе прежде, то не оттого, чтобы полагал число войск недостаточным, а единственно оттого, что приготовительные работы не могли быть окончены прежде. Я представлял, что невозможно отделить что-либо из отряда для действий между дорогою к Геленджику и берегом Черного моря; но ни в одной моей бумаге не найдется ни слова о том, чтобы нельзя было исполнить остальных предположений, хотя излишества в средствах и не было. Если же, как предполагает государь, замедлил я по какой-нибудь причине приступить к работам, то укрепление не могло бы построено быть в прошедшем году. Это произошло-бы и в том случае, если бы пошел я в Геленджик, не доставив прежде на Абин как провиант, так и строевые материалы. Расчеты мои оправдались на самом деле.

Здесь мимоходом скажу вам, что принятой мною образ действий подал повод к разным толкам, которые родились в Черногории, откуда распространились кажется и далее. Черноморские паны, не понимая почему я действую так, а не иначе, начали приискивать тому причины. Одни выдумали, что я не хочу, чтобы была дорога от Геленджика к Кубани; другие, что я боюсь идти чрез горы, которые привыкли они почитать неприступными. Весьма быть может, что эти разглашения были причиною предписаний, которые получил я по этому предмету от барона Розена.

Относительно приумножения войск в Кавказском корпусе вот сущность моего мнения.

Вам известно, что государю угодно покорить горцев как возможно скорее; это очень понятно и никогда не было тайною. Многие, кажется, были спрошены о средствах достигнуть этого; в числе прочих и я. По моим расчетам есть возможность обезоружить северные покатости Кавказа в течение пяти лет; но для этого, конечно, необходимо корпус усилить значительно. Кто думает достигнуть этого теперешними средствами, тот очень ошибается. Мы совсем не в том положении на Кавказе, в каком испанцы были в Америке. Если бы кто успел покорить Кавказ в короткое время, без значительного усиления корпуса, перед тем Наполеон был бы карлик. Представляя мнение мое о покорении Кавказа, я объяснял, какой должно принять образ действий и какие нужны для этого средства. Они конечно, значительны; но и предприятие покорить Кавказ в короткое время — весьма значительно. Польстить правительство достигнуть этой цели малыми силами и малыми издержками — значило бы [570] обманывать государя. Могло бы случиться, что, основываясь на моем мнении, предприняли бы действия против горцев, в полной надежде на скорый успех. Что вышло бы из этого? Издержали бы все-таки значительные суммы, потеряли бы много времени и не достигли бы сотой доли того, чего ожидали. Какой совестный человек возьмет на себя вовлекать правительство в подобные предприятия? От государя зависит решить — позволяют ли обстоятельства и, вообще, средства империи отделить на Кавказ столько войск и денег, сколько нужно для скорого покорения горцев.

Из приказаний прошедшего и нынешнего года видно, что Государю угодно ограничиться, может быть до времени, медленным образом действий против горцев. Нет сомнения, что в этом случае не нужны такие большие средства, как для скорого покорения. Необходимо, однако же, чтобы и при медленном завоевании средства были соразмерны с предприятиями. В прошедшем году менее пяти тысяч пехоты было в отряде. Каких успехов можно было бы ожидать, если бы силы эти разделились на две части, из которых одна действовала бы между Геленджикскою дорогою и берегом Черного моря, а другая собственно по Геленджикской дороге? Чрезвычайно было бы счастливо, если бы мы потеряли из этого не более тысячи человек и достигли бы своей цели, то есть прошли бы к Геленджику и построили бы укрепление на Абине. Но этого, без особенного счастья, невозможно было ожидать. Я уже заметил, что один разбитый транспорт остановил бы все наши действия; а что значить разбить транспорта, не имеющий достаточного прикрытия? Здесь вся выгода на стороне горцев, имеющих отменную конницу. От них всегда зависит напасть на слабую часть, а слабых частей в транспорте, худо прикрытом, множество.

Итак, вы видите, что сущность мнения моего состоит в том, что силы должны быть соразмерны с предприятиями. В этом, кажется, ничего нет нового: если сил не так много, чтобы можно было действовать в одно время в разных местах, то в предприятиях необходимо наблюдать постепенность, то есть окончить сперва одно, а потом приниматься за другое. В этом также ничего нет нового. Но принимая все это, многие думают, что превосходство наше перед горцами так велико, что с горстью войск мы можем разгонять большие массы. Вот заблуждение, из которого всегда проистекали ошибочные распоряжения. Повторяю, мы здесь совсем не в том положении, в каком испанцы были в Америке. Мы имеем превосходство над горцами, но оно совсем не так велико, как многие думают. Главное превосходство наше состоит в пехоте, но и это превосходство исчезает в тех случаях, когда обстоятельства [571] вынуждают вести продолжительную перестрелку; тогда выгода на стороне горцев, которые гораздо лучше стреляют и лучше умеют пользоваться местоположением, нежели наши солдаты. Мы имеем артиллерию. Она полезна тем, что держит горцев рассеянными; но в лесистых местах выгода эта теряется; в больших горах и теснинах также; под Гимрами с трудом могли мы поставить два горные орудия, против каменной стены; крутизны гор и теснота мест вообще препятствуют пользоваться артиллериею. О коннице и говорить нечего: тут превосходство решительно на стороне горцев. Изо всего этого следует, что надо осторожно рассчитывать на превосходство наше перед горцами; должно принимать в соображение, в каких действиях превосходство может быть на нашей стороне и в каких на стороне горцев. Ожидаю, что покажется очень странным, когда получат от меня донесения, из которых увидят, что весь отряд будет в нынешнем году прикрывать движения транспортов. В европейских войнах, которые были в наше время, никогда не видели этого. В ответ на это замечание могу указать на потери, которые потерпела от наших партизанов французская армия, во время пребывания ее в Москве, хотя значительных транспортов не имела. У меня, напротив того, транспорты будут растягиваться, по крайней мере, на пятнадцать верст. Сколько нужно войск, чтобы оборонять такое расстояние против отличной конницы, которая с большою быстротою может переноситься с одного места на другое и по произволу нападать там, где слабо или где случится какая-нибудь оплошность, либо неумение офицера? В этом отношении экспедиция нынешнего года будет чрезвычайно затруднительна. Очень счастливо будет, если я избегну больших потерь. Несмотря на это, едва-ли она обратить на себя внимание, потому что в ней не будет ничего блестящего.

Я снова прошусь в отпуск, который для меня необходим. Кажется, теперь нет причины отказать, и потому надеюсь видеться с вами зимою.

P. S. Завтра отправляюсь на Кубань.

2.

10-го января 1838 г., Ставрополь.

Почтеннейший начальник, Алексей Петрович!

Письмо ваше, от 17-го декабря прошедшего года, получил я 3-го января, как подарок на Новый год. В нем много для меня любопытного. [572]

Вы почти угадали мои намерения. В предположениях ваших есть некоторые с ними несходства, но небольшие. Если бы теперь назначили меня в Грузию, на место барона Розена, то нельзя было бы не ехать; но я ни мало не желал и не желаю этого назначения. Здоровье мое слишком слабо, чтобы взять на себя эту должность. По приказаниям, которые получил я от государя, я очень видел, что ему необходимо нужно оставить меня на линии. Конечно, лучше было бы, если бы в этом случае отделили ее от Грузии, но тогда необходимо прибавить сюда войск, о чем слышать не хотят. По всему этому назначение Головина не имеет для меня больших неудобств; всякий другой из названных вами был бы гораздо для меня неприятнее. Вы мало знаете Головина; и государь, который говорил вам о нем, знает его также весьма не коротко. Головин имеет хорошую нравственность, но не всегда основательный образ мыслей. Этот недостаток, соединенный с некоторою неловкостью в обращении с подчиненными и, может быть, с излишнею иногда строгостью, вероятно был причиною ненависти к нему подчиненных, как упомянул государь в своем рассказе. Как бы то ни было, кажется, я мог бы поладить с Головиным; но я не намерен убивать последние годы жизни на Кавказе за одни комплименты. Если я получу что-нибудь существенное, то самые приличие требуют, чтобы я остался еще здесь; обстоятельства решат впоследствии, долго ли продолжится пребывание мое здесь. Но если думают удержать меня в этой должности одними комплиментами, то я уеду отсюда, кажется, скорее, нежели вы предполагаете. По моему расчету, это должно решиться в апреле или в начале мая.

Теперь скажу вам несколько слов о взводимой на меня лени. Это происходит оттого, что непременно хочется во всяком найти что-нибудь дурное. В Грузии желание это относительно ко мне очень явно. Не находя возможности опорочить того, что я сделал, остается утверждать, что я мог бы сделать больше, если бы не был ленив. Сильное расстройство в здоровье, недопускающее прежней деятельности, без сомнения, дает этому обвинению вид правдоподобия. Видя меня почти беспрестанно в делах, в самого Кракова, вы можете судить, принадлежит ли лень к отличительным моим свойствам. Может быть, вы не знаете, что принадлежите к числу людей, чрезвычайно много требующих от служащих при них. Каким же образом мог бы я удовлетворять требованиям вашим в продолжение тринадцати лет, если бы я был так ленив, как хотят меня выказать? Теперь расстройство здоровья, конечно, не допускает той деятельности, как прежде; но этому причиною не лень, а недостаток сил. Вы знаете, что я любил верховую езду, и весь [573] Кавказ изъездил верхом. Теперь для меня трудно проехать шагом десять верст, проскакать не могу ста шагов, не упавши с лошади. Неужели это от лени? Вы знаете, что я по пяти часов сиживал за делами, не вставая со стула. Теперь не могу я высидеть часа, не почувствовав лому в пояснице, в спине и в затылке. Поневоле должен я лечь. Но оставляю ли я для этого дело? Лежа выслушиваю я доклады и даю решения; лежа диктую я бумаги, которые не могут написаны быть удовлетворительно служащими при мне чиновниками. Похоже ли это на лень? Я желал бы знать, кто из министров более меня лично сам пишет и обрабатывает дела.

Государю сказано, что я не люблю гражданской части, не занимаюсь ею, и что она в большом беспорядке. В этом справедливо только то, что я действительно не люблю этой части. Находясь по гражданскому управлению в беспрестанной борьбе против беззаконий и разного рода мерзостей, проделываемых чиновниками, я не вижу в этом ничего приятного. Но это самое заставляет меня еще более заниматься делами гражданскими, чтобы прекращать, по мере возможности, беззаконные покушения чиновников. Что я занимаюсь этою частью, может свидетельствовать, между прочим, переписка моя с министром. Могут также свидетельствовать и последствия распоряжений моих. Вступив в должность, я нашел совершенный, хаос в гражданском управлении; это всем известно. Я дал делам приличный ход и постепенно привел в порядок канцелярское отправление дел по всем присутственным местам. Я остановил неправильные решения уголовных дел. Запущенные дела прежних лет, в числе многих тысяч, приведены к окончанию почти все; из них немного уже остается окончить. Дела настоящего времени оканчиваются без замедления. Недоимки по области большею частью собраны без экзекуций и насильственных мер; и если бы дела казенной палаты не были в величайшем беспорядке, против которого не имею я никаких средств, то по области давно уже не было бы ни одного рубля в недоимке. Неужели все это сделалось само собою, так что с моей стороны не нужно было никаких трудов по гражданскому управлению. Я очень желал бы, чтобы это было так; но кости мои чувствуют совсем противное. И заметьте, что я достиг всего этого безо всякого пособия от правительства. Сколько ни писал я к министру внутренних дел и к барону Розену, ни от кого не добился ни одного чиновника.

Спрошу теперь, на какие беспорядки по гражданскому управлению указывают. Были ли во все время какие-нибудь затруднения оттого, что распоряжения по какому-нибудь предмету сделаны поздно? Нет. Беспорядочно ли канцелярское отправление дел? Я нашел его в [574] совершенном беспорядке; но несмотря на тысячи затруднений, я привел его постепенно в порядок по всей области — в одном только Кизляре я не совсем еще уверен. Если под беспорядками разумеют злоупотребления чиновников, то и в этом отношении давно уже сотой доли не делается того зла, какое прежде. Несмотря на это, можно было бы винить меня, если бы я не взыскивал за такие действия, за которые законы дают возможность подвергать виновных взысканию, или сам подавал бы повод к злоупотреблениям. Но ни одного подобного случая не укажут. Очень желал бы я совершенно искоренить злоупотребления; но для этого необходимо изменить и законодательство, и нравственность людей. Может ли это от меня зависеть?

Судите из этого, основательно ли хотят представить меня ленивым. — Хорошее здоровье дало бы место большей деятельности; но скажу вам откровенно, что едва-ли уделял бы я на дела более времени, нежели при расстроенном здоровье. Так ли поступают со мною, чтобы возбуждать особенное рвение к службе? Семь уже лет нахожусь я здесь. Взгляните, много ли в это время подвинулся я по службе; сравните полученные мною награды с теми, которые даны другим. Панкратьеву за Дагестанскую экспедицию, где кроме вздору и грабежа покорных селений ничего он не сделал, дана Александровская лента, мне за действия в то же время, во всех отношениях успешные, исключая набега на Кизляр, которого без конницы не мог я отвратить, дали Белого Орла: отчего это? Оттого, что Панкратьев наглым образом лгал в своих донесениях, а я описывал дела точно так, как они происходили, не допуская ни малейших прикрас. За истребление Кази-муллы в Гимрах мне дали Александровскую ленту. Эта награда за несколько перед тем месяцев была бы значительна и могла бы польстить; но после Белого Орла, что можно было дать мне меньше? — В 1834 году поручено мне было перейти через хребет Кавказа от Кубани к Геленджику. В успехе этого предприятия чрезвычайно сомневались. Я не только исполнил его, но еще исполнил с потерею очень умеренною. А как в донесениях моих по обыкновению не было ни лжи, ни малейшего хвастовства, то меня и отблагодарили Александровскими брильянтами. Изо всего этого позволительно кажется настоящею наградою почитать одну Александровскую ленту. В Петербурге дали мне 20.000 рублей на путевые издержки. Вы знаете, что стоять эти поездки и жизнь в Петербурге, и потому не удивитесь, что я издержал далеко более. Ездил же я в Петербург не для забавы, а по делам службы. Теперь взгляните, что получил наш Долгорукий и не в такое продолжительное время. В 1826 году, приехал он в Тифлис [575] полковником, тогда как я уже был генерал-майором восемь лет и имел все ордена, которые в этом чине даются. С тех пор он достиг в генерал-лейтенанты и за исключением Александровских брильянтов имеет все те же ордена, какие я. Желаю ему и еще более; он хороший человек и против меня хорош. Но может ли служба его сравнена быть с моею? Если перебирать всех награждаемых таким образом, то подобных Долгорукову найдется не так мало. Посмотрите, что дают графу Витту, который совершенно ни на что не надобен. Здесь есть польский герой генерал-майор Фези. Он едва генерал-майор и приехал сюда уже в Анненской ленте, украшенной майоратом, который если не вдвое, то в полтора раза больше моей аренды, которую получил я уже в генерал лейтенантском чине. Фези принадлежит к числу людей, про которых говорят, что на одних подметках семи царям отслужит. В прошедшем году он послан был в Дагестан, где потерял от изнурения всех лошадей отряда, где от нелепых распоряжений имел весьма значительную потерю в людях; но как в донесениях своих лгал он бесстыдно, то ему дали Владимирскую звезду. Назначенная теперь сюда Крюкова, который покамест известен тем только, что удержал Шавли против поляков, находят нужным поталкивать вперед; я двадцать лет действую на Кавказе постоянно с успехом, меня ведут наравне с теми, которые только что вышли из числа плохих и которые на моем месте не умели бы ступить шагу. И хотят, чтобы я работал свыше сил! Но если признают во мне какие-нибудь способности, то как же не предполагают столько расчетливости, чтобы видеть, что игра не стоить свеч. Может быть считают очень важным, что я получаю здесь значительное содержание, которое действительно гораздо больше, нежели что обыкновенно дают служащим в равных со мною чинах. Но это необходимо по здешнему месту и не мало не прибавляет моего имущества. Без этого содержания не остался бы я здесь ни минуты. Чересчур глупо было бы проживать здесь последнее имение, чтобы под конец жизни остаться без пропитания.

Много написал я вам о себе: должно наконец сказать кой что и о сказанном вам комплименте. — Кажется вы обязаны этим барону Розену, который для оправдания дражайшего зятя в жидовских его по полку злоупотреблениях, давно разглашает, что подобный в полках заведения разрешены во время вашего управлении. Напрасно было бы распространяться, как допущенные вами хозяйственные в полках заведения мало похожи на те злоупотребления, которые найдены у князя Дадиана, вы лучше меня это знаете. И едва-ли подобные найдутся в других полках. В дивизии Фролова, как говорят, значительных [576] беспорядков в полках нет, хотя у него совершенно связаны были руки. Он кажется удален от дивизии безвинно. Васильчиков, писавший о ней, основался на одних слухах. Это говорил проезжавший здесь флигель-адъютант Орлов-Денисов и полковник барон Врангель. Говорить, что Катенин писал уже об этом. Вам не мешает при случае объяснить, что напрасно приписывают вам допущение в полках злоупотреблений.

Насилу дописал, и с большим трудом. — Болезнь моя не прекращается. Не знаю, что из этого выйдет.

Письма Н. Н. Муравьева к А. П. Ермолову.

1.

19 июня 1847 г. с. Скозняково.

На днях был я обрадован получением вашего письма. Если б мне была возможность отвечать в то же время, как я читал строки ваши, то в письме моем выразилось бы все удовольствие, которое вы мне доставили. Я бы мысленно перенесся в уединенный кабинет ваш, где вы удостоивали меня беседы вашей, и слова мои вполне бы изобразили чувства. Но, проходит день, другой — примешься писать тогда, как мысли развлечены другими предметами, и те, которые в голову придут несколько раз, изменяются прежде, чем поверишь их бумаге.

Вы знаете, сколько мне лестно расположение ваше; вы уверены, что я не опасаюсь быть с вами откровенным, вы заметили, может быть, что я со вниманием вслушиваюсь даже в выразительные шутки ваши насчет странностей, коих я не чужд, стараюсь в речах ваших угадать о себе то, чего не услышу от других. При сем изложении чувств моих и признательности я приношу вам еще выражение того беспредельного уважения, которое привык иметь к вам, как к бывшему начальнику моему и наставнику в службе, как лицу, приобретшему подобное же уважение от всех наших соотчичей.

Простите за предисловие или посмейтесь ему — и то и другое готов от вас принять, но для меня была необходимость пред вами выразиться. За сим желал бы я дать письму сему какую-либо степень занимательности для вас; но у нас что, кроме урожаев, до коих вам дела нет? Об этом предмете скажу только, что у меня они хороши и обещают обильную жатву, если не сгубят их ежедневные ливни, сопровождаемые жестокими бурями, а иногда и градом. [577]

Предстоящая зима не представляет для меня ничего приятного, пребывание в Москве будет для меня горькое, и я располагаю провести там только несколько дней, именно потому, что вас так не будет. В беседе вашей забывал я все хлопоты и неудовольствия, осаждавшие меня в течение дня. Теперь этой отрады у меня не будет. Поезжайте за границу; не скажу с вами, что сею поездкою совершите последнюю прогулку в жизни вашей, и теперь же припомню вам сказанные вами слова, перед выездом моим из Москвы: «Не умру, не побывав у тебя в деревне». Вполне одобряю предположено ваше побывать за границею; это придаст вам силы и здоровья — вам следует еще долго жить.

Что скажу о Грузии? Брат Андрей, недавно выехавший оттуда, миновал меня, пробравшись в Москву через Керчь и Киев. Вы вероятно увидите его в Москве и, конечно, извлечете какие-либо занимательные сведения о происходящем там — если не на поприще военном, то по крайней мере на поприще духовном, часто неразлучном с гражданским. Я уже давно слышал о предполагаемой в Дагестане большой экспедиции, но не знал направления оной. Пока там тихо, если не принимать в счет стычек с горцами в Чечне, куда они кажется спускаются с пушками. По газетам видно, что между тем в Грузии занимаются истреблением саранчи, коей урон значителен. Я в сем деле не опытен и не желаю приобресть этой опытности при мирных занятиях моих; и думается, что сила человеческая немощна подавить бедствии такого рода, причем появления оного, как и исчезание — почти тайна. Биться же с саранчою, по мнению моему, все то же, как лечить наружные припадки болезни, не касаясь ее основания. Это удается только с одною лихорадкою.

Как я от войны с горцами попал на расправу с саранчею, того не знаю, но перенесясь опять к первому предмету, скажу мнение свое, что экспедиция в Тилитль и несколько еще подобных — если б они все имели такой же несчастный исход, как экспедиция в Дарго — потрясут наконец не только Шамиля, но и самый дух повинующихся ему народов. Сказывают, что между горцами много калек, лишившихся членов своих в делах против нас. Бедность, стеснение, лишение пастбищных мест, следственно и скота, неотступная настойчивость, с которою мы усиливаемся их покорить, и неистощимое терпение всех и каждого из подвизающихся к тому от старшего до младшего — все это неминуемо доведет их до крайности, и они же выдадут нам Шамиля. Конечно, в сторону дороговизна такого приобретения; но в делах подобного объема не так, как в частных, не каждая трата капитала вскоре возвращается. [578]

О предположенном назначении графа Киселева, вместо князя Воронцова, я слышал прошедшею зимою, еще до отъезда моего в Петербурга, и, кажется, говорил вам о том. В пользу графа Киселева то, что он не опасается наряду с иными окружать себя умными людьми. Впрочем, в избрании сослуживцев или подчиненных своих каждый руководствуется своими собственными видами, от других скрытыми.

Жена поручила мне благодарить вас за воспоминание о ней и свидетельствует вам свое глубочайшее почтение. С моей стороны, при пожелании вам здравья, повторяя начальный выражения письма моего, имею честь пребывать и проч.

2.

30 сентября 1855 г. л. при Чифтлигае.

Порадуйтесь, Клавдий 5— кавалер Георгия по представлению генерала Базина и утверждению думы. Говорил я в представляющим, и утверждающим, что никому, кто бы он ни был, не покровительствую в сем деле, и потому крест сей решен без моего покровительства, а по заслуге, сыном вашим оказанной, что вас тем более должно утешать. Сегодня он дежурный и с крестом в петлице.

Теперь о Карсе. Карс не взят, но, сколько нам известно, агонизирует. Я знаю, что вы были того мнения, чтобы не штурмовать, это был и мой первый план действий, но обстоятельства переменились, а потому и план мой изменился. Турки высадились в Батуме в Трапезунте и приступили к разработыванию дорог через Аджару. Мне надобно было поскорее кончить с Карсом, чтобы иметь силы свои свободными для действия, куда бы надобность потребовала. Тут подошло известие о занятии союзниками Севастополя; надобно было хотя сколько-нибудь покрыть сию утрату. Войска давно уже горели нетерпением атаковать крепость. С мнением этим согласовались и начальники их. Штурм по ходу дела был необходим, в чем я и теперь убежден. Условия к успеху, строго взвешенные, гласили в нашу пользу. Дело началось блистательным образом: с самого начала захватили в передовых укреплениях 23 орудия, но, по несчастию, в одно почти время поражены были начальники трех штурмовых колонн (их было четыре), и части их, лишившиеся единства и [579] распоряжения, раз строились. На двух пунктах приступы были отражены, на двух войска удержались, метались вперед, но теряя много людей, не могли среди перекрестных огней одолеть предстоявших препятствий. Видя потерю людей и малый успех от подсылаемых мною подкреплений, которые не удерживали более строя, я приказал отступить. Мы вывезли оттуда 4 орудия, прочие заклепали или сбросили с кручи, и 14 знамен и значков. Пришедши в лагерь, обложили по-прежнему крепость, коей гарнизон ожидал на другой день ухода нашего. Я остался в том же лагере, начал строить землянки и припасать фураж, что озадачивает турок. Теперь дело на терпенье идет. Карские жители поистине бедствуют от голода, но гарнизон еще продовольствуется половинною долею хлеба. Побеги стали снова показываться; боятся нового приступа, голода и холеры, которая в Карсе свирепствует. Многочисленная конница Анатолийской армии в течение лета вся истреблена, орудия без лошадей, люди нуждаются в одежде и обуви, не говоря о продовольствии. Омар-паша из Батума еще не трогался.

Вот и все известия наши. Извините дурное писание мое, переписать письма не имею времени. Я получить письмо ваше, посланное с флигель-адъютантом Чертковым. Трогательно для меня постоянное расположение ваше, когда я его заслужил и когда заслужу!

Больно мне было узнать, что вы опять захворали, но с удовольствием заметил опять твердость почерка вашего, который стал было слабеть в последнюю болезнь вашу.

Мы, с Божьей помощью, надеемся здесь управиться, но более озабочивают меня крымские дела. Достиг я отвлечения сих оттуда, чего домогался, но видно мало дали эти отвлечения помощи нашим. Был бы план действий военных и административных, тогда бы дело могло еще поправиться, если не вдруг, то со временем.

Желаю вам здравия и утешения. Примите уверение глубочайшего уважения: и преданности, с коими в век останусь вашего высокопревосходительства покорным слугою Николай Муравьев.

3.

19 ноября 1859 г. с