СНЕСАРЕВ А. Е.

СВЯТОЙ ГОРОД ИНДИИ

Побывать в Индии и не видать Бенареса, ее древнейшего и священнейшего города, считается у туристов большим упущением! Бенарес — это столица индуизма (религия Индии), для благочестивого брахмана он то же, что Мекка для магометанина, Лхасса — для буддистов, Иерусалим — для христиан... Но по сравнению с этими молодыми колыбелями религий Бенарес является глубоким стариком... Двадцать пять столетий назад Будда проповедовал здесь свою первую проповедь; однако и в этот столь далекий момент Бенарес нес на своих плечах уже много веков прожитой жизни. Согласно народным преданиям, Соломон получал своих «обезьян и павлинов» из Бенареса... животные и поныне в большом почете в индусских храмах города. Фергюссон, исследователь архитектуры Индии, категорически утверждает, что «брахманы вед возжигали свои алтари, почитали солнце и другие элементы на месте современного Бенареса уже 4 тыс. лет тому назад»... Так длителен и устойчив основной лик Бенареса как религиозного центра многомиллионной массы... Город и теперь сохраняет свою притягательную силу; ежегодно в нем пребывает богомольцев не менее 200 тыс., а во время затмений собирается одновременно до полумиллиона...

Печать нашего индустриального времени мало-помалу накладывается и на благочестивый Бенарес. В наши дни он представляет из себя очень крупный распределительный центр торговли и особенно славен изготовлением орнаментных бронзовых изделий, широко расходящихся по Европе и Америке, а также своими шелками, шалями, вышивками, а особенно своими разнометальными и разнообъемными, дорогими и дешевыми идолами. Эти образы от величины в наперсток до величины, много превосходящей человеческие размеры, широко расходятся по Индии, заполняя храмы, часовни, дворцы богачей, проникая в лачугу бедняка... По сравнению с другими городами Индии Бенарес находится в периоде упадка; его население постепенно убывает; еще недавно по величине населения он стоял на пятом месте, теперь он стоит на четырнадцатом. [246]

Бенарес, несомненно, один из наиболее красочных городов; Индии. Он расположен в изгибе Ганга вдоль возвышенного» хребта, поднимающегося на 100 футов над водою. Если смотреть на него с реки, он представляет собою панораму дворцов, храмов и мечетей, увенчанных крышами, башенками, минаретами. Эта сказочная панорама тянется по хребту на протяжении 5 верст. От нее к реке спускаются каменные лестницы (гаты), прерываемые широкими площадками, на которых построены изящные индусские часовни, купальни и кафедры для проповедников. Длинные мостики проложены в реку, на них лежат больные, поддерживаемые родственниками и готовые погрузиться в целебные воды священной реки... Гаты, площадки и мостики кишат пилигримами, пришедшими со всех углов Индии; обычно они разбросаны отдельными группами: одни сидят под огромным соломенным зонтиком, другие жмутся к ногам проповедника, ловя открытыми ртами каждый звук его проповеди; по лестницам непрерывное топтание ног вверх и вниз; одни купаются в реке, другие сохнут на лестницах, полуприкрытые лохмотьями... Среди богомольцев шныряют аскеты разных видов или стоят в каких-либо окаменелых позах, благоговейно рассматриваемые богомольцами; тут же лениво протискиваются сквозь толпу жирные быки, набалованное животное сует свою морду в лавку фруктовщика, в корзинку с зеленью, бесцеремонно толкает прохожих, и горе тому безбожнику, который обидит священное животное Шивы: его могут растерзать. Над головами причудливой и пестрой толпы кружатся вороны, ястребы, голуби и попугаи...

Старики и старухи, особенно последние, являются типичной фигурой среди многочисленной толпы пилигримов; их вы всегда найдете в Бенаресе в огромном количестве; многие из них давно покинули свои семьи, где-то за много тысяч верст отсюда, чтобы никогда больше не вернуться в родные углы: они радостно ждут того недалекого момента, когда на берегах реки будет сожжено их дряхлое тело и когда священный Ганг, куда бросят их останки, понесет их на своих волнах до темных вод океана. Таково страстное желание каждого индуса!

Многовековая история Бенареса, пропитанная всегда ярким религиозным колоритом, представляла собою непрерывную смену форм богопочитания... Как отражение последнего, город вместил в себе в разные эпохи своей жизни разные культы и разные храмы... Когда-то здесь процветал буддизм, но это было давно, и ныне в самом Бенаресе мы почти не находим следов «кроткой религии» Сакья Муни... Ислам вступил насильственно на территорию Северной Индии и произвел на ней несказанные крушения... Ярким и гордым пережитком этого религиозного деспотизма является мечеть Ауренгзеба, минареты которой и поныне господствуют над всеми храмами города, как того и хотел «Иван Грозный Индии»... Но время шло, военная сила пришельцев ослабла, а с нею ослабли и шансы [247] насильственного привития ислама... Успокоенный Бенарес вернулся в лоно индуизма, к своим старым богам; и ныне его называют городом Шивы по преимуществу... 1500 индусских храмов и часовен наполняют Бенарес и его ближайшие окрестности.

Но нужно побывать лично в Бенаресе, чтобы понять и прочувствовать его интимную и болезненно-нервную физиономию. Для книжного изложения она неуловима. Мне пришлось быть в Индии много лет тому назад и провести один из декабрьских дней в городе Шивы. Дальнейшие строки расскажут о моих переживаниях. Я прибыл в город ранним утром, когда улицы, храмы и часовни были еще пустынны и в них видны лишь редкие фигуры, спешившие с деловым видом в разных направлениях. Ранние подметальщики и чистильщики готовили город для дневных торжеств и церемоний. Молодой индус, мой проводник и переводчик, предложил мне взять лодку и переехать на противоположный городу берег Ганга. Это была низкая песчаная коса, покрытая раковинами и влажная от утренней росы. Проводник, как и все проводники, трещал без умолку, с языка срывались названия лестниц — Манипараника, Непальская, Дасасамендх, Царская, Кедарская, мелькали названия храмов, дворцов, имена раджей, но я мало слушал эту болтовню, да и с трудом понял бы забавно ломаный английский язык, перемешанный с непонятными мне туземными словами. Я был властно прикован к нагорной стороне седой реки и не мог оторваться от сказочно красивого и сейчас тихого города, заставлявшего в течение тысячелетий трепетать надеждами, экстазом и ужасом миллионные сердца людей... безумцев, фанатиков, больных, а по складу их жизни глубоко несчастных детей Индии... Над городом висел голубовато-серый туман, слегка колыхаясь, и куда-то уплывал... Высоко заострились под самое синее небо два минарета мечети Ауренгзеба, господствуя над городом; место Золотого храма — Бишешвар — святая святых Индии, на общей панораме города выделялось большим позолоченным пятном...

Широкая река настолько уединила нас от города, что до нас с той стороны не долетало ни одного звука... Кругом было совершенно тихо, слабый плеск крошечных волн реки, набегавших на плоский берег, давал ничтожную пищу для слуха...

При взгляде на Бенарес невольно как-то припоминался наш Киев и сама собою напрашивалась аналогия... Только южное солнце было много ярче да краски резче и импозантнее...

Что создает эти религиозные центры? Почему люди толпами стремятся сюда именно, а не в другие места? Красота пейзажа, контраст высокого берега и тихой мутной реки, какая-то на всем лежащая печать уюта и покоя... Не они ли главным образом создавали повышенное настроение массы, которое потом руководителями было оформлено и использовано?..

«Саиб, вы меня не слушаете, — перебил мои мысли голос переводчика. — Вы все одинаковы. Сколько вам ни описывай гаты, [248] дворцы, храмы, вы смотрите куда-то вверх и думаете что-то свое... Может быть, вас это больше заинтересует?» Он указал рукой влево. По направлению ее я увидел на левом берегу реки, в пункте ее крутого поворота к Бенаресу, какую-то изящную постройку мусульманского типа... Это было что-то вроде небольшого мавзолея, мрамор которого ярко выделялся своей белизной под лучами восходящего солнца... Но, увидя мой взор, индус понизил свой указательный палец, направив его в изгиб Ганга, в самую воду... И я увидел плывущий труп, едва уловимый на желтой поверхности воды... Трупы, плывущие по Гангу, были обычным явлением, и мне не приходило в голову высказывать свое негодование или ужас при виде многовекового обычая... Но этот труп был особенный; он плыл как живой, то ныряя в воду, то переворачиваясь из одной позы в другую... Я был в недоумении, мой проводник иронически улыбался...

«Подождите, он подплывет ближе, и вы поймете». Труп приближался, и я начал мало-помалу различать, что он был не один. Его сопровождала стая черепах, огромных, жирных и неуклюжих в процессе кормежки остатками мяса на жидком костяке; животные заставляли труп то нырять, то вздрагивать, то переворачиваться... Часть черепах суетилась около трупа, откусывая куски мяса, часть, успевшая, по-видимому, насытиться, играла на просторе вокруг трупа, но пока его еще не покидала... Что-то было не то гадливое, не то жуткое в этом пиршестве животных над останками полусожженного бедняка... Я готов был швырнуть в черепах камнем и пробовал найти его. Переводчик понял меня и предупреждающе покачал головой. В его немом жесте я прочитал: «Не делайте этого, не беспокойте животных и не нарушайте священного момента в жизни человека...» Лицо моего спутника было серьезно. Тяжелая картина человеческого недомыслия ему рисовалась, вероятно, в рамках торжественного, полного тайны акта. Мы стояли с ним, очевидно, на разных полюсах и переживаний и понимания, разделенные целой пропастью...

Но солнце поднялось уже четверти на две над горизонтом, становилось тепло. Бенарес мало-помалу оживал, и теперь весь берег был унизан белыми фигурами. Пора было сесть в. лодку и возвратиться в город. Шум, гам, крики, толкотня — всюду чувственные нервоз и истерика сразу начинали на вас действовать какою-то тяжестью, привитием какого-то испуга- Какие-то нервные волны пропитывали многотысячную массу, и ее многогранные скорби, мольбы и надежды кучно теснились в ваше сознание, будоража ваши нервы и мучительно потрясая ваше воображение... Вы чувствовали себя в огромнейшем доме сумасшедших, где вы одни оставались пока еще в норме, но где вы опасно блуждали у самого порога человеческого безумия ... Я скоро понял, что постичь Бенарес в целом для меня не представлялось возможным, и не по одному только условию времени... Провести длинный ряд часов в этом котле [249] многоликой нервозности для меня было бы слишком тяжким и ненужным подвигом. Я решил ограничиться посещением Золотого храма, но в нем по возможности проникнуть всюду.

Длинная людская очередь, непрерывно двигавшаяся в одном направлении, сама указывала путь к величайшей святыне Индии. Мы присоединились к людскому потоку и с ним механически зашагали в нужную сторону... Золотой храм сравнительно небольшое здание квадратного основания, покрытое золотой крышей. Над каждым углом имеется купол, середина венчается куполом больших размеров. Все покрыто золотом, подарком Ранжит Сингха, основателя сикхской империи. Внутренность Золотого храма состоит из сложного ряда небольших комнат, каждой из них присущ свой ритуал и, по-видимому, свое божество, или, точнее, та или иная разновидность Шивы. Его эмблему — лингу — я видел во всех углах.

Незадолго перед входом во двор храма я увидел влево от себя на возвышении в промежутке между домами — или, может быть, то была расщелина в скале — фигуру старика, укутанного во все белое и устремившего свой острый, как мне показалось, взор в какую-то определенную точку. Массивная, неподвижно сидящая фигура, красиво посаженная голова с длинной белой бородой, фанатически упорный, сжигающий взор отражали в себе что-то непокорное, упрямое, высоко поднимающееся над суетой и скорбями той разношерстной толпы, в рядах которой мы шествовали... Хотелось внимательнее приглядеться к старику, но толпа теснила нас вперед, и пришлось покинуть оригинальную картину.

Мы вошли во двор храма... Я не сумел бы описать толпу, в рядах которой мы шли... Она была слишком разнообразна, чтобы ее можно было охватить в целом; отдельные слишком внушительные экземпляры — какой-либо экстравагантный больной, явно сумасшедший, тяжелый паралитик, трясущаяся кликуша, яркий в своих лохмотьях и грязи факир — слишком останавливали на себе внимание и отвлекали вас от общей картины... Я припоминаю многих больных — слепых, хромых, изломанных, скелетоподобных, ползущих, несомых, ведомых под руки; я помню много жестов, конвульсий, нервного шепота, вздохов, вскриков, слез... Это была толпа, подвижная, как ртуть. Экзальтированная, в этот момент, несомненно, сплошь глубоко больная... Я выделил в ней поразительное преобладание женщин, может быть, на две трети общей массы; я никогда не забуду многие сотни трепетных глаз — или воспаленно сухих, или затуманенных влагой, чаще полураскрытых, нервно устремленных вперед...

Мы начали шествовать по комнатам храма, подталкивая Друг друга... Путеводители по Индии утверждают, что в самый храм могут войти только правоверные индусы, а иные посетители должны ограничиться входами или двором. Я ходил всюду как органичный кусок того подвижного коллектива, который [250] насильственно таскал меня всюду за собой. В этой сутолоке, среди людского гама и полнейшей анархии, казалось, не было ни общего дирижерства, ни вообще каких-либо распорядчиков. Масса под общим импульсом двигаться шла вперед, как течет река, ища в рельефе наклона, пока не натыкалась на преграду, от которой поворачивала в другую сторону. После ряда остановок и зигзагов ее напором сзади вынесли к выходу из храма. Мой проводник пытался мне что-то объяснить, но приводимые им церковные детали мало мне были интересны и еще менее понятны... Мое внимание властно брала толпа, а все другое лишь мелькало мимо. Были интересны молящиеся люди, но не объекты моления. Я смутно помню, что я видел на дворе, пока моя восприимчивость еще была свежа, я отметил ряд каменных призм, иногда округленных, политых маслом или, быть может, водой и увенчанных цветами. Цветы лежали и у подножия... Я помню небольшую комнату с квадратным возвышением посредине, заполнившим почти все пространство — между стенами комнаты и частоколом веранды оставался лишь небольшой коридорчик... На веранде что-то делали брахманы, двигаясь среди двух (а может быть, трех) откормленных, холеных и белых быков. На меня это сообщничество очень жирных священнослужителей и сытых богов произвело впечатление сытости и добродушного лукавства. Это был отдых для моих взбудораженных нервов. Говорят, что при выполнении быками их физических обязанностей происходят дикие сцены или умывания (а то и питья), или вымазывания со стороны молящихся, в зависимости от материала... Правда ли, не знаю: поведение быков лишало меня возможности подкрепить или опровергнуть соответствующие рассказы...

Наконец, я помню особо священный алтарь... Он мне врезался в память благодаря тем сложным манипуляциям, которые я с моим проводником попутно должен был выполнять. В какой-то из полутемных комнат мне пришлось разуться, затем по коврам или циновкам проползти или проследовать на четвереньках до висевшей впереди занавески... Она отдергивалась, и царивший до сих пор полумрак сменился своеобразным светом от целого ряда светильников, которые до того скрывались за густой занавесью... Это был хорошо рассчитанный момент: таинственный свет, сменивший внезапно темноту, должен был довести до исступления и без того расшатанные нервы... Какие-то фигурки стояли вдоль стены, над ними главенствовала фигура идола, занимавшая середину... В памяти заострилось впечатление чего-то уродливого, страшного, вздрагивающего под трепетным огнем светильников.

Толпа, столь приковавшая к себе мое внимание, оттеснила от моего наблюдения тех руководителей, которые одни разбирались во всем происходящем и одни извлекали из нее нужную для них выгоду. Я почти не приметил ни брахманов, ни более скромных служителей храма. Я, как и другие, посещал [251] закоулки храма, конечно, не даром. Своему проводнику я дал наряд давать деньги там, где иначе нельзя пройти, и давать минимальную сумму. Как это делалось, где и сколько я истратил, я теперь не помню...

Совершенно разбитый, с больной головой, я был выжат толпой из каких-то последних ворот, лучи солнца в первый момент до боли ослепили мне глаза... У меня было впечатление, как будто меня швыряли в какую-то темную пропасть, но из нее очень быстро вырвали назад к свету. Однако часы не совпадали с моими впечатлениями: они показывали, что в указанной суматохе я пробыл около трех часов...

После ряда закоулков мы попали на старую дорогу. Я вспомнил белого старика и взглянул в его сторону. Он сидел в той же неподвижной позе, и взор его по-старому был упорен и устремлен в одну точку... Солнце обливало его своими лучами и должно было причинять ему немалые страдания.

Я обратился к проводнику:

«Долго еще старик просидит на своем месте... прошло не менее трех часов?»

«Как трех часов? Я, сколько себя помню, а мне 19 лет, вижу каждый день старика на том же месте и в том же самом положении... Люди говорят, что он сел в этой позе задолго до моего рождения... Значит, сидит, может быть, тридцать, а, может быть, и все сорок лет...»

Мне почему-то показалось неудобным стоять на месте, назойливо рассматривая старика... Я поторопился пройти мимо.

Фигура старика жива в моем воображении и сейчас, хотя прошло много лет. Не сидит ли он и поныне? А ведь существуют какие-то мотивы для этого непостижимого акта... Всякое безумие должно иметь свою логику...

Золотой храм — сердце Бенареса, и я видел это сердце. Чтобы округлить пережитые впечатления, я спустился к гатам Бенареса, прошел по помостам и посмотрел на религиозные купания, сожжение трупов, отталкивание полусожженных тел в воду, посидел среди толпы, слушавшей проповедника... Словом, ближе взглянул на те бытовые пейзажи Бенареса, которые так характерны для этого религиозного центра. Факиры сновали среди куч народа — грязные, вымазанные пеплом, с серо-желтыми прядями волос, обвивавшихся наподобие змей вокруг головы, со взором маньяка, от них несло несказанным зловонием. Страшно подумать, что эти патентованные бездельники до последних дней не потеряли в глазах толпы известной доли почета и что не одна бездетная индуска готова отдаться этому грязному шарлатану в фанатической надежде получить наследника... На лодках, площадках, на лестницах также видны были фигуры факиров в каких-либо окаменелых, неподвижных позах... Я помню отчетливо одного, стоявшего на краю лодки с поднятой правой рукой... по свидетельству проводника, он стоит на краю лодки немалое число лет. [252]

С меня было довольно. Я окончательно устал и готов был возвратиться в гостиницу, но проводник настоял на посещении храма, посвященного богу Гануману, т. е. обезьяне. Мы пришли в небольшую сравнительно комнату, наполненную одним двумя десятками обезьян. Живые и суетливые боги ничем не выделялись среди своих собратий любого из зоологических садов Европы. Помещение показалось мне грязным, воздух был тяжелый... Храм, по-видимому, был в состоянии упадка, обезьяны производили впечатление худых и запущенных; я прочитал голод в их просящих, нервных глазах... предо мною были сумерки богов.

Через несколько часов поезд увозил меня по направлению к Калькутте... Общее впечатление было смутное и сложное, картины виденного проходили в сознании беспорядочно и болезненно... но настойчивее вставали два образа — величественный старик в белом и худой труп бедняка, плывущий по священным водам Ганга.

Мусафир

Архив востоковедов ЛО ИВАН СССР, ф. 115, оп. 1, ед. хр. 66.

Текст воспроизведен по изданию: Русские путешественники в Индии XIX - начало XX вв. Документы и материалы. М. Наука. 1990

© текст - Снесарева Е. А. 1990
© сетевая версия - Тhietmar. 2014
©
OCR - Станкевич К. 2014
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Наука. 1990